— Не все же врут…

— А если все?

— Это невозможно, как хотите.

— За границею, батюшка, все возможно. Я не против Патти; сам был на первом ее представлении и могу сказать, что она просто волшебница. Но все-таки наша публика ведет себя без всякого чувства собственного достоинства. За то же и получила то, чего заслуживает…

— А что такое?

— Да как же, батюшка, скандал, просто скандал! Вообразите себе: при выходе из театра собралась огромная толпа у ее кареты. Выходит она, садится, ей аплодируют, но она прошла в карету, едва кивнув головою; а муж ее… запирая за собою дверцы, начинает вдруг раскланиваться с публикою! Как вам это понравится? Черт знает, что такое! Точно будто собрались для него.

— Да, у нас есть странности.

— Татары мы, батюшка, татары во фраках, вот что! Эй, подайте мне шубу!

Несколько человек лакеев, подобострастно слушавших грозного и величественного оратора, бросились за его шубою…

Все это говорил не какой-нибудь прощалыга, а человек, который в ресторане Дюссо — свой, что можно было заметить по лицам прислуги. А знаете ли вы, что значит быть в ресторане Дюссо своим человеком? Это значит, что вы имеете какой-нибудь титул и непременно туго набитый карман, из которого бросаете, не считая. Это значит, что у вас есть ложа в опере, свой экипаж, своя метресса, свой палац. Одним словом, это значит, что вы принадлежите к тому обществу, которое называют «doréе» [Золотое — Франц.]. У Дюссо нельзя съесть на четвертак и потом, стоя на крыльце, ковырять в зубах с таким видом, как будто вы съели на сто рублей. Нельзя это потому, во-первых, что за четвертак вы там ничего и не получите, так как небольшой кусок самого неудобоваримого бифштекса стоит уже 90 к., а, во-вторых, потому, что по вашему лицу прислуга сейчас увидит, с кем имеет дело. Из этого ясно, что всякий свой человек у Дюссо непременно золотой человек во всех смыслах этого слова. Мы говорим это все к тому, что хотя приведенное выше мнение неизвестного господина не совсем ударяет в такт нашей золотой публике, но, как мнение человека, который сам золотой, имеет некоторое отрадное значение. Если не всякое мнение бывает кстати, то не всегда оно лишено остроумия. Одну девушку лет пяти-шести спросила учительница в школе:

— Знаете ли вы, что сделали евреи, когда перешли Чермное море?

Девочка задумалась; потом глаза ее заблестели, она оживилась и всею наружностью выразила, что для себя разрешила этот вопрос.

— Они стали сушиться! — ответила она.

Предполагаемое авторство Н. С. Лескова. 1869 год.

С.-ПЕТЕРБУРГ. 18 ЯНВАРЯ

Волки в России. — Их влияние на историю России. — Экономическое значение волков. — Как распорядились с волками в Пруссии при помощи войска. — Как относятся к этому делу наши волки. — Двуногие волки — ростовщики. — Отчего конкуренция не уменьшила, а увеличила взимаемый ими процент. — Усердие екатеринославской казенной палаты, простирающееся даже на тот свет. — Давление на Петербург г-жи Патти. — Анекдот.

Россию решительно одолевают волки; не те волки, под которыми в застольных торжественных речах разумеют обыкновенно хищных иностранцев, но волки настоящие, из которых каждый бегает на четырех ногах и носит пушистый хвост, если только этот хвост не отгрызен в какой-нибудь баталии с камрадами. Эти волки (canis vulpus) одолевают Россию, начиная от стран, где солнце не заходит по шести месяцев, до пламенной Колхиды и от балтийских бурных волн по всему протяжению двенадцати тысяч верст до Тихого океана. Иногда волки ходят в одиночку, в грустном раздумье о суете мира сего, иногда же, и это чаще, собираются в стада по нескольку десятков штук. В обоих случаях они страдают болезнью голода и всю свою жизнь хлопочут об исцелении от нее. Не исправляя никакой службы у человека — ни гражданской, ни военной, — эти волки совокупно с иностранцами поедают в России все, что есть в ней более вкусного и дорогого, как-то: телят, баранов, свиней, коров, лошадей, а иногда даже и детей, не упомянутых сейчас животных, а человеческих детей, будущих граждан, может быть, даже великих… Это последнее обстоятельство особенно важно, так как от него зависит иногда судьба целого государства. Мы очень равнодушно читаем в газетах известия о том, что в какой-нибудь Замухранской губернии, Бутырского уезда, в селе Переверзеве волки съели двухлетнего ребенка крестьянина Максима Дырки, и в своем великоумии, приведя на память цифры политической экономии, рассчитываем, что такая потеря на 70 миллионов жителей — совершенно ничтожна. Иной даже подумает про себя: экая беда, что каким-то грязным мальчишкою стало меньше! Так-то так, но… что бы было, если бы волки съели, например, хоть Минина, когда он был еще в колыбели, или если бы они обглодали Ломоносова, когда он бежал пешком по морозу в Москву учиться? В первом случае пан Струсь задал бы нам, наверно, порядочную трепку, а во втором мы не имели бы теперь Академии наук, которая в течение ста лет приносила такую обильную пользу нашим приятелям немцам. Из этих двух примеров ясно видно, что волкам не следует дозволять съедать человеческих детей, хотя бы даже грязных, а предложить им взамен того суп à la tortue [Черепаховый — 4] или бифштекс от Дюссо, не совсем пригодный для человеческого пищеварения. Положим, этот бифштекс стоит довольно дорого, что-то около рубля, но ведь, как хотите, а Минин и Ломоносов стоили дороже, так что мы все-таки останемся в барышах.

