Надо сказать, что разделение общества на богатых и бедных, то есть по уровню потребления, для наших авторов вполне закономерно. Так же как сочинители «Империи» принимают за чистую монету газетные передовицы об успехах глобализации, переходя к социологии, они не менее последовательно следуют буржуазному подходу, который видит человека только как собственника либо потребителя. Другое дело, что революционная совесть требует как-то увязать это с привычными марксистскими лозунгами - отсюда и рассуждения о бедняках как производительной силе.

Избранный авторами «Империи» ход мысли напрочь исключает любую попытку предложить какую-либо стратегию преобразований. Ведь стретегия предполагает наличие какого-то организующего смысла в системе. Поскольку же в мире «Империи» нет главной оси, основного, системного противоречия, то невозможно (и не нужно) обсуждать вопрос о том, куда направить основной удар. Любая политическая программа адресуется к каким-то конкретным социальным и экономическим проблемам, которые можно четко сформулировать и разрешить - здесь и сейчас. Но в мире «Империи” это бессмысленно, ибо проблемы и противоречия плодятся бесконечно и бессистемно, как кролики на фермах Ходорковского.

Борьба с Империей сводится к сопротивлению, к «бытию-против». Это не программа, не идеология, а образ жизни. Который, кстати, может прекрасно вписываться в буржуазную реальность, не преобразуя, а дополняя ее - вместе с майками с портретами Че Гевары, радикальными бестселлерами и другими символами протеста, рыночный спрос на которые возрастает тем больше, чем меньше остается желающих покупать идеи неолиберализма.

Восторг многих радикальных читателей вызвала финальная фраза про «безудержную радость быть коммунистом» (с. 380). Признаться, я подобного восторга не разделяю. Идеи действительно могут доставлять наслаждение. И с давних пор мы знаем про «радость борьбы». Но, да простят меня поклонники Негри, слова о «безудержной радости» у меня ассоциируются не с революцией, а скорее с глупостью. В данном случае этика «Империи» как раз противоположна марксистской. Маркс, в отличие от Хардта и Негри, понимал, что знание и убеждение предполагают также ответственность.

Любопытно, что, хотя большинство западных марксистов от книги Хардта и Негри пришли в ужас, сами авторы вполне искренни в своем позитивном отношении к идеям Маркса. Дело в том, что, высказывая нечто противоположное марксизму в одной части книги, они с «безудержной радостью» повторяют общие места марксистской теории в другой. Создается впечатление, что авторы «Империи» любят общие места искренне и бескорыстно - неважно, откуда почерпнута та или иная банальность, насколько она стыкуется с другим общим местом, повторенным на следующей странице. Банальность любого тезиса для авторов «Империи» является синонимом его убедительности. Верую, ибо банально!

Возможно, впрочем, что именно это нагромождение банальностей оказалось своего рода конкурентным преимуществом книги, предопределившей ее кассовый успех. Благодаря изобилию общих мест читатель овладевает текстом без особых интеллектуальных усилий - несмотря на изобилие философской лексики и изрядную длину текста.

Впечатляющая величина этого тома объясняется не в последнюю очередь множеством повторов, особенно во второй половине книги. Кажется, что уже все сказано, но авторы как будто не могут остановиться. Признаюсь, впрочем, вторая половина «Империи» понравилась мне больше: ведь изрядная часть написанного в ней никак не вяжется с основными идеями, высказанными в начале. По существу, эта часть книги представляет собой повтор общих мест современного (а иногда и классического) марксизма, что, конечно, приятно левому читателю. Как в старом антисоветском анекдоте: «Сколько раз можно повторять, советской власти больше нет?!» - «А вы повторяйте, повторяйте!»

Похоже, два автора так до конца и не смогли договориться о том, что они в конечном итоге хотели написать. Почерпнутые из марксистских учебников тезисы о рабочем классе уживаются с вышеприведенными рассуждениями о бедности. Понятия класса, производства, пролетариата неожиданно возвращаются к нам в совершенно традиционной трактовке. Однако какое значение имеют подобные противоречия, если все в этом мире, как мы уже поняли, зыбко и неуловимо…

По существу, Хардт и Негри предлагают нам новую версию младогегельянских идей - тех самых, с критики которых начинал формирование своей теории Карл Маркс. Отсюда, видимо, и многие длинноты книги. В духе гегелевской эволюции абсолютной идеи развивается перед нами и идея Империи (от Древнего Рима, через перипетии Новой истории, к эпохе империализма), чтобы достичь абсолютного и полного выражения в современной глобальной Империи. Осознав себя в трудах Хардта и Негри, Империя завершает свою эволюцию.

Поучительно, что сегодня подобный подход воспринимается не просто как продуктивный, а как оригинальный и новаторский. Дело не в том, что новое - это хорошо забытое старое: в области теории подобная обывательская мудрость не срабатывает. Авторы «Империи» ссылаются на перемены, произошедшие в мире. Но в данном конкретном случае не общество изменилось, а общественная мысль деградировала. Такое ощущение, что интеллектуальный багаж, накопленный на протяжении полутора столетий, практически утерян, сохранились лишь обрывки идей да набор имен, кое-как встраиваемых в структуру интеллектуального повествования, на самом деле глубоко архаическую. Что-то подобное было, наверно, после гибели Александрийской библиотеки. Нам остались лишь клочки папирусов, случайные фразы, полемические формулировки, утратившие контекст. Сохранился Альтюссер, но потерян Сартр и почти забыт Грамши, ветер принес несколько разрозненных страниц из Макса Вебера, воспринимаемого эпигоном Мишеля Фуко. Осколки марксистской теории всплывают в идеологическом бульоне вперемешку с фрагментами структуралистского дискурса и постмодернистской критики.

