– …Это чья-то шутка, – с усмешкой прошептал Лука, поднимая глаза на городскую стену, где между изломов бойниц, свесившись, наблюдали за ним головы Федора и Марка. Первое, – самое досадное, – кто-то в городе разгадал его, разглядел в нем молчаливого наблюдателя, затем каким-то образом договорился с лесными и разыграл. Другое: лесные сами решили развлечься, прочитав его мысли. Лесные это могут, это не трудно. Теперь он, Лука, трясется от предчувствия возможных последствий, а эльф и волк трясутся от смеха. Третье: пилигрим, плетя свои тайные сети, решил использовать самого бессловесного – его, Луку. Четвертое: горожане не только разгадали его давний обман, но епископ даже готовит заседание Суда Святой Инквизиции… А лесные, узнав об этом, развлекаются, наблюдая распри среди людей… Ничего не понятно. И что делать?

Он тяжело поднялся по лестнице. Марк помог преодолеть последние ступеньки, а Федор подтянул вверх лестницу. Закрепив рычаг, Федор выпрямился. Поворачиваясь, он бросил взгляд вниз и закричал. Лука едва не повернулся, чтобы посмотреть на причину испуга стражника, но многолетняя привычка и напряженные нервы сейчас помогли превозмочь испуг. Если бы не Марк, ударивший его по плечу и дав тем самым повод повернуться, он так бы и ушел.

Оба воина смотрели на мрачную орду лесных бойцов, молча приближающихся к городским стенам. Остановившись вне досягаемости полета стрелы, темная масса стала растекаться в стороны, оба вражеских крыла охватывали город с двух сторон, а в небе, воскрешая ночь, надвигались клокочущие сизо-черные тучи гарпий и химер. Заглушая поднявшийся вой врагов, завыли сирены с других постов, пронзительные вопли отозвались внутри стен, вскоре послышался топот ног, отдельные крики, звон оружия и доспехов – город просыпался раньше времени.

Глава 6

Все кончилось, так толком и не начавшись. Едва члены Братства заполнили собой городские стены – пошумев, поволновавшись, но скоро установив порядок, когда каждый нашел свое место, – как тут же лесной сброд стал проявлять активность: летающая часть дикого воинства пала на город, встретила рой стрел, тут же потеряла несколько подстреленных тварей и немедленно отпрянула к лесу. Следом тут же ретировалась сухопутная часть, причем в том же порядке, в каком и начала демонстрацию своих сил, – крылья втянулись в плотный ком, тут же покатившийся к лесу. Словом, ясно: это была не война, а какой-то непонятный маневр.

Лука, нашедший место обзора на ступеньках башенки, видел упрямившихся косматых и коренастых мутантов, вооруженных топорами и рогатинами, которых подгоняли быстрые кентавры. Эти хотели драться и не желали отступать. Ближе к лесу от основной группы отделились и быстро покатились к деревьям козлоногие фавны, успевшие притомиться от неопределенности странной войны. Проклюнувшийся диск солнца бросил розовый луч на последние ряды коричневой армии, быстро растворившейся в зеленой стене леса.

Луку, пробиравшегося сквозь толпу, раздраженно толкали. Он нашел брошенный в стороне хворост, а также мешок с медом и разряженными батареями. Снова взвалив поклажу на плечи, он побрел к зданию Суда и резиденции епископа. На душе было тревожно. Встреча с лесными и пилигримом взволновала его сильнее, чем он хотел себе признаться. А главное, он не испытывал того страха, который должен был присутствовать в нем. Временами им неожиданно овладевала надежда. Словно бы сама жизнь – налаженная, успокоившаяся и вполне безопасная – сделала явную попытку доказать, что судьба может быть иной: возбуждающей, тревожной, с возможностями перемен, теплого ветра, иных радостей. Лука вдруг осознал, что с детских лет, с той поры, когда раз и навсегда принял решение отгородиться немотой от других, чтобы как-то сохраниться, хоть и в стороне, на обочине общей жизни, – с тех самых пор он изменился, сам этого не заметив. И то, что тогда, в детстве, возбудило бы ужас, сейчас порождало новые чувства, порождало надежду.