В Англии, как известно, волки уже давно истреблены охотниками. Говорят, будто англичанам это было легко сделать, потому что Англия есть остров среди океана, так что волкам некуда было прятаться на время охоты. Отчасти это справедливо, хотя не совсем. Пруссия, например, совсем не остров, а там волки истреблены так же начисто, как и в Англии, и если заходят туда, то единственно из России, где еще осталось им самое привольное житье. Один бедный чиновник не на шутку высказывал нам свое сожаление о том, что не родился волком, «потому что, — говорил он, — тогда бы я всегда питался мясом, которое теперь вкушаю едва ли десяток раз в году». Но… положим, что все на свете для чего-нибудь да создано, следовательно, и волки в администрации природы имеют какой-нибудь чин и определенную должность (без жалования, взамен которого получают право собирать взятки натурой), однако человек, изобретший гласные кассы ссуд и трансатлантический телеграф, не придумал еще, на какую потребу ему годен волк. А потому и постановлено вообще и везде: истреблять волков всеми мерами (для устрашения врагов и в назидание жадным детям). Спрашивается: отчего же у нас волки не истребляются? Потому ли, что Россия велика и обильна бифштексами, или потому, что наши нравы не приучены к порядку? Это неизвестно, но только народ русский откармливает волков на всем протяжении своего отечества.

Обратимся к политической экономии и сделаем такого рода расчеты: если на каждую квадратную милю нашего милого отечества положить только по одному волку, то выйдет всего около 400 000 волков, бегающих без ошейников по России. Если положим, что каждому волку нужно только пять фунтов мяса в сутки, то в год он съест более 45 пудов, а все они вместе съедят 18 миллионов пудов в год чистого мяса, без костей. Мясники в Петербурге продают нам мясо от 8 до 20 к. фунт; мы же положим средним числом фунт мяса только в 10 к., значит, пуд в 4 руб., — следовательно, волки съедают у нас ежегодно на 72 000 000 руб. сер<ебром>! Мы считали очень скромно, как число всех волков, как их ежедневную порцию, так и цену мяса. Если вам этот расчет покажется все-таки великим, то уменьшите его хоть в десять раз, и тогда вы получите более 7 000 000 руб. ежегодной потери от одних волков! Но к этому прибавьте вот какие соображения: с мясом волк истребляет также кожи и меха, которые мы не считали. Кроме того, зарезав у мужика единственную лошадь или корову, волк на долгое время разоряет все его хозяйство, отчего цифра потери удесятеряется. А как оценить потерю человека, которого съедят волки?

В Пруссии, где живут те самые немцы, которые выдумали «St.-Petersburger Zeitung» [ «Санкт-Петербургская газета» — Нем. ], пришли некогда к тому заключению: у нас есть храбрая армия, которую Наполеон I хотя и поколачивал, но которую тем не менее нужно содержать, то есть кормить, одевать и обувать даже в мирное время, так как неизвестно, что замышляет Австрия. Граждане говорили: «Мы даем деньги на содержание армии, следовательно, можем надеяться, что эта армия окажет нам хоть какую-нибудь пользу». Воины отвечали так: «Мы теперь ничего не делаем, это правда; но когда наступит время, то мы будем жертвовать своей жизнью для вашей защиты». Граждане возражали: «Защититься мы бы и без вас сумели, это раз; на вашу защиту полагаться не всегда возможно, что доказали кампании с Наполеоном, это два». Воины возразили: «То был особый случай… ну… да чего же вы хотите от нас?» На этот категорический вопрос граждане ответили просьбою помочь им хоть истребить волков. Тогда между военными возник спор, порешенный, однако, более умными и образованными из них таким образом: гражданам действительно надо помочь. Помочь им тем легче, что в этой помощи заключается и собственная выгода военных, а именно: солдаты, особенно расположенные в маленьких городах или деревнях, круглый год почти ничего не делают, если не считать делом летнюю прогулку в лагери; поэтому полезно дать им какое-нибудь занятие. Из всех занятий — охота, как младшая сестра войны, наиболее прилична военным, развивая все те способности, которые необходимы в войне. За каждый волчий хвост полагается от граждан денежная награда, которая может служить поощрением для солдат и идти на улучшение их быта. Все эти соображения, подробно расписанные в протоколах заседаний, кем следует подписанные и запечатанные, были в скором времени приведены в действие, и… волкам стало там очень плохо.

Один малороссийский помещик рассказывал нам на днях, что в окрестностях его имения волки производили обширные опустошения в эту зиму; у него одного съели двух коров и лошадь. Совокупно с соседями он обращался в местные воинские команды, прося какого-нибудь содействия для истребления волков, но получил не только отрицательный ответ, а некоторого рода замечание насчет неприличия такого рода просьбы: будущие защитники отечества оскорбились предложением участвовать в охоте…

«Это и наука-то совсем не дворянская, на то извощики есть», — говорила доброй памяти г-жа Простакова о географии.

Нечего делать, приходится, значит, откармливать волков, в ожидании, пока охота на них сделается делом дворянским или, вернее, военным, и пока воины уразумеют, что гораздо приличнее охотиться на волков, чем играть в носки в ожидании неприятеля на двух ногах. Но гражданам не следует падать духом, а помнить наставление: толцыте, и отверзется. Что не удалось одним помещикам, может быть, удастся другим или третьим. Могли бы и земства официально даже походатайствовать о содействии войск в этом общеполезном деле.

