Б. Кагарлицкий: С одной стороны, происходит фрагментация общества, причем не только на уровне культуры, но, даже в большей степени, на социальном уровне. В отличие от социального расслоения она происходит по горизонтали, в горизонтальных связях. Ее отличие от социальной стратификации заключается в том, что люди как раз не могут объединиться в один класс или в одну страту, потому что есть масса специфических особенностей, которые их разъединяют. С другой же стороны, такого рода фрагментация (точнее, явление ей аналогичное) существовала всегда: например, кастовое деление. Попытки некоторых индийских коммунистических социологов изобразить касты как некий прообраз класса или хотя бы сословия оказались абсолютно провальными. Дело в том, что касты функционируют именно так, чтобы не допустить формирования устойчивой классовой структуры со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вся история мирового общества может быть описана как борьба тенденций социальной интеграции с тенденциями социальной фрагментации. Если проследить историю с древних времен до последнего времени, можно видеть, что иногда нарастает тенденция фрагментации, иногда нарастает интегративная тенденция. Общество, растущее, развивающееся и проходящее через период революции либо каких-то радикальных реформ, которые требуют коллективной воли большой массы людей, проходит период консолидации социальных групп. Эти группы консолидируются друг против друга. Поведение людей будет меняться в зависимости от того, к какой группе они себя причисляют.

Тут выявляется различие между подходами «левых» и «правых». «Левые» пытаются консолидировать социальные группы, для «правых» очень типично стремление к максимальной фрагментации. Отсюда возникает авторитарный, манипулятивный тип управления людьми: чем более они фрагментированы, чем меньше они способны взаимодействовать, тем больше они нуждаются в жестком координировании извне.

Поэтому в принципе существующая фрагментация вполне естественна, она имеет корни в истории. Здесь важно понять, какова наша роль как интеллектуалов, людей искусства, людей политики и т.д. Куда направлен вектор наших собственных усилий? Являемся ли мы сами фактором, усиливающим эту фрагментацию? Или, наоборот, фактором, противодействующим этой фрагментации, создающим некие новые механизмы коллективной сборки? В этом смысле культура является мощнейшим фактором консолидации, как это хорошо описано, в частности, у Антонио Грамши. Процессы консолидации и процессы распада оформляются через культурные проекты. Должен сформироваться единый культурный контекст. В этой-то ситуации личная ответственность очень велика и, как ни странно, в этой ситуации у меня больше претензий как раз к радикальному искусству, чем к официозу. Потому что официоз говорит сам за себя, т.е. за власть, а значит, изначально против консолидации.

В. Мизиано: В таком случае, если мы действительно видим нашу задачу в социальной сборке, то возникает необходимость прояснить тактику. С чем идти? Каковы пределы компромисса с теми структурами, с которыми приходится вступать в диалог в ходе работы по восстановлению целостности общественного пространства? Ведь наше высказывание оказывается в пространстве самых разных фрагментированных субкультур, разных коммуникационных каналов, разных дискурсов! И неизбежно нам предстоит фигурировать в контекстах власти, так как она все более и более берет художественную, как и любую другую репрезентацию под контроль. Есть вероятность того, что наше высказывание будет искажено, потеряет свой первоначальный смысл…

Б. Кагарлицкий: Я постоянно имею дело со средствами массовой информации. Я установил для себя один простой принцип: перефразируя персонажа из «Молчания ягнят», можно сказать, что нужно стремиться к простоте высказывания. Ведь телевидение урезает реплику до десяти-пятнадцати секунд. Следовательно, если твое высказывание составляет 35-40 секунд, то его скорее всего извратят во время редактуры. Каждая фраза должна занимать не более 15 секунд (желательно меньше), чтобы при монтаже не произошло сознательного или несознательного извращения. Простота высказывания всегда адекватна ясности позиции.

Ты упомянул о художниках и интеллектуалах, которые получают гранты. Вот в этом я к ним не в претензии. В левых кругах некоторые любят обвинять других в получении грантов. А потом сами, оказавшись в подобной ситуации, бегут за грантом в припрыжку. Конечно, глупо упускать такую возможность. Мы вынуждены существовать в рамках этой системы и должны иметь представление об эффективности, т.к. «нельзя жить в обществе и быть свободным от общества», как это ни банально.

Успешность же или неуспешность той или иной тактики зависит от того, насколько эта тактика соответствует поставленной цели. Наша проблема не в том, что у нас неправильная тактика, наша проблема в том, что мы не можем сформулировать цели. Если нечетко сформулирована цель, стратегическая задача, то нельзя оценить и тактику, тогда ускользают любые критерии. Мы можем говорить о противостоянии, но это не может быть просто противостояние. Это должно быть противостояние через систему социальной консолидации, не спиной к обществу, но лицом к нему, что особенно важно. Тут мы можем начать предпринимать какие-то шаги и оценивать их как правильные или неправильные. В противном случае мы не можем никого критиковать. Любое осуждение при отсутствии четко сформулированных целей и задач превращается в сплетни, в сведение личных счетов.

Левые претендуют на то, что их «левизна» может быть фактором консолидации. При этом консолидироваться политически им не удается, что, на мой взгляд, и невозможно. В этом проявляется сила плюрализма. Хуже то, что они не могут консолидироваться на уровне языка, на уровне культуры и эстетических предпочтений, что было, например, в 60-х годах. То же касается и социального натурализма конца XIX века и школы авангарда, которые сосуществовали параллельно: у них были разные эстетические языки, но при этом была некая общая система отсчета, культурного видения, в рамках которой они и вели полемику. Теперь это в значительной мере утрачено. Для нас сейчас важно создание контекстов и открытость общению и взаимодействию.

Над материалом работала Полина ЖУРАКОВСКАЯ

ЭПОХА РЕАКЦИИ

Конец ХХ века казался полным отрицанием всего того, что составляло смысл и содержание уходящего столетия. Не случайно модный философ Френсис Фукаяма принялся писать о конце истории. Все идеалы, ради которых люди боролись и умирали, все лозунги, под которыми прошла эпоха, были отвергнуты, осмеяны и объявлены лишенными всякого смысла. Казалось, какой-то по волшебству перевел стрелки на часах истории на сто лет назад, но не остановил эти часы, а сломал их, чтобы они никогда уже не смогли пойти.