Глава 7

Было уже солнечно, но еще по-утреннему – что-то мутное и сырое, – разбавленное солнце и ветерок, крепнувший, но неуверенный после пребывания среди темной решимости так и не начавшейся войны. Приостановившись на миг, чтобы вдохнуть этот воздух, он вспомнил все тайные предчувствия, овладевавшие им последнее время, и решительно двинулся дальше. Утро уже в разгаре, а он еще не приступал к уборке, следовало поторапливаться.

Подметая обширный каменный двор епископата, Лука продолжал размышлять о событиях сегодняшнего утра. Едва не начавшаяся война тревожила возможными последствиями. В прошлый раз война с лесными происходила лет десять назад, а то и больше. Именно тогда он стал отдаляться от людей Братства, когда борьба с мутантами едва не заставила обратить внимание на его горбатую спину и светлые волосы. Все люди в прошлом и сейчас имели темные волосы и такие же темные глаза. У него глаза были ярко-голубые. А после Катастрофы любые отличия от стандарта вызывали подозрения и нетерпимость.

Однажды он присутствовал на церемонии Очищения. В Конвертер была отправлена жившая в соседнем переулке пятилетняя девочка. Звали ее Анна, и в отличие от других детей она хорошо относилась к Луке, никогда не пытаясь его дразнить. Подружка обнаружила у Анны интересную особенность: умение выпускать коготки из-под ногтей – обычное дело у лесных, но преступление у людей Братства. Софья, так звали подружку, тут же сообщила отцу, тот поспешил в епископат.

Лука не был на площади, когда совершалось Очищение, но наблюдал с ближайшей крыши. Он до сих пор помнил глаза той девочки – беспокойно, испуганно и с надеждой пытавшиеся поймать взгляды взрослых, внезапно ставших такими враждебными, чужими и сердитыми. И еще одно: от волнения и испуга Анна выпустила свои коготки, оцарапав державшего ее священника. И тот, отдернув руку, с торжеством потрясал ею, демонстрируя выступившие, но невидимые издали Луке капельки крови.

Лепестковая мембрана Поглотителя закрылась, народ стал петь священные гимны, а он, Лука, машинально подтягивая, вдруг понял, что теперь, после ухода матери, удушенной мокрецом, защитить его самого не пожелает никто, обрати какой-нибудь брат во Христе внимание на его уродства.

Его опасения оказались не напрасными. Кто первый начал, уже не имело значения. Но очень быстро многие, очень многие стали говорить о нем как о растущей угрозе. Ничего конкретного никто не мог сказать, но от этого его вина как-то быстро стала всем очевидна. Лука, несмотря на свой юный возраст, хорошо знал, чем кончаются такого рода разговоры, и уже готовился к неизбежному. Спас его епископ, неожиданно вставший на его защиту. С тех самых пор Лука служил только ему, каждый день перенося порку теми же самыми прутьями, которые сам и приносил от лесных. Епископ, наказывая грешника, трудился не только во славу Божию – кажется, он получал от этого удовольствие. Впрочем, далеко не заходил, держал себя в рамках, и Луку это устраивало: он хотел жить.

Людей нельзя было сильно винить. Во всем мире после нескольких столетий повсеместных войн и вакханалии мутационной пандемии, запущенной безумными генетиками, людей становилось все меньше, люди рассредоточились по изолированным островкам, окруженным клокочущей массой лесных, в любой момент ожидая нового нападения, резни, а то еще хуже – появления среди своих новых мутантов, а значит, естественных союзников ненавидящих людей уродов. Выжить помогала Вера. Вера и Святая Инквизиция. Христос, принесший себя в жертву ради чистоты не только духа, но и тела, давал людям Надежду и Путь.