Есть у нас и другие волки, которых не мешало бы истребить, это учредители гласных касс ссуд, разврат которых не только не уменьшился с гласностью, но принял более широкие размеры и наглость которых увеличилась пропорционально тому же. Мы не разделяем того мнения, что дозволенное законом ростовщичество — лучше скрытого, и имеем на то свои основательные причины. Прежде ростовщики сознавали, что действуют преступно, и всеми мерами скрывали свое гнусное ремесло, что много ли, мало ли, но оберегало нравственность народа. Тогда ростовщичеством не всякий решался заниматься, не только боясь этого занятия как противозаконного, но и стыдясь его как безнравственного, а потому ростовщиками в то время были только люди, которые, подобно публичным женщинам, могли совершенно отречься от стыда. Дозволение им действовать гласно привело к тому, что теперь многие приучились смотреть на ростовщичество как на простое коммерческое дело, и такое мнение случается не раз слышать от очень порядочных людей. Кроме того, многие лица, даже не совершенно испорченные, занялись теперь ростовщичеством с совершенно свободной совестью, как делом, дозволенным законом, а следовательно, и совершенно нравственным.

В пользу гласного ростовщичества приводят обыкновенно то, что оно больше гарантирует закладчиков и конкуренциею побуждает к понижению процента. Это казалось так теоретически, но на практике вышло совершенно иное. Мы знали в старину двух ростовщиков, одного у церкви Знамения, а другого в Большой Мещанской. Первый отдавал деньги за три процента в месяц, а второй за пять, и оба считали себя очень счастливыми; трехпроцентный даже нажил себе каменный дом. С открытием гласных касс ростовщиков и с возбуждением конкуренции процент не только не понизился, но, постепенно возрастая, дошел до десяти, двенадцати и пятнадцати в месяц. Как ни странно это явление, но объясняется оно очень просто. Прежде немногие нуждающиеся решались обращаться к ростовщикам как из боязни больших процентов, так из боязни потерять вещи, так, наконец, и от того, что не всякий знал, где найти ростовщика; для этого нужно было расспрашивать знакомых, что не всегда и не для всякого было удобно. Кроме того, прежде было и нужды меньше в деньгах. От всех этих причин обороты ростовщиков того времени не были так обширны, и они поневоле должны были довольствоваться тремя-пятью процентами в месяц. С открытием гласных касс ссуд увеличилась не конкуренция между ростовщиками, а конкуренция между закладчиками. Все бросились в эти кассы, предполагая, что так как они дозволены правительством, то вещи в них будут более сохранны (мнение, как показал опыт, совершенно ошибочное). Исчезло затруднение отыскать ростовщика, что также немало увеличило число закладчиков. Ростовщики подняли голову. Огромный прилив закладов дал им возможность увеличить процент, а дозволение правительства вывело их из-под топора закона. При этом сделана была немалая ошибка: с дозволением гласного ростовщичества не был единовременно уничтожен закон об ограниченном проценте (6 на сто в год). Закон этот был обойден очень просто вознаграждением за хранение вещей, и таким образом закон, который прежде преступно нарушался, стал теперь не более как игрушкой. Ростовщики получили полную возможность обставить себя таким образом, что против них, как говорится, ничего не поделаешь. Одним словом, результаты, которых ожидали от гласного ростовщичества, оказались совершенно противными. Теперь осталось одно средство действовать против ростовщичества: устроить компанию для открытия ссуды бедным людям за более умеренные проценты и под залог всякого рода вещей, иногда даже без залога — под верное поручительство. Такая компания могла бы иметь огромные обороты, если бы только открыла свои действия во многих местах города.

Заговорив о деньгах, мы вспомнили русскую пословицу, что казенное добро не горит, не тонет, и вот по какому поводу: екатеринославская казенная палата разыскивает имения и капиталы, принадлежащие умершему губернскому секретарю Казакову, для взыскания с него за награждение чином 40 р. 381/2, к.! Дивны дела твои, о Русь! Человек помер, вероятно, так скоро по получении чина, что с него не успели вычесть из жалования 40 р. 38 с половиною копеек, так теперь разыскиваются его имения и капиталы… Деньги, как пошлина, взыскиваются всегда за какое-нибудь право. Крестьянин платит за право пахать свою десятину, лавочник за право иметь лавку, купец за право торговать и т. д. На этом же разумном основании чиновник платит пошлину за право пользоваться льготами, присвоенными его новому чину. Но какими же льготами будет пользоваться чиновник на том свете? Будет ли ему отведено там лучшее место, или простится несколько грехов за то, что он умер не коллежским регистратором, а губернским секретарем? Ведь если бы он прожил хоть сколько-нибудь времени, хоть месяц только по получении чина, то пошлина была бы уже вычтена из жалованья; но так как этого не успели сделать, то, вероятно, он помер чрез несколько дней, а следовательно, совершенно не пользовался своим новым чином. Можно было бы оставить в покое хоть мертвого-то! Святослав еще сказал, что мертвые сраму не имут…

Та же казенная палата разыскивает имения и капиталы коллежского секретаря С., с которых можно было бы взыскать 9 р. гербовой пошлины. Это объявление не говорит, умер ли С., или бежал неведомо куда, или что с ним другое случилось. Вероятно, тоже помер, потому что иначе разыскивался бы и он сам. Если нам случится встретить этого г. С. на Невском проспекте, то мы не минем схватить его и представить в Екатеринославль; но если мы найдем на улице только его завалящие капиталы, то ни за что на свете не отдадим усердной казенной палате 9 р. в наказание за то, что она тревожит прах покойников. Вот в том-то и беда на Руси, что какие-нибудь злосчастные коллежские и губернские секретари даже в могиле не оставляются в покое за казенную недоимку, а тысячи, сотни тысяч и миллионы рублей пропадают бесследно на глазах всякого рода начальств. Как ни сопоставить рядом это канцелярское усердие казенной палаты, переходящее даже за могилу, для отыскания 40 р. и 38 с половиной копеек, и дела о нижегородской соли или петербургском инструментальном заводе?..