Технологические знания, накопленные за сто лет, остались с нами, но не общественный опыт.

ХХ век был веком борьбы за социализм. Борьбы трагичной, кровавой, по большей части неудачной. Итогом столетия была “всеобщая уверенность”, что капитализм представляет собой единственно возможную, естественную и вечную форму человеческого общежития. ХХ век начался с революции в России, а заканчивался реставрацией. Над страной вновь взмыли византийские двуглавые орлы. Идеи Адама Смита, считавшиеся устаревшими к концу XIX столетия, были объявлены абсолютной истиной, на которой должна остановиться всякая экономическая теория. Но самое главное - политики, идеологи и интеллектуалы, сделавшие карьеру на пропаганде социалистических идей, теперь продолжали свою карьеру в качестве их разоблачителей.

Разумеется, такое происходит не случайно. Итогом “эпохи войн и революций” оказалась реставрация и реакция.

Тут нет ничего удивительного. Всякое перенапряжение общественного организма приводит к подобному возврату назад. Если почти за целый век, несмотря на огромные жертвы и усилия, мы не достигли той цели, ради которой была начата великая историческая борьба, совершенно естественно, что вера была поколеблена, а силы подорваны.

Идея потребления и стремление к индивидуальному успеху сменили великие цели, ибо остались единственными убедительными стимулами, единственными принципами, понятными и самоочевидными для разочарованного общества.

Отвергнув коммунистические режимы, народы Восточной Европы радостно бросились в плавание к берегам буржуазного процветания. Их западные соседи тронулись в путь одновременно с ними. Ведь победа над коммунизмом означала конец старого социального компромисса, заключенного буржуазной элитой с низшими классами. Этот компромисс был не более, чем побочным продуктом великой революционной борьбы. Поражение революции знаменовало закат реформизма. Правящие элиты получили возможность, наконец, реализовать собственную повестку дня, восстанавливая в максимально возможном объеме “старый порядок”, поколебленный катаклизмами ХХ века.

Наступившая реакция, конечно, не означает механического возврата назад. Тем более, не означает она отказа от технических достижений предыдущей эпохи. Как раз наоборот, новые технические идеи должны быть использованы для того, чтобы закрепить или вернуть к жизни устаревшие социальные и экономические отношения. Точно так же как железные дороги и пароходы в 1820-е годы призваны были укрепить консервативный порядок “Священного Союза” в Европе, потрясенной бурей Французской революции, так сегодня компьютеры, телекоммуникации и прочие радости новой технологии были использованы для того, чтобы укрепить капитализм в его самой примитивной форме.

Торжествующий принцип предполагает бесконечную и безжалостную гонку за прибылью. Приличия отброшены, сдерживающие факторы отменены. Устаревший социальный контракт выброшен на свалку истории, а вместе с ним традиционная (в том числе - буржуазная) культура, мораль. Пока в Восточной Европе жаловались на “дикий капитализм” и мечтали о сближении с “цивилизованным Западом”, на Западе капитализм дичал.

На Востоке Европы, однако, имели место особые обстоятельства. Крушение коммунистических режимов сопровождалось хаосом “переходного периода”. Впрочем, именно шок, вызванный начавшимся хаосом, помог людям пережить происходящее. Все были уверены, что переходный период должен закончиться, а за ним наступит “нормальный” капитализм с неизбежным благосостоянием.

И вот, наступила новая повседневность. Она закрепила и упорядочила именно то, что казалось самым отвратительным и неприемлемым в период “перехода” - новую логику человеческих отношений. Для большинства временные проблемы стали постоянными. Некоторым удалось преуспеть. Но разве деньги в кармане решают все проблемы? Жалуются все, даже те, кто добился успеха. Комфорт потребления оказался основан не только на социальном неравенстве, но и на отчуждении личности. А свобода рыночных сил оказалась далеко не равнозначна личной или политической свободе. В обществе, где граждане чувствуют себя неуверенно и боятся неопределенности жизни, государство тоже имеет основания бояться непредсказуемости граждан. Чем больше бедных, тем больше недовольных. Чем больше недовольных, тем больше расходы на содержание тайной полиции. Кто сказал, что граждане боятся государства, а не наоборот? Страх государства перед гражданами куда сильнее! Он предопределяет политику. Он диктует принимаемые решения. Он становится основой политических институтов. Это государственный страх, возведенный в принцип отношений между властью и обществом. Госстрах.

На первый взгляд основные потрясения в Восточной Европе уже позади. Капитализм нормализовался. Увы, ужасы переходного периода оказались не так страшны, как кошмар буржуазной повседневности.

Деньги стали единственным мерилом успеха, критерием и целью одновременно, и многие научились их зарабатывать. Старые знания, квалификация, опыт обесценились, но многочисленные гуру рыночной экономики предлагают нам новые рецепты преуспеяния. Востребованы новые знания, появляется спрос на людей, обладающих не слишком важными в прошлом качествами. А с другой стороны, разве способность приспосабливаться к начальству, умение угождать вышестоящим, соглашаться с господствующим мнением, служившие залогом успешной карьеры в старой партийной бюрократии, оказались невостребованными в новой, корпоративной бюрократии или в администрации современных политиков? Все эти достойные качества передаются из поколения в поколения, обеспечивая ту реальную преемственность, без которой не может успешно существовать никакое общество.

Приспособление к обстоятельствам - лозунг любого консервативного порядка, общественного и частного. Но не всем дано добиться всего. Консервативное общество обречено на резкое снижение социальной мобильности. Все остаются на своих местах. Каждому - своё. Рабочий будет рабочим, предприниматель останется предпринимателем, а бюрократ - бюрократом. Капитализм обещал динамизм, перемены. А эра новых технологий манила безграничными возможностями самореализации. Однако возможности индивидуальной самореализации на фоне отсутствия социальных перемен оказываются иллюзорными. Мы напоминаем Алису из сказки Льюиса Кэрролла, которой приходилось очень быстро бежать, чтобы остаться на месте. Гонка за призом оборачивается борьбой за выживание.

Крупный капитал поглощает мелкий, корпорации выдавливают с рынка независимых бизнесменов. Подняться наверх всё труднее, чем спуститься вниз. Чем стабильнее общество, тем более жестко действует это правило.