Подобное интеллектуальное несчастье может случиться только на фоне глубочайшей социальной реакции (в этом плане перемены действительно налицо). Можно сказать, что неолиберализм действительно добился триумфа, обрушив мировую общественную мысль до такого уровня, когда появление книг, подобных «Империи», не только становится возможно, но и оборачивается успехом. Создается ощущение, что вся работа критической мысли европейских левых, проделанная со времен Маркса, пошла псу под хвост и мы благополучно вернулись ко временам, в лучшем случае, «Рейнской газеты». Революция 1848 года еще далеко впереди…

И все же хочется думать, что дело не так безнадежно плохо. Ведь книги на самом деле не сгорели. Можно снять с книжных полок того же Маркса, Фрейда, Троцкого, Маркузе, Валлерстайна… Ленина, в конце концов.

Кроме модных книг, на свете бывают еще и умные.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №3

Рецензия Олега Кильдюшова

Вышедшее в 2000 году фундаментальное исследование рождающегося на наших глазах нового мирового порядка успело получить массу восторженных оценок читателей и критиков. Вот лишь некоторые, наиболее “сильные” из них. New York Times: “The next big theory”. Frankfurter Rundschau: “Теоретический голос противников глобализации”. Или же: “Книга для обязательного чтения американских левых”, - Neue Zurcher Zeitung. Большинство рецензентов едины во мнении: теоретический уровень дискуссии о феномене глобализации значительно вырос с выходом этой книги. Медиамыслитель Славой Жижек даже (риторически) сравнил совместное творение американского литературоведа Майкла Хардта и итальянского философа Антонио Негри с “Коммунистическим манифестом” - в любом случае это очень лестный для любого левого интеллектуала комплимент. Еще дальше пошла газета Welt am Sonntag, по мнению которой “Империя” стала Библией противников глобализации.

Примечательно, что книга с “коммунистическим” налетом и с одним из авторов, обвиненным в участии в террористических актах и убийствах 17 человек (итальянскими “Красными бригадами”), вышла в издательстве элитного Гарвардского университета, готовящего будущих консулов и проконсулов новой Империи (“unified global command” в терминологии авторов). В этой связи сам собой напрашивается вопрос об “объективной” или структурной функции книги: в последнее время словечко “empire” активно используется консервативными американскими интеллектуалами и политиками. В смысле умиротворяющего всех и вся Pax Americana…

Эту книгу - безусловный интеллектуальный бестселлер начала XXI века - в России с нетерпением ждали многие мыслящие и думающие (что мыслящие) люди. Причем по совершенно разным мотивам. Одни, под условным названием “левые”, надеялись получить тем самым “лекарство против неолиберальной депрессии”. Именно таким, политико-медицинским образом оценил один из немецких рецензентов мощное терапевтическое воздействие этой книги на умы и сердца западных левых. Другие, соответственно, так называемые “правые”, - очередное подтверждение интеллектуальной импотенции левой мысли после краха мира реального социализма. Третьи, условно “принципиальные оппортунисты”, просто хотели посмотреть, что из этого всего получилось. И вот, наконец, дождались. До России эта книга, имеющая один из самых высоких индексов цитирования в современном политико-интеллектуальном сообществе, добралась всего за четыре года. Многие отечественные мыслители даже успели заготовить свои рецензии, рефераты, реплики и прочие мысли по поводу. Каково же было удивление коллег из издательства “Праксис”, преподнесшего российской читающей публике столь долгожданный подарок, когда первая рецензия на русскую “Империю” появилась в таком вроде бы неожиданном издании, как журнал “Афиша. Все развлечения Москвы”, - известном навигаторе в мире московской культурной жизни.

На первый взгляд в этом нет ничего удивительного: журнал о самом модном и актуальном в мире культурных развлечений пишет о модной книжке, говорить о которой уже “in”. Однако при желании в этом можно увидеть и более глубокий смысл. Чем не самое лучшее подтверждение главного тезиса авторского дуэта о принципиально новом качестве технологии господства, осуществляемого в зарождающейся Империи не (с)только посредством внешнего принуждения типа юстиции, полиции или армии, но прежде всего путем биополитики. Биовласть - важнейший для авторов термин - означает, прежде всего, постоянное воспроизводство имперского порядка в телах, мозгах и душах самих подданных. Именно глубинная интериоризация логик “естественного” господства и “добровольного” подчинения гарантирует Империи столь эффективный и тотальный социальный контроль над субъектами. Сами их аффекты, телесные практики, творческие порывы или просто любопытство работают на легитимацию имперской власти. То есть “лишь” открыв модный журнал, - хотя бы статью о рецензируемой здесь книге, - мы тут же оказываемся перед лицом глобальной системы. Здесь уже не поможет никакой Хабермас со своим “коммуникативным действием”, понимаемым как способ противостояния колонизации системой жизненного мира, самого бытия. Теперь такой перспективы, базирующейся на жизни и истине, больше не существует. “Напротив, коммуникативное производство шагает рука об руку с конструированием имперской легитимации и отныне с ним неразлучно” (с. 45).