Разве это последние дела, разве они не будут повторяться? Мы сильно боимся за Петербург, особенно в настоящее время, когда он находится под давлением г-жи Патти. Это женщина небольшого роста, очень легкая и грациозная на вид, на деле оказывается тяжелее хеопсовой пирамиды, выдавливая из наших тщедушных существ с их тонкими карманами целые потоки золота, о которых до ее появления никто не подозревал. Выражение Гоголя, что для городничего найдется место и там, где даже яблоку негде упасть, можно, несколько изменив, применить и к г-же Патти; она отыскала источники золота (или бумажек) в таких карманах, в которых никто не подозревал даже медных грошей. Что, если по отъезде г-жи Патти начнут оказываться разные прорехи то там, то сям? Удивительного ничего не будет, и мы довольно уверенно можем ожидать, что приезд ее в Петербург значительно повлияет на развитие скандалезной хроники наших судебных учреждений. Нужно же откуда-нибудь брать эти сотни и тысячи, которые платятся за ложи и букеты в дни ее представлений? Какого мнения она сама о развитии наших мозгов, можно видеть из того, как она принимает все эти подношения и телячьи восторги. В наших глазах она заслужила полное уважение не столько качествами своего голоса, сколько тем, что легко поняла, в какую страну заехала.

— Ну что, — спросят ее по возвращении в Париж, — как вы нашли этих русских? Правда ли, что они медведи?

— О нет, — скажет она, — на медведей они не похожи. Это коровы, которые мычат от восторга, когда их доят…

Теперь ни о чем нельзя говорить в Петербурге, кроме как о Патти.

— Вы слышали Патти?

— Да… то есть нет еще… но я хотел ее слышать.

— Ах, как вы много потеряли! Ведь это diva [Дива, знаменитая певица — Франц. ]! Это что-то уму непостижимое, это такой восторг! это…

— Говорят, что нельзя достать билета…

— Полноте, что за пустяки, надо только заплатить. Я имел кресло в восьмом ряду, которое мне стоило всего каких-нибудь 80 руб.

— Но я не имею столько средств…

— Фи, mon cher [Мой дорогой — Франц. ], разве говорят о средствах, когда речь идет о Патти. Деньги всегда можно достать; ну, нет наличных, можно взять у ростовщиков; теперь этой дряни развелось на каждом шагу. Кстати, доставайте деньги, поднесем букет Патти, без этого нельзя. Надо поддержать наше достоинство.

Некоторые лавочники обмазывают протухлую рыбу кровью поросенка, чтобы придать ей свежий вид.

Один наивный покупатель, думая иметь некоторую скидку, сказал лавочнику:

— Вот уже шесть лет, как я у вас покупаю постоянно…

— Шесть лет! И вы еще живы! — воскликнул не менее наивный лавочник.

Когда г-жа Патти уедет, то некоторые наши знакомые, вероятно, при встрече на улице будут спрашивать друг друга:

— Вы слышали Патти?

— Слышал пять раз.

— Пять раз! И вы еще не в тюрьме?

Предполагаемое авторство Н. С. Лескова. 1869 год.

С.-ПЕТЕРБУРГ. 22 ЯНВАРЯ

Что больше всего привлекает внимание туриста в Лондоне? — Проституция. — Воровство как ремесло. — Гуманность «Times». — Английские судьи. — Советники тяжущихся. — Любезность судьи. — Соломонов суд. — Интересный процесс. — Институт глухонемых. — Оригинальная страсть промышленности.

Всякий турист, посещающий Лондон, непременно обратит в нем внимание на три вещи: на громадное развитие проституции, воровства и грабежей, на английские суды и на благотворительные учреждения. Действительно, трудно себе представить, до каких ужасных размеров доходит проституция в некоторых кварталах столицы роскоши и промышленности. Большинство улиц Лондона погружены в сон, когда в Гаймаркете начинается обыкновенная шумная ночная жизнь. Там в несколько часов совершается иногда больше разврата, больше безумной траты денег, чем во многих столицах Европы за целый год. В заведениях, которые выходят на улицу и помещаются в нижних этажах домов, происходят сцены, можно сказать, идиллические, в сравнении с тем, что встречается в комнатах верхних этажей и во дворах домов. Когда, наконец, в 12 часов ночи эти заведения по распоряжению полиции закрываются, и в танцклассах, куда никогда не ступала нога честной женщины, тушат огни, тогда на улицах начинаются самое бесстыдное корсо гетер и отвратительные сцены при закрытых дверях, отворяющихся для всякого, исключая полиции. Надо сказать, что вообще полиция смотрит на все это довольно легко и вмешивается в дело только в случае слишком большого скандала на улице или жалобы частного лица.