По мере того, как надежда на индивидуальный успех слабеет, усиливается потребность в коллективном решении. Но такое коллективное решение далеко не всегда воплощает в себе торжество коллективизма и солидарности. Группа людей, объединяющейся для того, чтобы улучшить своё положение, может быть профсоюзом, гражданской организацией, партизанским отрядом или художественной мастерской. Но она может быть и обыкновенной бандой.

В 1930-е годы ХХ века Эрих Фромм, наблюдая подъем фашизма в Германии, констатировал, что мелкая буржуазия, столкнувшись с жесткими правилами “свободного рынка”, утратила веру в свободу. Если свобода означает потерю безопасности, от неё надо прятаться, надо бежать. Начало XXI столетия демонстрирует ту же тенденцию. Миллионы людей фактически деклассированны. Бросившись (добровольно, и не очень) участвовать в увлекательной гонке, они утратили своё прежнее место в мире, но не обрели нового. Ультраправые идеологи предлагают им простой и немедленный выход: надо избавиться от “чужих”, “других”, “пришлых”. Тогда место расчистится, ваши шансы повысятся.

Неофашистские, расистские, ксенофобские движения, расплодившиеся по всей Европе к началу XXI века представляют собой крайнее выражение общего торжества реакции. Это последняя, отчаянная попытка поверженного обывателя приспособиться к системе, которая всё равно использует его в качестве “человеческого материала”, не более. Страх перед системой иррационален для тех, кто не вооружен рациональным мышлением. Чем менее рационален страх, чем менее понятны его реальные источники, тем легче его переадресовать. Можно бросать вызов обществу, не вступая в борьбу против общественного порядка, можно почувствовать себя борцом и радикалом, не рискуя радикально и последовательно мыслить.

Именно поэтому всякий бунт, не опирающийся на рациональное понимание противоречий общества, сам по себе является одновременно и порождением и фактором реакции. Эта реакционная оппозиция усугубляет безвыходность общего существования. Правящий класс отвергает её во имя политической корректности, поскольку альтернативой политкорректности в сегодняшнем обществе был бы не возврат к патриархальной традиции, а хаос, война всех против всех. Это не входит в планы правящего класса, стремящегося к стабильности. Но реакционный люмпенский бунт всё равно предпочтительнее для элит, нежели классовая борьба. А потому как консервативная, так и либеральная элита, лицемерно возмущаясь растущими проявлениями нацизма и расизма, одновременно поддерживает интерес к этим идеям, давая возможность огню расовой ненависти потихоньку тлеть, не доводя, однако, дело до серьезного пожара.

Опыт истории, впрочем, показывает, что удерживать такие процессы под контролем не всегда удается. Ситуация может измениться, да и стратегия - тоже. Сегодняшние экстремисты и клоуны при благоприятных обстоятельствах обращаются в столпов системы (к чему они, в сущности, и стремятся).

И всё же, рациональную мысль убить не так легко. И не так просто заморочить всем голову рассуждениями о новой эпохе, во имя встречи с которой мы должны отбросить весь накопленный веками опыт критического мышления.

Ссылки на подвижность и гибкость реальности, изменившейся под влиянием новых технологий, лежали в основе бесчисленных постмодернистских теорий, от откровенно охранительных, до почти революционных, в духе “Империи” М.Хардта и Т.Негри. Однако под покровом “новой реальности” всё более обнажаются всё те же традиционные противоречия, которые лишь сменили облик.

В XIX веке железные дороги и пароходы, с энтузиазмом внедрявшиеся лидерами “Священного Союза” не предотвратили новых революций. Технически укрепив “старый режим” в краткосрочной перспективе, новая техника способствовала развитию и обострению конфликтов, которые в конечном итоге взорвали общество.

То же самое ожидает нас и в XXI веке. На смену реакции неизбежно идет новая революционная волна. Её первые признаки мы уже видим - в массовых демонстрациях протеста, охватывающих Западную Европу, в социальных форумах, в поднявшей знамя социализма Венесуэле, в крестьянских движениях Бразилии и Боливии.

Но надо не просто ждать новую волну, а действовать сегодня. И порой, когда, перефразируя Маркса, “критика оружием” не стоит в повестке дня, самым мощным и эффективным оказывается “оружие критики”.

Для того, чтобы успешно преобразовать общество, надо понять его. Отбросить мусор пропаганды. Задавать конкретные вопросы, находить убедительные, недвусмысленные ответы. Перестать верить в идеологическую мистику, научиться языку политической экономии. Научиться, как говорил Брехт, “не смотреть, а видеть”.

Рабочее движение, социалистическая идеология проиграли в ХХ веке первый акт своей борьбы. Но это был только первый акт. Мы обязаны продолжить дело, начатое на баррикадах Парижской Коммуны и московской Пресни. Мы принадлежим к той же истории, которая никогда не прекращалась, и не замедляла свой бег. Просто она не развивается по прямой.

Исторический опыт ХХ века становится опорой, на которой мы строим свою собственную практику - новаторскую и творческую, но немыслимую без понимания, освоения и осмысления своего прошлого, своих традиций. Многого можно стыдиться, но нельзя отказываться.

В эпоху реакции массовое сознание утрачивает веру в социальный прогресс. Веру, являвшуюся самоочевидной на протяжении большей части XIX и XX века, подхлестывавшую великие народные движения и героические личные поступки совсем ещё недавнего прошлого. Однако и это не ново - поражение Французской революции разочаровало народы ничуть не меньше, чем крушение советского эксперимента. Всё равно, даже утратив веру в прогресс, люди не утрачивают надежду. А потому борьба масс продолжается стихийно и порой неосознанно даже тогда, когда господствующая идеология кажется непоколебимой.

Если Великая французская революция свергла в Европе старый режим и утвердила основы буржуазной цивилизации, если полтора века спустя эта цивилизация была опрокинута красными революциями, если к концу ХХ века режимы, порожденные этими революциями, сами пали жертвами либеральной реставрации, с чего вы взяли, что на этом история кончается? Новый век станет эпохой гигантских социальных преобразований или он действительно станет концом истории. В том смысле, что придет конец всей нашей цивилизации. Писать историю будет не для кого. Мы вступаем в зону риска. Поиск мещанского благополучия (вполне, кстати, понятный и естественный на уровне индивидуального сознания) завел нас в тупик неопределенности, в ситуацию, когда безопасности больше нет, а покой давно уже никому даже не снится.