И все же столь всеохватывающая система биополитического контроля не является абсолютно неуязвимой, какой она может (и хочет) показаться. Ввиду “технической необходимости” и в соответствии с новейшими институциональными тенденциями все ее организации, в том числе, и прежде всего, так называемые “global players”, вынуждены разворачивать свои структурные иерархии в децентрализованные сети. А сеть может порваться в любом месте, - по крайней мере, такую надежду пытаются вселить в нас авторы. Таким образом, в “Империи” глобализация вовсе не демонизируется, как это часто происходит у наших доморощенных мыслителей. У Хардта и Негри она предстает новой главой мировой истории, обусловленной самой логикой духовного и институционального развития человечества. Глобальная империя - вовсе не результат чьего-то злого умысла, заговора против “нормальной” (национальной, или вернее, националистической) истории. Поэтому, несмотря на очевидные “трудности” (иногда катастрофического характера), которые несет с собой глобализация для большинства институтов, возникших в эпоху раннего и зрелого модерна и безуспешно пытающихся сопротивляться ей, т. е., остановить, задержать нынешний этап разворачивания (гегелевского) мирового абсолютного духа, она одновременно означает и определенный шанс для многих не попасть в число проигравших. А для других глобализация и вовсе есть первая возможность приобщиться к величайшим достижениям человеческого духа, например к традиции свободной мысли, слова и действия, пусть и в таком сильно препарированном виде…

Итак, понятием Империя авторы описывают глобальный порядок экономических, коммуникативных и политических сетей, опутавших весь мир. Порядок, у которого нет границ и центра: для глобализации не существует ничего “внешнего”. Эпоха империализма и национальных государств подходит к концу, так как империализм в смысле господства лидеров капиталистического мира над его периферией не может развиваться бесконечно в силу существующих между ними границ. В эпоху глобализации капитализму некуда расширяться дальше: внешнего мира для него больше не существует. Линии власти и господства проходят теперь внутри самого мирового порядка. Авторы вовсе не случайно назвали его старым термином “Imperium” (Empire). Империи древности как раз характеризовались неопределенностью границ и включали в себя многие народы и племена. Позже термином Empire обозначалось мировое британское владычество, а также государство Наполеона I, доминировавшего над всей Европой. Нынешнее положение вещей в мире, и особенно все усиливающиеся тенденции, также воспроизводят подобную структуру: Империя представляет собой клубок глобальных децентрализованных сетей из институтов, медиаконцернов, различных неправительственных организаций и иных объединений. Она включает в себя не только политиков, интеллектуалов и менеджеров, трудящихся “золотого миллиарда”, но и нещадно эксплуатируемых рабочих третьего мира и всех остальных угнетенных и неимущих. Империя не терпит белых пятен на карте планеты. Каждый краешек земли должен контролироваться и эксплуатироваться…

Очевидно, что многие тезисы “Империи” (как и выбор самого термина) вызовут вопросы и даже вполне обоснованную критику как у профессиональных, так и “простых” читателей. Тем не менее их предметное изучение не повредит даже тем, кто не разделяет политических убеждений Хардта и Негри. Ведь “Империя” может рассматриваться не только как манифест, но и как политический анализ или даже политическая теория. “Империя” объясняет нам мир, в котором мы живем, - мир эпохи глобального капитализма с его формами власти и господства совершенно нового типа (биовласть). Оригинальное, часто застающее врасплох и, самое главное, всегда аргументированное комбинирование различных теорий и подходов в перспективе марксистской традиции вызывает при чтении (заинтересованным читателем) приятное интеллектуальное напряжение, результатом которого может стать совершенно новый взгляд на политическое устройство современности. Более того, вместе с новым пониманием современного мира авторы дают надежду на то, что этот мир можно изменить. Мощная интеллектуальная суггестия и гуманистический импетус наверняка доставят удовольствие всем тем, кому дороги свободная мыль и надежда на улучшение нашего мира.

Как и подобает марксистам, авторы вслед за Марксом исходят из того, что новое зарождается в чреве старого. Поэтому именно внутри самого глобального капитализма Хардт и Негри пытаются выявить те “неразрешимые противоречия”, вследствие которых может (и должна!) рухнуть Империя - т. е. современный политический, экономический и правовой порядок. Авторы обнаруживают некий современный “пролетариат” прежде всего в сфере “нового труда”, где новейшие интеллектуальные компетенции могут встретиться со старыми надеждами на изменение этого мира. Именно здесь возможно применение понятия множества, массы (multitude), ищущей альтернативные пути к новому обществу и лучшему миру. Хардт и Негри блестяще описывают переход от модерна к постмодерну, от империализма к Империи. Тем самым они суверенно и сознательно вносят свои имена в список знаменитых интеллектуальных дуэтов, прославившихся диагнозами своим эпохам: Маркс и Энгельс, Адорно и Хоркхаймер, Делез и Гваттари.