Но и людям надо было отдать должное. И не только членам Братства святого Матвея. Святые рыцари из Братства святого Людовика, а также особенно ненавидимый лесными свободный город римлян славились своей непримиримостью к врагам. Неоправданной жестокости было достаточно с обеих сторон. По мере продолжения войн жестокость лесных и людей все возрастала, она стала нормой, образом жизни, и отправка в Поглотитель была еще гуманным исходом. Пришло время, когда любые отличия от нормы пугали, и чтобы сохранить себя и близких, люди были готовы на все. Лишь обоюдной усталостью сторон можно было объяснить то, что последние десять лет не наблюдалось масштабных сражений в этой части Земли.

Существовали предания, что порядок на Земле пришел после появления легендарного Хозяина. Именно он вернул всем Веру, заставил вновь поверить в Христа. И люди, и лесные признавали его тайную власть, несмотря на то, что никто, кажется, не мог похвастаться тем, что видел его живым. Также говорили, что Хозяин, пользуясь машинами древних, мог возрождаться в любом человеке, тайно живя среди других. После естественной смерти последнего сознание Хозяина возвращалось в тайную резиденцию, а затем цикл повторялся. То есть Хозяин был бессмертен и знал все о всех изнутри, не нуждаясь в посредниках-информаторах.

Но все это имело мало отношения к реальной жизни, наполненной трудом, страхами и надеждами.

Последнее время доходили тревожные слухи, что лесные воспользовались мирной отсрочкой для подготовки к глобальной войне с людьми. Не верить этим слухам было нельзя. Лука, бывший часто свидетелем разговоров епископа с гостями города и членами Святой Инквизиции, знал, что римляне и Орден рыцарей, дабы опередить лесных, уже проводили переговоры для объединения сил в карательной войне. Тем более что где-то в лесах уже несколько лет появился и стал объединять мутантов какой-то новый вождь по имени Бешеный Юр, вознамерившийся искоренить род людской.

Закончив подметать двор, Лука прошел в зал заседаний Суда. Встречные братья проходили мимо так, словно бы он не существовал. И не потому, что заметили наконец его горб, а также цвет его волос и глаз, начав глухо перерабатывать враждебную информацию. Нет, все дело было в давней привычке. С той канувшей в Лету казни Лука, испытав внезапный ужас, замкнулся, прекратил отвечать на обращения людей и, кажется, впрямь разучился слышать других. От него отстали, привыкнув к его глухоте, пусть и мнимой. Лука сделал выводы и действительно превратился в глухонемого, замкнулся, словно орех в скорлупе, живя в собственном, по-своему полном мире.

Тетка, у которой он проживал, его ненавидела, считая – совершенно нелогично, конечно, – что причиной смерти сестры был он, Лука, сын незнакомца, обольстившего невинную девушку Алису.

Да, мать Луки звали Алиса. Она была обычной девушкой, как все, ничем не отличаясь от других. Но однажды ее поманил неведомый свет. Он сиял за пределами городских стен, на склоне холма, в пещере, которой прежде не было. Никто, кроме Алисы, не видел этот свет. И он звал. Она не стала противиться и пошла к нему. И ходила еще три месяца, пока незнакомец, который ждал ее каждую ночь, не исчез вместе с пещерой.

По рассказам матери, которые он помнил все до единого, Лука в самом деле был похож на того таинственного человека, от которого он и получил в наследство необычный цвет волос и глаз. Только тот был высок, строен и красив. Строен и красив, как бог. О, мать много рассказывала Луке об отце, и с течением времени его представление об этом неизвестном и таинственном путнике преобразилось, тот представал в его воображении великаном, гигантом духа, силы и веры.

Да, он был богом. Только неизвестно: богом Света или Тьмы?

Мать говорила, что Света.

Где можно было провести грань между фантазией матери и действительностью, Лука не знал. Может быть, все было выдумкой, но, по правде сказать, Лука верил, что его отец и впрямь был потомком тех древних титанов, что управляли миром до мутационной революции, когда мир рухнул в бездну, все углубляющуюся до сих пор. Он также верил легендам, что таинственный и бессмертный Хозяин, ставший единоправным властителем Земли после Великой Смуты, иногда тайно пребывает среди своих подданных, оставляя, подобно древним небожителям, то тут, то там своих потомков. Многие считали, что не все погибли в Смутных войнах, кто-то из прежних, также обладающий если не бессмертием, то хотя бы библейским долголетием, должен был выжить. Если это и было так, то как один из них попал сюда, с какой целью посетил их город, осталось тайной.