Ну, что ж! Перемены, так перемены. Риск, так риск! Надо принять вызов истории, но не для того, чтобы, зажмурившись, броситься навстречу неизвестному будущему, а чтобы создать его.

Как было сказано в замечательной песне XIX века: “своею собственной рукой”!

ЭПОХА ТУПИКОВЫХ ДИСКУССИЙ

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2007, №2(52)

Советский Союз времен Леонида Ильича Брежнева вряд ли можно было назвать идеальным местом для развития свободных дискуссий и формирования новаторских идей. И уж в последнюю очередь - идей марксистских.

Строго говоря, 1970-е годы были временем, когда интеллигенция окончательно отвернулась от марксизма. Во всяком случае - та ее часть, которая задавала тон в неформальном идеологическом общении, не прекращавшемся ни на день с начала хрущевской оттепели. И вот парадокс: несмотря на преследования диссидентов, несмотря на ужесточение цензуры, явственно наступившее в 1972-1974 годах, несмотря на то что сама власть откровенно демонстрировала свою неприязнь ко всему новому, общество отнюдь не было чуждо духу свободной дискуссии. Проблема была в другом: насколько эти дискуссии были плодотворны, насколько они могли породить новые или просто адекватные, оригинальные идеи.

Критика сталинизма, публично начатая ХХ съездом КПСС, поддержанная и превращенная в более или менее связную идеологию усилиями редакторов и авторов «Нового мира», руководимого Александром Твардовским, дала толчок неизбежным идеологическим поискам. С того момента, как за разговоры перестали наказывать, страну охватили бурные идеологические дискуссии. Эти дискуссии переплетались с публичными «высказываниями» - будь то публикация книг, постановка спектаклей или университетские лекции. Но именно в разговорах на кухне, где эти публичные высказывания оценивались и обсуждались, формировалось реальное общественное мнение, здесь давались оценки и договаривались выводы, которые (по мнению говорящих) не мог или не решился сделать автор публичного высказывания, ограниченный цензурой и официальными условностями.

Никакая сила не могла уже остановить эту волну частных дискуссий, которая только усилилась после ухода Твардовского из «Нового мира» и «реорганизации» (а на самом деле - разгрома) редакции. Машинописные тексты самиздата были, в конечном счете, лишь документальным фиксированием этих массовых разговоров, более или менее внятным оформлением и систематизацией точек зрения, которые реально складывались в обществе. Власти могли преследовать авторов и распространителей самиздатовских текстов, но не могли остановить развивавшийся процесс. Другое дело, что гонения на самиздат имели ясный политический смысл. Ведь до тех пор, пока неофициальные мнения оставались неоформленными, можно было делать вид, будто их нет. Так, по мнению бюрократии, было бы лучше и для властей и для общества. Самиздат превращал тенденцию в явление, ощущение в факт, домашнее недовольство в политический протест и тем самым менял правила игры.

Функционеры тайной полиции и идеологическая стража партии регулярно изучали фиксируемые самиздатом проявления подпольной мысли, но вряд ли понимали их действительное значение. Власть имущих раздражал лишь растущий градус антисоветского пафоса в обнаруживаемых текстах. Если бы не этот пафос, со многими выводами авторов они, пожалуй, согласились бы.

Между тем, если внимательно следить за эволюцией неофициальной общественной мысли, можно было обнаружить две неуклонно нараставшие с середины 1970-х тенденции.

Первая тенденция состояла в том, что чем более закрытой становилась брежневская политическая система, тем более абстрактными и идеологизированными делались дискуссии. Причем это в равной степени относилось и к подцензурной, официально разрешенной общественной мысли, и к самиздату. Споры 1960-х годов имели практический смысл, даже если формально речь шла о событиях прошлого. За этими спорами следовали конкретные действия - от сноса памятников Сталину до попыток проведения хозяйственной реформы. Споры 1970-х были совершенно абстрактными. Они не только не были ориентированы на практические последствия, но, напротив, исходили из уверенности в невозможности какой-либо альтернативной практики сегодня, сейчас. Время как будто остановилось. Жизненный порядок брежневского СССР можно было отрицать тотально, всеобъемлюще именно потому, что существовало твердое и ясное ощущение того, что ничего изменить, реформировать или улучшить, произвести какие-то частные действия, ведущие к конкретным локальным результатам, все равно невозможно. Сознание интеллигенции стихийно становилось фундаменталистским, хотя сами носители этих идей считали себя (и субъективно часто были) людьми мирными и терпимыми. Соответственно рос спрос на «альтернативные идеологии», привлекательные не только своей цельностью и радикальной противоположностью официальным идеям «совка», но и отсутствием связи с пошлой и отвратительной повседневной жизнью. Источниками знаний о подобных идеях чаще всего служили исторические книги либо официальные же советские публикации, авторы которых специализировались на «критике буржуазных теорий».

В конце 1970-х годов два венгерских марксиста-диссидента, скрывавшиеся под коллективным псевдонимом Марк Раковский опубликовали по-английски книгу, где убедительно рассказывали о материализации идеологических фантомов, порожденных сталинской пропагандой. Дело в том, что образы либералов, «буржуазных националистов», меньшевиков и консерваторов неизбежно давались официальной пропагандой в гротескно карикатурной форме. Однако именно этот гротеск был единственным источником знания для многих. Отвергнув официальные доктрины, интеллектуалы обращались к либеральным, консервативным или национальным идеалам, представление о которых получали именно через подобную литературу. То, что вчера еще было гротеском и карикатурой, становилось реальностью. Эти карикатурные идеологии вступали в полемику друг с другом, что придавало идейным дебатам колорит высокого абсурда. В последующие годы, когда общество демократизировалось, а полуподпольные идеи получили официальное признание, мы все получили возможность насладиться этой эстетикой абсурда, тиражируемой миллионными тиражами газет, телевизионными передачами, радиопрограммами и закрепленной в методике университетских курсов.