Давно уже никакая политико-теоретическая работа столь сильно не задевала нерв нашего времени, как книга Хардта и Негри. Тем не менее не стоит ожидать от встречи с “Империей” - безусловно, книгой-событием - страстного или даже “увлекательного” чтения. Просто рассматриваемый авторами материал не столь пылок, как горячие сердца и помыслы ее вероятных читателей. Дело в том, что на добрых три четверти она посвящена основательному прочтению западной истории идей. Поэтому, несмотря на революционно-романтический пафос, излучаемый этой книгой, будет довольно непросто - и тем приятнее! - объединить с ее помощью политических теоретиков и левых активистов. К тому же авторы лишь намечают теорию демократии, обнаруживая определенный шанс для более справедливого будущего в новой форме труда. Лишь “на полях” своей книги они позволяют себе предложить пару идей, практик и техник совместного протеста или даже “бытия против”. По той же самой причине многих ожидает горькое разочарование при чтении “позитивной” части исследования: авторы не готовы дать окончательного и исчерпывающего ответа на вопрос о новом глобальном будущем человечества, а тем более назвать наиболее действенные методы борьбы за светлое будущее. Они сами прямо говорят об этом. Весь вопрос заключается в обоснованности подобных ожиданий у значительной части читающей публики. Скорее всего, здесь в очередной раз имеет место трагическое непонимание самого типа символического или интеллектуального действия. В переводе на язык теории действия эту проблему можно сформулировать следующим образом: интеллектуалы, несмотря на их функции культур-предпринимателей (специалистов по интерпретации социального бытия), попросту не понимают, что анализ опций коллективного действия представляет собой вовсе не безобидное описание его возможных альтернатив. Любой серьезный анализ необходимым образом ведет к изменению исходной ситуации, т. е. сам является активным действием, результаты которого создают возможность других, “практических” действий и формируют новые альтернативы, предлагая иную перспективу интерпретации. В этом смысле “Империя” представляет собой как раз великолепный образец политического письма, объединяющего в одном дискурсе теоретическую глубину социально-философской традиции с уже экзотическим на сегодняшний день революционно-романтическим, гуманистическим пафосом освобождения человека. И все это исполнено очень провокативно и от этого не менее элегантно, даже несмотря на очевидную сложность рассматриваемого “материала”.

Описывая теоретическую “усталость” последних десятилетий, Слотердайк даже как-то поставил под вопрос способность современной философии всерьез обсуждать “большие”, серьезные темы, традиционно являвшиеся предметом философской рефлексии, такие, как свобода, любовь, благая жизнь. Не отдали ли философы все эти проблемы на откуп социологам - спрашивал он в одной из своих работ. Книга Хардта и Негри привела в движение социальную и политическую мысль эпохи глобального капитализма. Человеческая надежда на возможность нового, более справедливого мира вновь обрела красивый теоретический фундамент. Насколько он окажется крепким, покажет время. Однако уже сегодня можно констатировать факт “возвращения” философии в мир реальных людей реального мира. “Империя” не только представила грандиозный анализ общественного развития человечества, но и теоретически переформулировала все наши трудности, возражения, протесты против этого мира и направила их в области того, что в истории философии называлось “поисками справедливой и благой жизни”. История, рассказанная полтораста лет назад Марксом и Энгельсом, получила новое продолжение: “…революционная политическая борьба сегодня должна вновь продемонстрировать то, что всегда было ее надлежащей формой: она есть не репрезентативное, а конститутивное действие. Борьба сегодня - это позитивная, созидательная и новаторская деятельность.

В период постсовременности мы снова оказываемся в тех же условиях, что и Франциск note 1, противопоставляя убожеству власти радость бытия. Вот та революция, которую не сможет остановить никакая власть, поскольку биовласть и коммунизм, кооперация и революция объединяются - в любви, простоте и невинности. Это и есть безудержная радость быть коммунистом” (с. 379-380).

Уже сейчас очевидно, что первая реакция на “Империю”, как и ее первичная рецепция в русском культурном пространстве, будут мотивированы скорее эмоционально, чем рационально. Лишь много позже можно будет ожидать спокойной предметной работы с этим выдающимся политико-теоретическим текстом наших дней. Тем более что есть что обсуждать: явные слабые места, проблемы, альтернативы. Как и насколько хорошо функционирует теория Империи? Какие понятия, метафоры и предпосылки удерживают эту конструкцию? И самое главное: в чем заключается политический вклад книги в общую теорию современности? Что следует из поставленного в ней диагноза нашего времени? Что значит этот диагноз для нашей страны в целом и для каждого из нас в отдельности? Как с и после “Империи” можно и должно понимать глобализацию, субверсивные практики и политическое действие в XXI веке? По-новому? Иначе? Лучше? Ответы на все эти вопросы может дать лишь широкая интеллектуальная и общественная дискуссия. Теперь она может начаться и в России.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №3

ПУТИН ВТОРОЙ

Гарантийный срок - 4 года

Если, назначив премьер-министра, Путин хотел дать обществу некое представление о том, что будет делать власть следующие четыре года, выбор оказался явно неудачным. Общество так и осталось озадаченным.

Однако так ли важен в нашей стране пост главы правительства? Он может быть технической фигурой, на него можно списать неудачи и провалы власти (Михаил Фрадков для этой роли подходит просто идеально), но он не может определять курс страны.

Вопрос в том, каким будет политический курс второго президентства Путина. И ошибаются те, кто думает, будто следующие четыре года будут просто продолжением предыдущего правления.

Четыре года назад рейтинг Путина был в значительной мере раздут искусственно, а итоги выборов не могли не вызвать обвинений в подтасовке. На сей раз все будет вполне натуральным. И пусть предвыборная гонка напоминает фарс, итоги ее окажутся гораздо более убедительными и легитимными, чем в 2000 году.

Страна привыкла к Путину в роли президента, и никого другого на этом месте уже не может себе представить. Однако огромный перевес, с которым он приходит на второй срок, не только позволяет ему достаточно свободно действовать, но, по существу, обязывает предпринимать решительные шаги. Первый срок был временем двусмысленности, ожиданий и надежд, которые хозяин Кремля весьма успешно повернул себе на пользу. Сказалась и исключительно благоприятная конъюнктура мирового рынка: высокие цены на нефть, вместо того чтобы обрушиться через несколько месяцев, продержались несколько лет и, скорее всего, останутся на том же уровне еще год-другой. Можно сказать, что Путину повезло. Но это везение было использовано очень грамотно и эффективно для того, чтобы укрепить личную власть президента и позиции его команды.