Она не обращает внимание на то, что происходит в стенах домов самой плохой репутации; ей нужно только, чтобы заведения, выходящие на улицу, были закрыты в полночь, а на все остальное она смотрит сквозь пальцы. Какие формы принимает жизнь после полуночи за этими дверями, сколько существований гибнет там, — невозможно описать. Там гадкое вино продается за самое лучшее; дрянной ужин стоит дороже, чем обед в любом ресторане; полупьяным покупателям дают франковые монеты вместо шиллингов; туда гетеры привлекают посетителей, которых обирают дочиста всевозможные промышленники — от простых карманных воров до утонченных шулеров. Полиция знает всех этих промышленников, но она до сих пор не предпринимала против них никаких мер; может быть, некоторые полицейские были подкуплены; может быть, другие не чувствовали в себе довольно силы, чтобы бороться против этой страшной стоглавой гидры, но они всегда держались как можно далее в тени, выступая на сцену только в крайних случаях. Говорят, нынешнее правительство намерено действовать в этом отношении энергичнее, расширить власть полиции, ввести более строгие законы о проституции и бдительнее наблюдать за исполнением их. Сомнительно, чтобы эти меры привели к желанным результатам, когда зло кроется в самом строе общественной жизни. Воровство является в Лондоне совершенно организованным промыслом. Молодые люди, желающие изучить этот промысел, поступают в учение к более опытным мошенникам, которые уже успели посидеть в тюрьме раз пять, шесть. Для закоренелых плутов воровство обращается в ремесло, и даже в любимое ремесло. Директор одной тюрьмы рассказывал, что один из заключенных, отличный мастеровый, прямо объявил ему, что при выходе из тюрьмы опять станет заниматься воровством, а не честным трудом. По этому поводу газета «Times» удивляется, как могли выпустить из тюрьмы такого закоренелого преступника, отчего не оставили его в заключении на всю жизнь или, по крайней мере, до полного исправления.

Полицейские судьи Лондона имеют, кроме своей обязанности судей, еще назначение, установившееся за ними вследствие обычая: назначение советников. Бедные люди, не желающие брать адвокатов, или истцы, не уверенные в законности своих требований, обращаются за советом к судье, который бесплатно высказывает им свое мнение, во всяком случае, компетентное, о том, следует ли им вести процесс и каким образом надежнее его выиграть. Обычай этот выгоден как для тяжущихся, так и для самих судей, которые могут таким путем затушить в самом зародыше множество обременительных и скучных для них дел. Вот, напр<имер>, к судье подходит молоденькая, хорошенькая девушка и жалуется, что господин, у которого она жила в экономках, обещал жениться на ней и обманул ее.

— Кто же этот обманщик? — спрашивает судья.

— Он держит пари на скачках… Он профессор гимнастики… негр…

В камере судьи раздается смех присутствующих. Молодая девушка продолжает горячо и запальчиво:

— И потом вчера я узнала, что он уже женат. Теперь я его не люблю, я ненавижу этого урода. Я не стою за деньгами, только бы он был наказан. Я бы отдала все, что имею, если бы можно было хорошенько встряхнуть его.

Судья. Он, как профессор гимнастики, привык к разным встряскам; его этим не запугаешь; не лучше ли вам придумать для своих денег какое-нибудь другое назначение, более приятное и более полезное?

Девушка. Но неужели же он не будет наказан и за свою дерзость, и за то, что осмелился делать мне предложение, когда у него уже была жена?

Судья, ласково улыбаясь. Да неужели вы думаете, что он уже и теперь не довольно наказан? Вы говорите, что он негр; представьте же себе, что он должен чувствовать всякий раз, когда взглянет на свою жену и сравнит ее с вами?

Этот любезный комплимент судьи совершенно успокоил девушку. Она вышла, улыбаясь, из камеры, и предоставила наказание неверного угрызениям его совести. Через несколько минут к тому же судье подошел полицейский, который жаловался на мастерового, ударившего его без всякой видимой причины по зубам так сильно, что едва не вышиб ему челюсти. На вопрос судьи, почему обвиняемый мог позволить себе подобную дерзость, мастеровый объяснил:

— Извините, пожалуйста; меня жена так напугала, что я нарочно это сделал, чтобы только меня заарестовали.

Судья объясняет ему, что он вдвойне глуп, во-первых, потому, что может до такой степени бояться своей жены, во-вторых, потому, что от страха позволяет себе подобные бесчинства, и приговаривает его к 7-дневному содержанию в тюрьме.

Мастеровый. 7 дней! Это мало, господин судья! Будьте так добры, арестуйте меня на месяц! Мне смерть как не хочется опять так скоро возвращаться к жене!

Судья. Нет, я сказал 7 дней — и больше не могу; по обстоятельствам дела следовало бы совершенно оправдать вас; но полицейский чиновник не может являться искупительною жертвою за грехи жены вашей.

Вот пример необыкновенной аккуратности, с которою английские судьи придерживаются буквы закона. К одному мировому судье приводят человека, обвиняемого в похищении фунта чая из одного магазина. Свидетелем является 12-летний сын хозяина магазина, глухонемой, который может произнесть лишь несколько невнятных звуков. Несмотря на свой недостаток, мальчик казался очень неглупым, и весьма подробно изобразил знаками всю сцену воровства, свидетелем которой он был. По окончании рассказа, судья обратился к отцу мальчика с вопросом: получает ли его сын какое-либо религиозное воспитание?

— Я слишком беден, чтобы отдать его в институт глухонемых, — отвечал отец; — сам я хоть и честный человек, но в церковь хожу редко.

— В таком случае, — объявил судья, — я не уверен, насколько сын ваш понимает нравственную обязанность свидетеля, и не могу основать моего приговора на его показании.

Обвиненный в воровстве, боясь, что дело его будет перенесено в суд присяжных, чистосердечно признался в своем поступке и просил судью приговорить его к наказанию. Но судья остался непреклонен.