Практическая социология, конкретное историческое знание, статистика - все это уходило на задний план, в лучшем случае привлекаемый для иллюстрации заранее известных тезисов. Эти иллюстрации могли быть богатыми, как в подарочных изданиях, но от этого суть дела не менялась.

Изолированность советского общества оборачивалась агрессивным идеологическим провинциализмом. Ведь 1960-е и первая половина 1970-х годов на Западе были временами бурного расцвета общественной мысли, причем в противовес СССР эти идеи развивались и обсуждались в тесной связи с социальной и политической практикой (успешной или нет - вопрос особый). И нет необходимости напоминать, что речь идет о времени расцвета «новых левых», остром интересе к марксизму и к возможностям его новаторского переосмысления или применения. По вполне понятным причинам весь этот пласт идей оставался за пределами идеологии советской интеллигенции. От него мы были отгорожены двумя барьерами. Не только официальные запреты препятствовали проникновению в страну подобных подрывных идей, но и сознание критически мыслящей интеллигенции было совершенно не готово к их восприятию.

Отсюда вполне понятной становится и вторая тенденция «длинных 1970-х». По мере нарастания интереса к различным версиям либерализма и национализма левые идеи утрачивали свое влияние среди интеллигенции. Немногие авторы, сохранявшие привязанность к марксизму, находились в постоянной обороне, вынуждены были непрерывно оправдываться и доказывать свою демократическую лояльность либералам, которые иногда привлекали их в качестве союзников в полемике с националистами. Достаточно просмотреть подшивку самиздатовского журнала «Поиски», издававшегося совместно либералами и левыми, чтобы обнаружить, что никаких «поисков» уже не было, как не было и особой потребности что-то искать. Смысл диалога состоял в том, что либеральная часть редакции предъявляла требования и условия, которым левые должны были соответствовать, чтобы быть принятыми в приличное общество.

Такая ситуация находилась в разительном контрасте с тем, что можно было наблюдать в конце 1950-х и в 1960-х годах. Ослабление идеологического пресса, которое люди почувствовали еще до ХХ съезда - сразу после смерти Сталина, - вызвало впечатляющий подъем того, что позднее я (по аналогии с ленинским термином) назвал «легальным марксизмом». Впрочем, если «легальные марксисты» начала ХХ века вызывали у революционных социал-демократов в лучшем случае иронию, то в 1960-х годах ситуация была совершенно иной. Хотя бы потому, что никакого революционного движения (и соответственно, революционного марксизма) рядом не было.

Зато были авторы ярких философских и исторических публикаций, основанных на глубоком знании марксистской методологии. Были дискуссии между ними, на этой основе зарождались новые теоретические школы, которым не дано было расцвести, но которые так или иначе оставили свой след в общественной мысли. След, значение которого в полной мере становится понятно лишь сейчас. Совершенно неслучайно то, что работы Эвальда Ильенкова и Михаила Лившица (стоявших в рамках марксистских дискуссий во многом на противоположных позициях) начали перепечатываться и активно обсуждаться в середине 2000-х годов, когда выросло новое поколение, способное критически мыслить и независимое от стереотипов позднесоветской интеллигенции.

Выяснилось, что советская цензура не сделала мысль Ильенкова или Лившица менее яркой, ограниченной или осторожной. Но она сделала их массового читателя неспособным в полной мере оценить значение и глубину этой мысли. Для того чтобы правильно прочитать эти книги, потребовалось сменить систему и самого читателя.

Можно считать, что обращение к марксизму в качестве методологической основы для любой социальной критики (в том числе и по отношению к официальным советским порядкам) было вызвано тем, что никакой другой методологии в наличии просто не было. Да, это действительно так. Маркса и Ленина, в конце концов, можно было прочитать. Больше того, именно период поздних 1960-х и ранних 1970-х годов был временем, когда читатель получил доступ к произведениям Маркса и Ленина, которые либо были малоизвестными и не цитируемыми в сталинские времена, либо и вовсе находились под запретом. В первую очередь, разумеется, речь идет о Марксовых «Парижских рукописях 1844 года» и о ленинском «Письме к съезду». Но надо помнить, что знаменитое «синее» издание Полного собрания сочинений Ленина для многих оказалось настоящим открытием, не сводимым к поздним текстам, опубликованным в обожаемом «шестидесятниками» 45-м томе. О своем восторженном восприятии этого события рассказывает в воспоминаниях Валерий Бушуевnote 2, а интенсивные размышления над марксистскими текстами очень хорошо описаны в автобиографической книге Григория Григорьевича Водолазова, название которой не случайно перефразирует заголовок книги Ильенкова («Идеалы и идолы» у Водолазоваnote 3, «Об идолах и идеалах» у Ильенковаnote 4). Огромное влияние на молодых интеллектуалов того времени оказало и изучение «Философских тетрадей» Ленина, четко демонстрировавших связь марксистской мысли с гегелевской диалектической традицией.

Новая философская мысль не только опиралась на гуманистический анализ молодого Маркса, но и обнаруживала очевидное отсутствие диалектической логики в построениях официальных мыслителей. Практическая система мышления, предъявлявшаяся публике под именем «марксизма-ленинизма», выглядела не более чем отечественной разновидностью привычного позитивизма, только украшенного своевременными революционными цитатами.

Инакомыслие начиналось с чтения источников и размышления над ними. Сопоставление логики «классиков марксизма» с логикой окружающей жизни демонстрировало вопиющие несоответствия. Верны или не верны были построения «основоположников», предстояло еще выяснить, но вот то, что претензии системы на выполнение их заветов не соответствовало действительности, просто бросалось в глаза.

Да, марксизм был единственной доступной методологией, но именно эта методология идеально подходила для решения встававших перед мыслителями задач. И не случайно последующий отказ интеллигенции от марксизма знаменовался в значительной мере и отказом от критического анализа, заменявшегося осуждением или апологетикой тех или иных явлений настоящего и прошлого.

Радикальные марксистские группы, разумеется, пошли дальше, пытаясь воплотить на практике ленинские идеи о создании настоящей революционной партии, в противовес выродившейся КПСС, они стали создавать подпольные организации, которые успешно выявлялись органами КГБ. Правда, очень часто дальше дискуссионных кружков дело не продвигалось. Но и этого было достаточно для репрессий. В конце 1950-х была разгромлена группа Льва Краснопевцева в Московском университете, в конце 1960-х точно та же история повторилась с «Союзом коммунаров», созданным в Ленинграде Валерием Ронкиным. Московские подпольные марксистские группы 1970-х годов продолжили эту эстафету (и в том смысле, что обсуждали вопрос о необходимости политической организации, и в том смысле, что были быстро разгромлены).