Здесь как раз и начинается самое интересное. Ибо для политиков власть, может быть, и является самоцелью, но в общественной жизни она должна служить решению конкретных задач и проблем. В течение первого президентского срока Путин занимался исключительно укреплением своей власти, не вдаваясь в экономические и социальные вопросы. Даже борьба с олигархами не была проявлением внятного стратегического курса: речь шла о том, чтобы убрать со сцены всех тех, кто мешал Кремлю. Мы можем сколько угодно сетовать на то, что за годы первого президентства Путина был нанесен удар по независимому телевидению, что власть привела демократические процедуры к полному фарсу. Но на самом деле рост влияния военно-полицейских силовых структур, вызывавший панику среди либеральной интеллигенции и тревогу западных журналистов, не особо сказался на повседневной жизни в стране. Террор по отношению к мирному населению в Чечне затронул только самих чеченцев - российское общество, пройдя школу свободного рынка, по капле выдавило из себя культуру сострадания. Что до взрывов, которыми сопровождается правление нынешней администрации, то они скорее укрепляют власть. Чем нам страшнее, тем больше мы любим начальство. Правда, с определенного момента может начаться обратная реакция, но пока ее симптомов не заметно.

Итак, Путин добился успеха в главном: победил своих недругов, оставив на некоторое время в покое население. Теперь сцена расчищена для политического театра одного актера. Что же будут нам показывать?

Президент, надо отдать ему должное, не скрывает своих планов. Будет продолжена жилищно-коммунальная реформа, произойдет коммерциализация медицины и образования. Грозятся ускорить вступление России во Всемирную торговую организацию и открытие российского рынка для западных компаний. Короче, речь идет все о том же неолиберальном курсе, подготовленном питерскими экспертами в лучших традициях Егора Гайдара. Осторожный Михаил Касьянов, не склонный к авантюрам и рискованным экспериментам, убран из Белого дома. Что касается назначенного на его место Михаила Фрадкова, то вопрос о том, насколько он является «реформатором», не имеет уже никакого значения: что скажут, то и сделает.

Биржевые курсы, слегка вздрогнувшие, когда объявлено было имя нового премьера, затем уверенно поползли вверх. Рынок ожидает, что власть побалует его новым пакетом реформ. Иностранные инвесторы, в отличие от журналистов, обожают Путина, сумевшего навести порядок в бизнесе и «равноудалить» олигархов, - о чем еще можно мечтать!

Демократическим этот либерализм, понятное дело, не будет. Надежды русской интеллигенции на просвещенный Запад бессмысленны. В Вашингтоне, Париже и Берлине интересуются инвестиционным климатом куда больше, чем правами человека (именно поэтому самодержавная Россия всегда была самым надежным партнером республиканской Франции и свободной Британии). Авторитаризм спишут на «загадочную русскую душу», которая без кнута и палки ну совершенно жить не может!

Надо отдать должное кремлевской команде: они действовали грамотно. Сначала поставили под контроль телевидение, затем разгромили оппозицию и лишь после этого собираются проводить «непопулярные меры». Легко понять, что произошло бы с властью, если бы мероприятия, вызывающие массовое недовольство, провели в условиях полной свободы слова и в присутствии сильной оппозиции. А так все должно сойти хорошо.

Голосуя за Путина, люди надеются на сохранение стабильности, которая худо-бедно продержалась в России на протяжении первых четырех лет его правления. Несмотря на чеченскую войну, взрывы в метро, обвалы зданий и отключения электричества, общество в целом чувствовало себя гораздо спокойнее, чем в 1990-е годы. Радикальных перемен не было, а жизненный уровень понемногу рос.

Однако теперь и сохранить благолепное бездействие президенту не удастся. И избежать ответственности будет трудно - имея свою партию, свою Думу, теперь еще и свое правительство. Обсуждаемые правительством меры не только ударят по населению, но, на мой взгляд, и реальных проблем не решат. Скорее только усугубят их. Но других рецептов, кроме тех, что имеются в неолиберальных учебниках, российские элиты не знают. А делать что-то надо. Ведь и жилищно-коммунальное хозяйство, и образование, и медицина, и многие другие сферы жизни находятся далеко не в хорошем состоянии. Когда все резко подорожает, люди будут недовольны, но если все останется без изменений, это тоже будет вызывать раздражение. К тому же нефтяное счастье не бесконечно. Высокие цены продержались неожиданно долго, но рано или поздно ситуация изменится. Причем не исключено, что дешеветь топливо начнет в самое неудобное, с политической точки зрения, время - году в 2007-2008-м.

В течение первого своего срока Путин был не политиком, а рейтингом. Символом, должностью, чем угодно, только не государственным лидером, прокладывающим свой курс. Именно это делало его положение столь сильным: ведь каждый придумывал собственного Путина, вкладывая в эту пустую форму собственное, приятное ему самому содержание. У Путина нет недостатков! - сообщает большинство россиян социологам. И в самом деле, как могли недостатки президента проявиться при полном отсутствии шагов, затрагивающих жизнь большинства населения.

Увы, теперь Путину уже никуда не спрятаться. Придется быть кем-то. С того момента, как шаги президента начнут иметь конкретное и понятное значение для большинства граждан, ситуация изменится кардинально.