А мать во время тех тайных свиданий не спрашивала.

Все-таки Лука верил, что он не такой, как все. Даже его внешность подтверждала его веру. Он думал, что когда-нибудь явится посланец бога-отца, уберет ему горб и превратит в прекрасного принца. Вспомнив сегодняшнее свидание с пилигримом, тайным слугой неведомых сил, Лука задумался. Он не знал, тревожиться ли ему, или верить в исполнение тайной мечты.

Несколько оживленно беседующих священников прошли через зал к выходу. Один из них, брат Захарий, едва не наткнулся на Луку. Он недоуменно посмотрел на возникшее перед ним препятствие, узнал Луку и, поморщившись, отвесил уборщику подзатыльник. Затем поспешил догонять братьев. Лука продолжал уборку зала заседаний.

Зал представлял собой круглое помещение, в средней части которого по должностному ранжиру выстроились кресла членов Суда (председательское кресло, конечно, возвышалось над всеми прочими), а вокруг амфитеатром располагались скамейки зрителей.

Само здание было старинным и, как и все дома в городе, возведено еще до Великой Смуты. Раньше Лука предполагал, что панели, паркет и сами кресла были сделаны из дерева, но однажды, исследуя обломок стула, найденный в библиотеке и потому не отправленный в Поглотитель, он убедился, что сырьем для мебели служил иной материал – очень прочный, однородный и негорючий. Скорее всего один из видов пластмассы.

Между тем люди прибывали. Братья возвращались от городских стен. Чтобы снова не столкнуться с теми, кто проходил сквозь зал Суда, Лука, продолжая двигать метлой, отошел к задним рядам. В воздухе явно чувствовалось напряжение. И хоть народа в здании было даже меньше, чем обычно – что объяснялось, разумеется, военной демонстрацией лесных, – нервозность ощущалась физически. Луке внезапно показалось очень глупым продолжать никому не нужное сейчас занятие: выметать и без того не очень-то грязный пол. Вспомнив о библиотеке, он решил сходить туда.

Глава 8

Библиотека была его убежищем, его приютом, его тайной. В кабинете епископа тоже имелись книжные полки, но, конечно, заполненные только книгами религиозного содержания. Однажды Лука воспользовался отсутствием епископа и пролистал их. Он нашел несколько старинных Евангелий, а также комментарии к ним. Комментарии составляли основную массу книг. Были и исторические труды, но написанные также после Смуты. Ничего другого уцелеть не могло за века безумия, когда все, что имело отношение к прежней культуре и прежней науке, вызывало жгучую ненависть. Безумие и жажда разрушений охватывали не только людей, но и лесных – и те, и другие винили прошлое в ужасах настоящего, так что топлива хватало, и корчились, уходили дымом к небесной тверди ненавистные письмена, хранившие опасные знания.

Через несколько столетий погромов и резни о прошлом и о тех людях, которые так изменили жизнь на Земле, не осталось ничего. Виновные пали от железа или были сожжены на кострах. Впоследствии нашлись грамотные люди, записавшие предания тех, кто выжил. В Братствах были долгие споры, но некоторые рукописи признали несущими истину. Копии книг распространяли редкие караваны или военные отряды. Эти святые рукописи становились известны всем, исповедующим Истинную Веру. Но рукописей было не так уж много, поэтому и в кабинете епископа было мало книг.

Собственно, и читать их было некому. Грамотные стали редкостью, лишь епископ и его ближайшее окружение были знакомы с этим искусством. Остальным грамота была ни к чему. Своим же умением читать Лука был обязан матери. Отец Луки нашел забавной идею обучить ее основам чтения и письма, его уроки не забылись. Женщина, до конца надеясь на возвращение тайного возлюбленного, успела передать свои знания сыну, строго-настрого наказав держать это в тайне. Луке также было достаточно несколько уроков, чтобы научиться бегло читать, но об этом он, разумеется, не собирался никому рассказывать.