Последними заметными примерами такой деятельности были подпольная Партия новых коммунистов в 1972-1973 годах, группа «Левая школа» в 1974 году (объединившись, эти две организации по инициативе Александра Тарасова приняли название «Неокоммунистическая партия Советского Союза») и группы, сложившиеся в 1977-1982 годах вокруг самиздатовских журналов «Варианты» и «Левый поворот». Были, конечно, и другие объединения, в том числе и не выявленные КГБ (но и не сумевшие развернуть сколько-нибудь широкую - по масштабам самиздата - деятельность). Однако происходило это на фоне уже меняющейся идеологической конъюнктуры.

В диссидентской традиции принято считать рубежом 1968 год, когда советские танки вторглись в Чехословакию, подавив реформы «пражской весны». С этого момента, по словам многих участников правозащитных и либеральных групп, они утратили веру в «социализм с человеческим лицом». С точки зрения интеллектуальной логики это кажется несколько странным. Почему вера в идею утрачивается из-за того, что ее приходится подавлять с помощью оружия? Скорее применение силы свидетельствует о силе и влиянии идеи, с которой не удается справиться иным способом. Иное дело, если бы идеологам «пражской весны» дали реализовать свои взгляды и они провалились - тогда бы можно было говорить о крахе иллюзий.

Кстати говоря, за пределами уже формировавшегося диссидентского круга подавление «пражской весны» в гораздо меньшей мере может быть признано в качестве идеологического водораздела. «Новый мир» продолжал выходить с прежней редакцией еще несколько лет. Целый ряд ставших классическими книг «легального марксизма» хоть и писались в конце 1960-х, но вышли в свет уже в 1972-1974 годах. Собственно, резкое ужесточение цензуры по отношению к академическим публикациям наблюдается лишь в 1974-1975 годах. Не надо изображать брежневскую эпоху как время однозначной и унылой реакции, внутри этого периода были свои стадии. Скорее события 1968 года были отправной точкой для самоопределения тех, кто уже созрел для некоторых идеологических выводов. А с другой стороны, на уровне политическом, становилось ясно, что надежды на реформы в рамках советской системы иллюзорны. Это повышало градус идейного радикализма в формирующемся диссидентском движении, которое от концепций «социализма с человеческим лицом» переходило на позиции антикоммунизма.

Однако этот переход означал кризис и в значительной мере раскол в рядах поколения, которое принято называть «шестидесятниками». Необходимость политического выбора выявила и глубокие различия по отношению к социалистической идеологии. Обнаружилось, что с самого начала в одном и том же общественном движении были заложены две тенденции не просто противоположные, но по сути - несовместимые.

Для одной части «шестидесятников» лояльность по отношению к идеям социализма была не более чем техническим условием легальности в советской системе, которая формально эти идеи провозглашала. Для других речь шла о принципиальных убеждениях, о подлинной приверженности гуманистическому марксизму, из которой и проистекало их критическое отношение к сталинизму и советской социально-политической практике.

С того момента, когда перспектива внутрисистемных реформ стала казаться наивной и утопической, утратило смысл и «социалистическое» прикрытие. Другое дело, что рассуждающая таким образом оппозиционная интеллигенция в свою очередь разделилась на две группы. Одни - более честные, а быть может, и более наивные - стали диссидентами, организовали правозащитное движение и присягнули на верность либеральной (либо националистической) идеологии. Многие из тех, кто вступил в диссидентское движение еще как социалист, либо меняют свои взгляды, либо предпочитают молчать о них в своей среде, ограничиваясь общими словами о нарушении прав человека. Левые среди диссидентов и эмигрантов были всегда - Петр Абовин-Эгидес, Вадим Белоцерковский, братья Рой и Жорес Медведевы. Левые авторы сыграли немалую роль в создании исторических сборников «Память» (не путать с одноименной националистической организацией, возникшей значительно позже). Но надо признать, что тон в диссидентской и околодиссидентской среде задавали отнюдь не социалисты. А главное, даже те из диссидентов, кто сохранял приверженность марксистским убеждениям молодости (например, как Лев Копелев и Раиса Орлова), почти никак не демонстрировали эти убеждения в своих публикациях и общественной деятельности, сосредоточивавшейся на сугубо правозащитных вопросах.

Другую, куда более многочисленную группу составили те, кто продолжал работать в рамках системы, занимая порой вполне заметные должности. Однако отныне их отношения с властью строились на голом прагматизме и цинизме. Власть не требовала полноценной лояльности или искренности. Единственным условием было (по блестящему выражению Леонида Баткина) «ритуальное самоосквернение». Периодически ходить на партсобрания, тянуть руку в поддержку глубоко омерзительной тебе резолюции, толкать локтями соседа, отстаивая свои привилегии, презрительно осуждаемые в частных беседах с другими такими же привилегированными интеллектуалами. Именно эта группа представителей столичной (московской и питерской) интеллигенции вновь была востребована во время перестройки, задавая тон во все еще подцензурных, но уже «либерализировавшихся» средствах массовой информации и последовательно проводя свою - теперь уже вполне осознанную и продуманную - программу: от разоблачения Брежнева к рассказам об ужасах сталинизма, от ниспровержения Сталина к осуждению Ленина, от низвержения ленинизма и большевизма к прославлению капитализма и свободного рынка. Впрочем, совершенно неверно было бы видеть в этих выступлениях причину происходивших в стране перемен. Интеллектуалы не руководили процессом в 1980-е годы так же, как не были они его инициаторами и во время ХХ съезда. Они лишь выполняли социальный заказ бюрократии, созревшей за годы брежневской стабильности для того, чтобы сделать окончательный выбор в пользу закрепленного в формах частной собственности классового господства. Так же, как они обслуживали своих хозяев в 1970-е годы, избегая публичной критики системы, они действовали и теперь. С одним, впрочем, очень существенным различием. На сей раз они были искренни.