Вспоминается почему-то фильм Акиры Куросавы «Тень воина». Пока княжество возглавляет двойник, озабоченный только тем, чтобы его все принимали за настоящего князя, дела в государстве идут великолепно. Но как только на троне оказывается законный правитель, обладающий неоспоримой властью, как только он энергично и уверенно берется за управление, все рушится.

ФАРС-МАЖОР

Новая и очень русская идея: вместе НЕ идти куда-то, например, на выборы

Всякий уважающий себя политический комментатор должен выступить со своим анализом президентских выборов. Западные газеты и телеканалы прислали в Москву специальных корреспондентов. Иностранцы недоумевали: «Что же, однако, можно про все это написать?». Ничего похожего на избирательную борьбу не было видно. «А зачем вообще об этом писать?» - цинично удивлялись их русские собеседники.

Настроение сотрудников отдела политики «Новой» почти праздничное. «Первый раз мы всем отделом сделаем одно и то же, - радостно сообщает мне молодая журналистка. - Мы все вместе не идем на выборы!»

Это действительно новая и очень русская идея: вместе НЕ идти куда-то.

Среди своих знакомых я не обнаружил ни одного, кто бы проголосовал. В общем, консолидация.

Институт проблем глобализации в выборный уикенд организовал семинар с активистами молодежных левых групп - тоже за городом. Лидеры молодежи, состоящей в компартии РФ, были здесь, хотя партия вроде бы участвовала в выборах. Но для этих молодых людей вопрос даже не стоит: «Разве можно участвовать в фарсе?». Единственный вопрос - как «повысить неявку». Еще одно новое словосочетание.

На звонки радиостанций, предлагавших мне явиться в студию вечером в воскресенье и прокомментировать выборы в прямом эфире, я отвечал, что это никак невозможно. У меня - важные дела, уезжаю из Москвы.

На Босфоре есть замечательная чайная. Когда-то ее называли «Али-Баба». Здесь собирались левые интеллектуалы, студенты и преподаватели стамбульского университета. С тех пор, как я впервые попал сюда, название и хозяин неоднократно менялись. Однако место все равно удивительное. Каждый раз, когда попадаю в этот город, обязательно захожу сюда.

Пьем чай с друзьями. Мимо по вечернему Босфору проходят подсвеченные корабли. По большей части - российские и украинские. Все же для порядка надо узнать, что происходит в Москве. Звоню жене. «Что у вас?» - «Манеж горит».

Увы, турецким коллегам тоже нужен анализ выборов. Никуда не денешься - вот анализ.

Победителей трое. Путин выиграл (кто бы сомневался?). Но победу может праздновать и Николай Харитонов. Выступая от совершенно деморализованной коммунистической партии, почти не имея доступа к средствам массовой информации, он умудрился не упасть ниже, чем на думских выборах. К тому же коммунисты выиграли свою отдельную битву с резко потерявшим поддержку Сергеем Глазьевым. Правда, здесь не столько работа коммунистов, сколько склоки в созданном Глазьевым блоке «Родина» и стремление кремлевской администрации «опустить» амбициозного и ненадежного политика.

Вместе оппозиционные политики набрали как раз достаточно голосов, чтобы выборы состоялись. Если бы Николай Харитонов и Ирина Хакамада сняли свои кандидатуры, присоединившись к сторонникам бойкота, путинских голосов не хватило бы для признания выборов действительными. Но они не пошли дальше разговоров о невозможности участия в таких выборах. Коммунистическая оппозиция в очередной раз спасла «антинародный режим».

Не думаю, что президентская администрация оценит поддержку лидеров КПРФ. Скорее наоборот: сочтя, что Глазьев более не опасен, и раздосадованные слишком хорошим результатом Харитонова, кремлевские политтехнологи возьмутся за коммунистов.

Но я обещал назвать третьего победителя. Им стал «товарищ Бойкот».

Ясное дело, довести неявку до такого уровня, чтобы выборы сорвались, было заведомо невозможно. Даже если бы люди на выборы совсем не пришли, Центральная избирательная комиссия как-нибудь бы выкрутилась. Считать наш Центризбирком умеет.

И все же победа одержана. Та самая «моральная победа», о которой так любят говорить проигравшие. Мы не стали моральными заложниками власти. Не сыграли в ее игру. Впервые миллионы людей, не ходящие на выборы, не участвующие в ежедневной лжи и пошлости, почувствовали себя единым целым.

Мы поступили так же, как и всегда. Но раньше мы это делали поодиночке. 14 марта 2004 года случилось очень важное событие в жизни миллионов российских граждан: мы вместе не пошли на выборы.

КРИСТОФ АГИТОН, АЛЕКС КАЛЛИНИКОС

Новые мировые движения протеста. Пер. с франц. Е. Константиновой и Е. Кочетыговой под общей редакцией Ю. Марковой. М.: Гилея, 2004. 208 с. Тираж 1500 экз. (Серия “Час „Ч“”)

Пер. с англ. А. Смирнова. М.: Праксис, 2005. 192 с. Тираж 2000 экз. (Серия “Политика”)

Антиглобализм так и не стал в России массовым движением, но интеллектуальной модой, безусловно, сделался. Не имея серьезных достижений в области практической борьбы, отечественные левые жадно переводят и читают книжки западных товарищей. Что в общем правильно: теория - это тоже оружие.