— Я не могу взять этого дела на свою совесть, — сказал он; — пусть присяжные рассудят его.

Этот соломонов суд, кажется, не нуждается в комментариях. В гражданском отделении лондонского суда на днях будет рассматриваться очень интересное дело. В 1830 г. один молодой ирландец, католик, женился на своей соотечественнице. Вскоре после того он бросил ее и потом три раза был женат. Наконец, несколько лет тому назад он умер, и большой мраморный памятник увековечивает память его в одном из важнейших приморских городов Англии. Во время жизни он платил ежегодную пенсию своей первой жене, и та не предъявляла своих прав; но теперь старший сын ее намерен доказать незаконность всех браков своего отца, кроме первого, и свои права на наследство его имением. Процесс этот интересен как по своей романической завязке, так и по тем аномалиям в английских законах о браке, какие он откроет.

Мы говорили в начале статьи о тех громадных размерах, которые имеет в Англии благотворительность. Ни в одной стране не тратится так много денег на общественное милосердие, нигде нет такого множества богоугодных заведений, содержимых частными лицами, как в Великобритании. В числе прочих учреждений этого рода несколько лет тому назад в Англии открыт был первый институт глухонемых, в котором этих несчастных учат говорить словами, а не мимикою и понимать говорящих по движению их губ. В настоящее время в этом заведении находится несколько мальчиков и девочек, разделенных на классы, как в обыкновенных школах. При входе в учебную комнату вы видите такие же столы, скамейки, на стенах такие же картины, как в обыкновенных училищах. Учитель вызывает детей по фамилиям, они встают, читают, объясняют предложенные им картины, решают арифметические задачи не хуже всяких других школьников, только при этом глаза их должны быть внимательно устремлены на лицо учителя, по движению губ которого они угадывают его вопросы. Подобный метод обучения глухонемых введен в Германии еще в прошедшем столетии, но в прочих странах он прививается с трудом. Во Франции глухонемые объясняются мимикой и говорят руками целые речи, понятные, конечно, только для их собратий по несчастию. Немцы нашли, что этого мало. Терпению и, можно сказать, самоотвержению их педагогов удалось окончательно ввести несчастных глухонемых в среду образованного общества, сделать для них доступным полное и свободное общение с цивилизованным миром. В настоящее время в Германии существует множество институтов, в которых глухонемые обучаются всем предметам элементарного образования преподавания и при этом свободно разговаривают друг с другом, как совершенно здоровые. Можно себе представить, каких громадных трудов стоит обучение подобного рода! Ребенок, которого привозят в заведение, обыкновенно свободно говорит мимикою; это некоторым образом его родной язык, на котором он легко и свободно разговаривает с товарищами и даже с учителями; знание этого общего всем глухонемым языка знаков необходимо для учителя, как для каждого педагога необходимо понимание детского лепета своего воспитанника. Через несколько времени после поступления ребенка в школу начинают учить его произносить звуки. Зрение и осязание должны заменять ему слух. Он не может слушать звуков, он должен наблюдать за положением рта, языка и гортани; учитель дает ему ощупывать свою грудь, свое горло и ясным громким голосом произносит: а. Ученик старается подражать ему; долго это не удается; наконец, после многих усилий он испускает какой-то звук, более похожий на блеяние, чем на человеческое произношение. Учитель доволен и тем, если ребенок хорошо усвоил положение рта, гортани и языка; если он главным образом понял, чего от него хочет учитель, тогда половина работы кончена; остается только посредством частого повторения приобрести легкость и ясность произношения. Запоминание букв обыкновенно мало интересует детей; они не могут понять, с какою целию требуют от них всех этих усилий. Но зато, когда им удается произнести первое слово или угадать его по губам учителя, тогда восторг их неописан. Они начинают напряженно следить за всеми лицами, находящимися в заведении; они понимают, что вскоре у этих лиц не будет от них досадливых тайн; они повторяют выученное слово старшим товарищам и видят, что их понимают, им отвечают, что с небольшим усилием они поймут и этот ответ. Они чувствуют, что теперь они могут сравняться со своими сверстниками, что они перестают служить предметом обидного сострадания для окружающих, что они могут принимать полное участие в жизни лиц, интересующих их. Когда первая трудность побеждена, дальнейшее учение идет уже быстрее. Обыкновенно ученики немецких школ, пробыв в институте лет 6–7, выучиваются говорить совершенно свободно и проходят полный курс элементарного преподавания. Чем успешнее подвигаются они в занятиях, тем охотнее заменяют они пантомиму обыкновенным разговорным языком, и воспитанники старших классов постоянно говорят между собою без помощи рук. Произношение они приобретают ясное, чистое; но голос у них обыкновенно совершенно однообразный, монотонный; не слыша ни себя, ни других, они не могут примениться к обыкновенным модуляциям речи. Тонко развитое зрение и изощренное внимание помогают им понимать все слова, произносимые их собеседниками, так что иногда можно целый час проговорить с глухонемым, не подозревая даже его недостатка. Английские газеты, описывая вновь открытый в Англии институт, с гордостию восклицают: «Чудо! В Англии немые говорят!» И действительно, заведение, о котором мы упоминали, может составить гордость страны; но англичане не должны забывать, что не они первоначальники в этом полезном деле; они лишь подражатели, хотя, без сомнения, весьма искусные подражатели. Слава же первого изобретения метода, первого его применения бесспорно принадлежит Германии, и имя Самуила Гейнике, благодетеля глухонемых, имеет полное право занять почетное место среди имен лучших друзей человечества.