Тем из «шестидесятников», кто искренне верил в социалистические идеалы, пришлось куда хуже. По существу, к середине 1970-х годов «легальный марксизм» в качестве сколько-нибудь заметного идейного течения прекращает существование. Ильенков был мертв, Лившиц очень мало писал, сосредоточившись на работе над эстетическими текстами Маркса и Энгельса, многие вообще на долгие годы замолчали. Кива Майданик продолжает писать о Латинской Америке статьи, явно находящиеся в противоречии с официальной интерпретацией событий, но старательно избегает всего того, что могло бы вызвать прямые ассоциации с событиями, происходящими в СССР. Марат Чешков (в прошлом участник группы Краснопевцева, подвергшийся репрессиям, но вернувшийся к научной деятельности) пишет по истории Вьетнама, погружаясь в далекое прошлое.

Но именно в это время, однако, возникает очередной всплеск интереса к марксизму уже среди представителей другого поколения, отвергающих не только официальный порядок, но и реально существующее диссидентское движение.

Я не склонен особенно высоко оценивать теоретическую глубину материалов, которые в те годы появлялись - в том числе и при моем участии - на страницах «Вариантов» и «Левого поворота». Число авторов и читателей было незначительно, да и почти никто из них впоследствии не принял участия в левой политике и не продолжил публично отстаивать позиции, ради которых мы в 1977-1978 годах объединились. Но, как уже говорилось выше, ценность самиздата была не в том, что он провозглашал новые идеи и широко распространял их в обществе, а в том, что он фиксировал и отражал идейные тенденции, которые реально в обществе существовали, пусть и в неоформленном виде. В этом смысле деятельность группы «молодых социалистов» имела значение, несомненно выходившее за рамки того, что можно назвать ее «техническими характеристиками».

Инициаторами альманаха «Варианты» стали Андрей Фадин и Павел Кудюкин, молодые историки, учившиеся в МГУ, а затем работавшие в Институте мировой экономики и международных отношений. Уже позднее к ним присоединилась целая группа авторов и распространителей самиздата, по большей части тоже молодых, среди которых был и я. В теоретическом плане значение группы может быть характеризовано несколькими обстоятельствами. Во-первых, будучи выходцами из той же среды, что и «легальные марксисты» предыдущего поколения (а зачастую и их учениками), авторы «Вариантов» склонны были, опираясь на те же мысли, идти до логического конца, сделав из них радикальные выводы, на которые авторы, связанные официальной цензурой, предположительно, не решались.

Во-вторых, вставал (как и в западном марксизме) вопрос о социальной природе системы, сложившейся в СССР. Если социалистический порядок предполагает, что общество за счет демократической самоорганизации и через коллективную собственность овладевает производительными силами, начиная самостоятельно определять задачи и перспективы своего развития, то советский бюрократический порядок времен Брежнева выглядел не социализмом, а его прямой противоположностью. В связи с этим востребованными оказались работы Марата Чешкова, где он в очень абстрактной форме говорил об «этакратическом типе производства», возникающем на границе капитализма и некапитализма. Этакратический тип (но все-таки не способ) производства характеризовался, по Чешкову, контролем государства над собственностью при одновременном отсутствии контроля общества над государством, которое может выступить в роли коллективного эксплуататора. Бюрократия при таком порядке эволюционирует, превращаясь в этакратию, «общность классового типа», но опять же не класс (точно так же, как трудящиеся остаются в значительной мере деклассированной массой «народа», «производителей», лишенных власти и собственности, но не являющихся полноценным пролетариатом).

В соответствии с логикой работ Чешкова получалось, что этакратия представляет собой не слишком стабильную и в достаточной мере промежуточную форму общественного устройства, что в среде «молодых социалистов», выросших уже при Брежневе, списывалось на умеренность и непоследовательность легального марксизма: последующий опыт показал, насколько оправданными были оговорки Чешкова.

Другой темой, типичной для всех левых того времени, был вопрос о причинах упадка революционного режима, возникшего из событий 1917 года. Отсталость России и ее техническая неготовность к социализму, упоминавшаяся еще Карлом Каутским, были очевидной причиной поражения, принявшего, однако, первоначально не форму буржуазной реставрации, а форму тоталитарной консервации. Однако это не значит, будто авторы левого самиздата непременно занимали «меньшевистские» позиции, считая большевизм исторически необоснованным и трагическим «забеганием вперед». Более типично было представление о двойственном характере революции, перед которой объективно стояли сразу две задачи: модернизация общества и его социалистическое преобразование. Задачи модернизации были выполнены, но лишь за счет задач социалистических.

Сталинизм тем самым вписывался в общий контекст «диктатуры модернизации», а история СССР смотрелась уже не как исключительный случай в мировой истории, а, напротив, как достаточно типичный пример процессов, охвативших в ХХ веке весь незападный мир. В то время как для «шестидесятников» и большей части либеральной или националистической интеллигенции этот мир как бы не существовал, никак не влияя на их теоретические построения или идеологические размежевания, для «молодых социалистов» конца 1970-х годов «третий мир» становился наиболее важной частью человечества, без понимания которой принципиально невозможно разобраться в собственной стране. Неудивительно, что именно в этой среде с большим вниманием были восприняты теории Иммануила Валлерстайна о «центре» и «периферии» в мировой системе. Эти идеи доходили до московских читателей не только в виде редких (и по большей части запрятанных в спецхранах) иностранных книг, но и в виде реферативных сборников Института научной информации по общественным наукам (ИНИОНа). Эти сборники, тоже часто полузапретные, с грифом «Для служебного пользования», передавались из рук в руки, зачитывались до дыр. Кстати, о дырах: это отнюдь не литературный образ. Дыры на страницах и в самом деле были, поскольку бумага для этих сборников использовалась самая скверная.