В нынешнем сезоне на полки книжных магазинах поступили сразу две работы, обобщающие опыт антиглобалистских выступлений на Западе. Одна из них написана Кристофом Агитоном, идеологом французского движения АТТАК. Другая принадлежит перу Алекса Каллиникоса, известного британского интеллектуала и теоретика Социалистической рабочей партии (SWP). Если АТТАК является сравнительно молодым, но весьма влиятельным движением, то SWP имеет за плечами длительную историю, восходящую к созданному Львом Троцким IV Интернационалу. АТТАК стал во Франции своего рода убежищем для множества активистов, возмущенных откровенным предательством социалистической партии и беспомощностью коммунистов. В общем, это продукт кризиса традиционных левых и партийной системы в целом. SWP, напротив, сама является достаточно традиционной партией, хотя и сравнительно небольшой. В последнее время ее активисты играли заметную роль в антивоенном движении, в Европейском социальном форуме, в блоке Respect, боровшемся, правда не очень успешно, за места в Европейском парламенте. Легко догадаться, что, несмотря на общую критику капитализма, взгляды Агитона и Каллиникоса на одни и те же события оказываются весьма различны.

Впрочем, дело не только в политических различиях. Книга Агитона “Альтернативный глобализм” напоминает то ли тщательно сделанный студенческий конспект, то ли реферат (в духе тех, что готовились у нас в 1970-е годы Институтом научной информации по общественным наукам). В обзор включены все главные источники. Ссылки тщательно сверены, ни одна важная дата, значимое имя или существенное событие не упущены. Хотите знать, что такое “Вашингтонский консенсус”, - смотрите страницу 45. Собираетесь уточнить дату Бреттон-Вудского соглашения - пожалуйста, страница 38. Тут же будут и имена ключевых участников переговоров, и краткое изложение их позиций. Вы узнаете все, что нужно, про Всемирный и Европейский социальные форумы, про демонстрации в Сиэтле и Вашингтоне, про взаимоотношения между профсоюзами и молодежными коалициями. Для особо вдумчивого читателя в конце книги дан еще и список литературы, а заодно и главных веб-сайтов, где я с радостью обнаружил как свое “Восстание среднего класса”, так и сайт Института проблем глобализации (www.aglob.ru).

Надо отметить, что переводчики и редакторы русского издания поработали на славу. Текст тщательно выверен, что по нынешним временам является редкостью. К тому же им очень удобно пользоваться - сноски, вынесенные на поля страниц, усиливают сходство со студенческим конспектом, но позволяют быстро находить нужный источник.

Единственная проблема в том, что сам Агитон явно не собирался писать справочник или популярную энциклопедию. Но, увы, читатель, пытающийся найти в этом труде теоретический анализ антиглобалистских движений, скорее всего, останется разочарованным.

Многочисленные цитируемые источники воспроизводятся некритически, а стремление к объективности часто делает стиль автора непобедимо скучным. Описывая разногласия между соперничающими антиглобалистскими течениями, Агитон настолько боится обвинения в предвзятости, настолько избегает любой формулы, которая могла бы кого-то обидеть, что становится непонятно, какова его собственная позиция и есть ли она вообще.

На самом деле, конечно, Кристоф Агитон не может не иметь собственного взгляда на происходящее. Он ведь не только сторонний исследователь, хладнокровно, в духе Линнея, каталогизирующий многочисленные разновидности левых радикалов, но и участник событий. Увы, если бы я сам, своими глазами не видел его выступающим с трибуны Европейского социального форума, а только читал лежащую сейчас передо мной книгу, мне ни за что не пришло бы в голову, что автор - один из ключевых лидеров движения. Такое впечатление, что текст написан каким-то безликим политическим бухгалтером, находящимся в тысяче миль, а может быть, и в тысяче лет от места событий. Пересказав в общих чертах основные теории и программы, выдвигаемые современными левыми, автор меланхолично заключает, что торжество тех или иных идей будет зависеть “от того, как будут развиваться социальные движения”. Как будто сам он, как и его возможный читатель, не являются частью этих движений и как будто развитие борьбы не будет зависеть от того, какие теории в конечном счете восторжествуют среди их участников.

“Антикапиталистический манифест” Алекса Каллиникоса представляет собой совершенно иной документ. Автор не только не скрывает своих взглядов, он жестко и последовательно отстаивает их. Несмотря на четко заявленную позицию, “Манифест” Каллиникоса не теряет достоинств в качестве надежного академического источника. Он не менее информативен и достоверен, просто читать его интереснее. Позиции свои Каллиникос добросовестно аргументирует, а потому все даты и имена также на месте, воззрения не только единомышленников, но и оппонентов изложены четко, подробно и уважительно.

Надо сказать, что еще в сравнительно недавнем прошлом британская Социалистическая рабочая партия имела репутацию организации непримиримой, чтобы не сказать сектантской. Сегодняшний Каллиникос не менее жесток в своих взглядах, но несмотря на это демонстрирует гораздо больше терпимости и сочувствия к другим левым.

Возможно, здесь я уже “перехожу на личности”, надо все же учесть историю моих собственных взаимоотношений с Алексом. Его рецензии на мои выходившие в Англии книги были, за единственным исключением, весьма положительными, но оставляли у меня чувство глубокой неудовлетворенности, поскольку Алекс, раскладывая все по полочкам в своем интеллектуальном справочнике (боже, как мы, русские, ненавидим это западное каталогизирование!), неизменно заносил меня в категорию “левого реформизма”.

Помню, как после чтения одной из таких рецензий у меня был кошмарный сон - мне мерещилось, будто я превратился в социал-демократа. Я проснулся в холодном поту и долго читал Ленина, пытаясь прийти в себя.