Англичан обыкновенно считают, и по справедливости, народом промышленным и предприимчивым по преимуществу. А между тем легкомысленные французы навряд ли уступят им в изобретении отраслей промышленности, иногда с первого взгляда даже невозможных. Так, например: на палубе одного парохода, отправлявшегося из Кале в Дувр, важно прогуливался один английский джентльмен с сигарою во рту. Вдруг к нему подбегает вертлявый, любезный француз, с которым он познакомился в Трувиле. После первых приветствий между ними завязался разговор такого рода.

— Я еду в Брайтон.

— А я в Лондон.

— Долго вы намерены там пробыть?

— Не знаю, право, это зависит от обстоятельств, как пойдут дела.

— Так вы едете по делам, не для удовольствия?

— Да, я везу одного молодого англичанина к его семейству.

— Вы, вероятно, его учитель?

— Нет.

— Где же ваш молодой друг, его не видно на палубе?

— Он внизу.

— Так пригласите его отобедать с нами.

— Это невозможно, он мертвый.

— Мертвый!

— Он лежит в свинцовом гробу. Мое занятие в том и состоит, что я перевожу тела особ, скончавшихся во Франции, к их родственникам. Это дело очень выгодное, и если вам когда-нибудь понадобятся мои услуги…

Англичанин закашлялся, поблагодарил своего любезного собеседника и под предлогом морской болезни поспешно сошел в свою каюту, откуда не выходил до самого приезда в Дувр.

Предполагаемое авторство Н. С. Лескова. 1869 год.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. 24-го МАРТА

Между нашим обществом и нашею печатью начинает устанавливаться взаимнодействие, которое в надлежащем его виде весьма желательно и полезно: печать должна быть органом, выразителем лучших стремлений и убеждений общества, разъяснителем его потребностей; общество в свою очередь должно проверять суждения печати и, когда оно найдет их достаточно выясненными, основательными, здравыми и полезными для себя, проникаться сознанием их важности и потребностию их осуществления. Но необходимым условием этого законного взаимнодействия печати и общества должно быть взаимное признание обществом права свободы и независимости суждений за печатью, печатью — права свободы и независимости действий за обществом. Нарушение этого условия может сопровождаться весьма печальными и вредными последствиями и для печати, и для общества: вместо свободного и нормального взаимнодействия их друг на друга, основанного на взаимном уважении, может установиться деспотическое отношение или печати к обществу, или общества к печати, причем печать может являться доносчиком на общество властям, сыщикам, палачам, а общество преследователем и казнителем тех или других суждений, не нравящихся и не льстящих испорченному вкусу тех или иных кружков и даже целых масс. Взаимное, сознательное уважение печатью прав общества, обществом — прав печати, чуждое обидного высокомерия и всякого насилия, вот первая обязанность печати к обществу и общества к печати.

Все эти общие соображения мы нашли нужным высказать по поводу весьма недавних событий — событий весьма печального характера, которые именно проистекли из забвения и печатью, и обществом указанной нами первой обязанности. Речь идет у нас о недавних случаях с редакторами и издателями так называемых русско-польских газет: «Вести» и «Нового времени». Не успела облететь Россию молва о смоленском поражении редактора «Вести», как стряслось подобное же несчастие над г. Юматовым, редактором «Нового времени», — его выпроводили вон из клуба, находя его присутствие там неуместным. Теперь, когда не забыто еще ни скарятинское поражение в Смоленске, ни юматовское изгнание в Петербурге и когда печать и общество протестуют против непринятого у нас способа г. Скарятина распространять навязчиво свою газету в русском дворянском сословии, вдруг неожиданно грянул гром над третьим лицом, разделяющим все выгоды и невыгоды первых двух публицистов. Мы говорим о г. Киркоре, ответственном редакторе в первую половину 1869 года «Нового времени».

Беда, постигшая последнего, как и беды гг. Скарятина и Юматова, проистекла не из правительственных сфер; она имела источником своим оскорбление газетою «Киркора» целого отдельного кружка, из которого выступили мстители более грозные, чем смоленские застольники и члены петербургского клуба. Забвение органом печати, редактируемым г. Киркором, своей первой обязанности относительно общества, тираническое презрение к последнему повело в свою очередь оскорбленную им часть общества к забвению своей обязанности относительно печати и затем к самоуправному, тираническому тоже, поступку против редактора. Низверженный тиран всегда являлся жалким существом, и г. Киркор смирился так, как не смирялся еще никто из редакторов издававшихся и издающихся в России газет.

Дело происходило так. В 46-м нумере «Нового времени» г. Киркор напечатал фельетон, в котором назвал «пустоголовыми» офицеров кавалергардского полка. Полк был весьма естественно оскорблен, и офицеры собрали совет, чтобы решить, какие меры предпринять им против бесцеремонного редактора «Нового времени». В собрании всех офицеров, как мы слышали, по двукратном совещании, положено было потребовать от редактора удовлетворения особого рода. Из среды офицеров оскорбленного полка был избран по жребию один, который от лица всего полка должен был истребовать от забывшегося редактора желаемое полком удовлетворение. Для переговоров об этом со стороны полка отряжены были к г. Киркору два офицера.

Г. Киркор принял предложение, но впоследствии в решительную минуту предпочел дать гг. офицерам не то удовлетворение, которого требовал обиженный полк, а иное, которое он сам измыслил и которое, впрочем, депутаты кавалергардского полка снисходительно приняли. Г. Киркор дал обязательство напечатать в своей газете следующие, в 50-м нумере с буквальной точностию и напечатанные, строки:

«На столбцах моей газеты вкрались оскорбительные и неприличные выражения про кавалергардов, вследстве чего и потребовано было от меня удовлетворение. Не признав возможным на это согласиться, я дал обязательство объявить об этом в издаваемой мною газете с клятвенным обещанием впредь не печатать про военных никаких отзывов ни с хорошей, ни с дурной стороны. А. Киркор».