То, что дискуссии, разворачивавшиеся в группе «Варианты», явственно пересекались с теоретическими спорами, типичными для западного марксизма, далеко не случайно. Новое поколение левых черпает вдохновение уже не только в трудах «классиков», но и в работах западных идеологов 1960-х годов. И дело тут не только в знании иностранных языков, но и в культурных сдвигах, которые произошли в советском обществе. Несмотря на все различия между Востоком и Западом, происходит проникновение западной культуры именно в молодежную среду. Для многих оно ограничивается песнями «Beatles», джинсами и ариями из «Jesus Christ Superstar», но кое-кто стремится заглянуть и поглубже. Так или иначе, но если для многих отечественных «шестидесятников» (кроме, разумеется, включенного в жизнь латиноамериканских левых Майданика) их современники - Маркузе, Фромм, Че Гевара или Сартр - это, в сущности, экзотика, то для следующего поколения это уже вполне «своя», понятная и близкая культура. Очень похожую эволюцию мы наблюдали несколькими годами раньше и в окружении Александра Тарасова, который рассказывал о влиянии на их группу идей троцкизма и «новых левых» (в первую очередь Герберта Маркузе, Эрнесто Че Гевары и Режи Дебре), а также идей экзистенциализма (в первую очередь Жана-Поля Сартра, Альбера Камю и Антуана де Сент-Экзюпери). Парадоксальным образом идеи Троцкого возвращаются в Россию именно как результат западного влияния (как и сами работы Троцкого нередко попадают в руки молодым марксистам на иностранных языках), причем нередко уже в интерпретации авторов 1960-х годов. Восторженный интерес вызывают лежащие в спецхране номера «New Left Review», случайно оказавшиеся по эту сторону границы экземпляры «International viewpoint». Осторожный, но нарастающий интерес к Троцкому в этой среде резко контрастировал с господствовавшим среди «шестидесятников» культом Николая Бухарина. Биография Бухарина, написанная Стивеном Коэном, была переведена на русский язык и добралась до СССР в удивительно большом для подобного рода литературы количестве. Но при ближайшем знакомстве с текстами лидера «правого уклона» не могла не броситься в глаза его явная методологическая связь со сталинизмом. Критика «советского термидора» со стороны Троцкого воспринималась как гораздо более радикальная и последовательная.

Была, впрочем, и литература более доступная, например издания итальянской и реже французской коммунистической партии, радикально отличающиеся от надоевшей жвачки брежневского агитпропа. «Еврокоммунизм», осуждаемый официальной пропагандой, выглядит очень привлекательным и кажется весьма радикальным. В свою очередь, интерес к «еврокоммунизму» задним числом вызывает потребность в изучении Антонио Грамши. Ведь его «Тюремные тетради» переведены и, в общем, более или менее доступны (маленькие по советским временам тиражи издания сейчас кажутся запредельными).

Группа «Варианты» была окончательно разгромлена в 1982 году (первый удар по ней нанесли ранней зимой 1980-го). Масштабы следственных действий и интерес к делу высших эшелонов КГБ и ЦК КПСС явно превосходили масштабы политической или интеллектуальной активности самих арестантов. Однако похоже, что власти, движимые верным политическим инстинктом, пытались разобраться не с людьми, а с тенденцией.

О том, что тенденция существовала объективно, свидетельствует рост интереса к тем же идеям, сделавшийся очевидным спустя полтора-два десятилетия. Однако произошло это не сразу, и отнюдь не правильно было бы выводить нынешние идеи и настроения леворадикальной молодежи напрямик из идейных дискуссий самиздатовских марксистов.

1982 год, когда была окончательно разгромлена группа «Варианты», оказался и последним годом брежневской «стабильности». Наступала эпоха «пышных похорон», когда вся страна с замиранием сердца читала многословные некрологи, составлявшие основную часть информации, размещавшейся в официальных газетах. Впереди маячила перестройка, начавшаяся под лозунгом возвращения к ленинским ценностям, а завершившаяся всеобщей приватизацией. Постаревшие прагматики легко достали из своего идеологического багажа лозунг «больше социализма», который с такой же легкостью был вскоре заменен призывом вернуться в лоно «цивилизованного» (читай - буржуазного) человечества.

Для независимых левых наступало время, в чем-то даже более трудное, чем времена, когда им приходилось прятаться от всевидящего ока КГБ. И если новая эпоха открывала возможность открыто говорить о своих взглядах, не боясь быть немедленно арестованными, то внимание общества к этим словам было, на самом деле, куда меньшим, чем во времена, когда распространять приходилось мятые страницы машинописных копий, сделанных на папиросной бумаге. Лишенные доступа к средствам массовой информации, критики нового порядка лишены были и романтического ореола авторов самиздата.

А споры о классовой природе СССР или причинах поражения русской революции как-то сами резко прекратились по причине исчезновения их главного объекта. Вернее, перейдя в сферу исторических дискуссий, они утратили взрывоопасную остроту актуальных политических разногласий. «Недоспорили!» - как с досадой заметил один из представителей нового, уже постперестроечного поколения.

На смену спорам о природе Советского Союза пришел анализ нового российского капитализма. Парадоксальным образом, сменившаяся эпоха в моральном плане оказалась более комфортной для левых. Им уже не нужно было оправдываться за использование режимом «социалистической» риторики.

Времена меняются, а с ними и идеологическая «мода». Полтора десятилетия, которые наша страна прожила в новых экономических условиях, так или иначе дали о себе знать. Возрождение марксистских дискуссий в России оказалось в первую очередь все-таки не результатом деятельности молодежных групп конца 1970-х годов, а закономерным следствием реставрации капитализма. Левая идеология порождается у людей их личным и коллективным опытом существования в буржуазном обществе. Теоретики лишь дают более или менее удачные ответы на вопросы, которые ставит сама жизнь.

note 5 Бушуев В. Свет и тени: от Ленина до Путина. Заметки о развилках и персонах российской истории. М., 2006.

note 6 Водолазов Г.Г. Идеалы и идолы, мораль и политика, история, теория, личные судьбы. М., 2006.

note 7 Ильенков Э. Об идолах и идеалах. Киев, 2006.

ИРАКСКАЯ ДИЛЕММА

27 января 2007 года в США прошли протесты против войны в Ираке. Все комментаторы дружно сравнивали происходившее в Вашингтоне с демонстрациями против Вьетнамской войны, подчеркивая ощущение deja vu, усиливавшееся благодаря присутствию в колоннах демонстрантов ветеранов антивоенных выступлений 1960-70-х годов.

Параллели с шестидесятыми годами усиливались и появлением группы молодежи, выступавшей под именем организации «Студенты за демократическое общество». В годы Вьетнамской войны эта группировка была в Америке ведущей силой левого и пацифистского движения.