Теперь, теоретически, я могу отплатить английскому товарищу той же монетой, поскольку уже не он меня, а я его рецензирую. Но, увы, Алекс просто не дает повода. Ни в его анализе современного капитализма, ни во взглядах на современное левое движение нет ничего такого, что вызвало бы неодобрение порядочного марксиста.

Впрочем, шутки в сторону. Перед нами действительно очень серьезная и одновременно решительно ангажированная книга. В отличие от Агитона, использующего расплывчатый и двусмысленный термин “альтернативный глобализм”, Каллиникос говорит об антикапиталистическом движении. Термин “глобализация” сам по себе далеко не четок. Это, как выражается автор, “по сути своей” спорное понятие (см. с. 157). А уж тем более непонятно, что такое “альтернативный глобализм”. Кстати, даже во Франции, где словечко “альтерглобализм” (или “альтермондиализм”) широко вошло в обиход, над ним постоянно посмеиваются. По-русски и по-английски это и выговорить невозможно.

Каллиникос говорит просто и конкретно. Движение, с которым мы имеем дело, - по сути антикапиталистическое. Здесь, впрочем, его тоже подстерегает методологическая опасность. То, что именно антикапитализм является стратегической перспективой движения (если у него вообще есть какая-либо перспектива), сомневаться не приходится. Ведь вызов был брошен всей системе, ее основополагающим ценностям и принципам. Другое дело, насколько осознают это участники движения, насколько они готовы до конца следовать логике собственного антикапиталистического протеста. Сам же Каллиникос признает, что это далеко не так. В итоге ему приходится говорить про реформистский, локалистский и даже буржуазный антикапиталим (не говоря уже об антикапитализме реакционном, о котором, впрочем, писали еще Маркс и Энгельс).

Все-таки не всякая критика капитализма, тем более его конкретной разновидности - неолиберализма - является вызовом системе. Скорее правильнее было бы говорить о широком антикорпоративном движении, в котором усиливаются антикапиталистические и социалистические тенденции. Именно то, что равнодействующей всех сил, участвующих в этом фронте, является именно протест против гнета корпораций, предопределяет одновременно и разнородность движения, и его удивительную устойчивость.

Выступления протеста Каллиникосом отнюдь не идеализируются. В отличие от многочисленных модных авторов, которые увлеченно рассказывают о новых сетевых структурах, коалициях и множествах, он говорит о конкретных проблемах и противоречиях, демонстрируя, что в среде антиглобалистов, как и во всех предшествующих великих исторических движениях, существует собственное умеренное (реформистское) и свое радикальное (революционное) крыло. Короче - свои жирондисты и якобинцы, меньшевики и большевики. Конечно, опыт истории не прошел даром - соперничающие тенденции предпочитают держаться вместе, понимая опасности, связанные с расколом. Но недопустимость раскола и готовность к совместной работе отнюдь не означает отсутствие противоречий.

Главное преимущество книги Каллиникоса в полном отсутствии желания быть модным. Следовать моде в общественных науках так же привлекательно, как и в любой сфере, но интеллектуальная честность все же дороже. Автор “Антикапиталистического манифеста” говорит о том, что многие теоретики современной левой предпочитают обходить стороной. Он прямо заявляет, что недостаточно критиковать капитализм, надо сформулировать альтернативную программу. А такая программа, если только относиться к ней серьезно, неизбежно заставляет нас говорить не о множествах и идентичностях, а о классовой борьбе и социализме. Он пишет о стратегии и планировании, о переходной программе. Короче, обо всем том, о чем социалисты не стеснялись говорить восемьдесят лет назад, но что стало запретной темой после краха советского эксперимента.

Драматизм идейной ситуации современных левых именно в том состоит, что ставить подобные вопросы на фоне катастрофических итогов советского опыта крайне трудно, но любая попытка избежать их оборачивается интеллектуальной игрой в кошки-мышки, заменой серьезного разговора бессодержательным “дискурсом”. До тех пор, пока есть капитализм, разговор о социалистической программе остается актуальным. Но формулировать, а главное - реализовывать ее надо так, чтобы не повторить трагического опыта ХХ века. С точки зрения Каллиникоса, справедливость, демократия, эффективность и приемлемость для общества являются ключевыми ценностями, на которые должен опираться социалистический проект. Наряду с этим он должен быть экологическим - в конечном счете требование преодоления капитализма сегодня диктуется уже не только историческими потребностями пролетариата, но и необходимостью остановить климатическую катастрофу, порождаемую этой системой. Иными словами, классовый интерес не заменяется, а дополняется “общечеловеческим”. Другое дело, что эти общечеловеческие интересы все равно реализованы могут быть лишь через классовую борьбу и осознанное политическое действие: человечество в целом слишком разобщено, чтобы быть субъектом собственной истории.

В конечном счете ответ на любые стратегические вопросы лежит не в области теории, а в области практики. Нет смысла ожидать некоего магического превращения общества, совершаемого неожиданной и глобальной революцией. Невозможно реализовать радикальную программу целиком и сразу. Но нет и возможности ждать или просто плыть по течению. Требуется, говоря словами Каллиникоса, “разработать программу реформ, которые сами по себе были бы желательны и ставили бы под сомнение логику капитала” (с. 155).

Читая эти слова, я понял, что, по всей видимости, прощен: ведь пятнадцать лет назад ровно за такие высказывания Алекс объявил меня безнадежным реформистом…

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №4

БЕСПОЛЕЗНАЯ ДИСКУССИЯ

Тема 2. Перспективы либерализма: развилка или обочина?