Несколько выше, в том же самом нумере, после которого подписчики «Нового времени», в силу клятвенного обещания г. Киркора, ничего уже не прочитают про русских военных людей ни с хорошей, ни с дурной сторон, г. редактор, без сомнения, в сильном волнении и с некоторою потерею способности соображать, объясняет, что он вовсе не хотел обидеть кавалергардов, что прилагательное «пустоголовых» у него относилось к слову кавалеристов, а это только по недосмотру напечатано: «кавалергардов»; что последних он, г. Киркор, и в мысли не имел назвать такими, потому что само общественное положение их уже показывает на уровень их умственного развития и, следовательно, говорит ясно, что они близко принимают к сердцу общие всем образованным людям чувства филантропии, человеческого долга и уважения к личности. Он затем просит читателей «исправить его ошибку». Испуганный и растерянный, г. Киркор, «спасаясь от беды, в другую вязнет более»: успокаивая кавалергардов, он на самом деле снова оскорбляет их — под родовым названием кавалеристов (кавалергарды тоже кавалеристы, как уланы, драгуны), и не только их, но и все кавалерийские полки, сколько их есть в России; отклоняя один вызов, он накликает на себя множество новых, которых, надеемся на обычное русскому человеку великодушие и милосердие ко всем несчастным, даже к убийцам, наверное не последует. Положение г. Киркора истинно жалкое!

Поступок редактора «Нового времени» по отношению к кавалергардам оправдать невозможно: назвать весь полк «пустоголовым» выходка наглая, дерзкая; такой поступок всегда должен быть ответственен. Но не надобно забывать, что режущий в этом случае глаза дым взялся не сам собою, а пробился из пламени, которое горит на дворе литературы нашей не со вчерашнего дня, что это тираническое, презрительное поведение литературы относительно общества и его членов, пример которого подал деспотический редактор «Полярной звезды» и «Колокола», никогда не затруднявшийся вразумлять русское общество и частных его членов самыми непозволительными ругательствами, не новость у нас, что несколько лет назад оно даже было в большей моде, чем теперь. Некоторые журналисты у нас, к сожалению, привыкли слишком бесцеремонно обращаться с самолюбием членов общества и швыряют обидные слова, нимало не взвешивая тяжести заключающегося в словах оскорбления. Бесцеремонность многих дееписателей нашей общественной жизни давно уже достигла у нас крайних пределов, и давно говорилось в печати, что надо бросить эти базарные привычки, а не давать им усиливаться; но слушать не хотели. В конце прошлого года к нам обратился литератор Крестовский с просьбою дать в газете место его письму, в котором он грозился «воздействовать» на фельетонистов, издевавшихся над тем, что он пошел в уланские юнкера. Мы исполнили его просьбу. Не знаем, пробовал ли Крестовский «воздействовать» на фельетонистов, но знаем, что фельетонисты еще ожесточеннее после того стали преследовать имя Крестовского. Дурной навык безответственно кидаться на тех, которые «едут и свищут», натолкнул на таких, которые «наехав не спускают», и вот одному из редакторов пришлось давать самые странные «клятвенные обещания» сторониться в своей газете от всякого военного и лепетать школьнические извинения. Смотря с этой точки зрения (нам кажется, единственно верной) на рассказанный нами случай между г. Киркором и гг. кавалергардами, мы имели, надеемся, право сказать, что случай этот вовсе не смешной, что здесь г. Киркор явился не больше, как козлом-грехоносцем, уносящим в пустыню многое множество грехов нашей печати против общества и его членов, что он представил весьма поучительный пример того, в какое скверное положение может иногда быть поставлен публицист, забывающий права общества и свои обязанности к нему. Для доказательства справедливости сказанного нами достаточно прочесть штук пять передовых статей «великосветской» «Вести», когда она полемизирует с «Московскими ведомостями». Здесь, в этой аристократической газете, найдете вы такое множество больше чем демократических, чисто охлократических выражений, что их хватило бы самому страстному охотнику ругаться при самом продолжительном уличном препирательстве. «Санкюлоты», «голодные, оборванные коммунисты», «завистливые социалисты», «азияты», «члены демократического ржонда», «канцелярские демократы» и тому подобные прозвища прилагались этою изящною салонною газетою к русским чиновникам, служившим русскому делу в Западном крае, не раз и не два, а зачастую. Противный лагерь также большею частию не оставался в долгу, а в промежутках между схватками крупные слова сыпались и с той, и с другой стороны, без сомнения, не много способствуя развитию сдержанности в собратах по публицистике и в самой публике. Перепалки эти не ограничивались безвредными ругательствами, дело зачастую доходило до доносов друг на друга правительству или обществу. Подобные литературные зрелища не могли не ронять в глазах общества достоинства и прав печати. Сам родоначальник печатной бесцеремонности у нас, г. Герцен, когда ему довелось испытать на себе изобретенный им способ тиранического обхождения с лицами, выразил в письме Огареву свое удивление: «Бесцеремонность наших противников (то есть русских писателей) сначала удивляла нас, потом удивление прошло. Мы увидели ясно, что не составляем исключения и что между собою они говорят тем же языком, и даже еще хуже». Отец не узнал своего кровного детища!..