А тут случилась та памятная процедура Очищения, так напугавшая его. Испуг породил гнев, гнев со временем вызвал ненависть. Лука возненавидел свой город и людей, которых вынужден был бояться. Потом умерла мать, и его жизнь превратилась в ад. Но в очень странный ад.

Вначале, когда некоторые из соседей еще проявляли к нему интерес, в глухоте винили какую-то странную болезнь. Испугавшись заразы, привыкли его обходить, Лука сам нашел себе занятие уборщика и прислуги епископа, ему также давали несложные задания носильщика, например, принести хворост, но обычно он сам старался не попадаться никому на глаза.

Так шла жизнь, и как-то, подметая подвалы епископата, он обратил внимание на растительный орнамент, выпукло обрамлявший прямоугольный кусок стены. Ведя пальцем по причудливым завиткам узора, он нажал на какой-то цветок.

Глава 9

Длинный темный подвал епископата освещался чередой потолочных ламп. Но уже давно что-то нарушилось в их механизме, свет загорался изредка, да и то ненадолго. Но в такие моменты вся цепочка ламп начинала мигать бледным желтоватым светом, потом вдруг ярко вспыхивала – и гасла. Через верхние окошки, прорубленные в стенах, немного дневного света просачивалось вниз, и Лука скоро привык работать в полутьме. Здесь было сумеречно и тихо, лишь мухи сонно и недовольно загудели в воздухе, когда после случайного нажатия на цветочный завиток, тонко заскрипев, часть стены отодвинулась, образовав проход в темноту скрытого помещения, ярко осветившегося, едва Лука вошел внутрь.

Это и был вход в его библиотеку, сохранившую тайные и забытые знания давно ушедшей эпохи. Кто ее сохранил, для чего и почему никто не нашел путь сюда за столетия буйной ненависти – ответа на эти вопросы он так и не узнал никогда.

Вначале хранилище привлекало его только тайной. Она стала его убежищем, где Лука мог спрятаться от ненавистного ему города. Книги он читал, но большая часть из прочитанного оставалась непонятной. Вернее, непонятным было все. Там описывались иные люди, описывалась иная жизнь, существовавшая по другим законам. Однако же, пусть и непонятное, чтение его забавляло. Он читал много и запоминал все, хоть и не понимая прочитанного.

До поры до времени.

Полгода назад с ним случилось нечто, вначале испугавшее его до глубины души. Все произошло во сне. Так же, как и сегодня, Лука проснулся от кошмара. Но в отличие от нынешнего тот кошмар был реален. Он совершенно ясно понял, что кто-то чужой поселился в его голове. И этот чужой пытался взять управление его телом и сознанием в свои руки.

Чувство беспомощности, впервые испытанное им, когда собственное тело перестает быть твоим, привело Луку в такой ужас, паника, овладевшая им, была настолько ужасной, что каким-то чудовищным усилием воли он сумел изгнать чужака.

Не совсем. Тот отступил, спрятавшись в закоулках подсознания, надежно запертый там крепнувшей волей Луки. Если бы не приступ ужаса, который помог спутать планы захватчика, его неожиданное появление, вероятно, помогло бы пришельцу. Но теперь Лука знал о нем и, значит, был вооружен.

С тех самых пор Луке пришлось смириться с соседством чужака в собственном теле. Несколько раз ему пришлось отражать новые атаки незнакомца. Но эти попытки захватить власть были каждый раз слабее. В конце концов совсем ослабевший пришелец оставил попытки захвата власти, как-то успокоился и прижился.

Кто это был? И зачем явился к нему? Ответа не мог дать никто. Зато можно было предполагать. И Лука как-то вдруг понял, что все неспроста. Что рассказы матери, воспринимаемые им как грезы несчастной женщины, пытавшейся скрасить жизнь уродцу-сыну, дать ему мечту и смысл в его убогом существовании, были, возможно, основаны на чем-то реальном. Возможно, думал Лука, этот пришелец и есть посланец отца, не нашедший силы передать сыну разборчивую весть? А может быть, сам Хозяин увлекся простой из простых, бедной из бедных, а теперь вспомнил о своем забытом сыне? Мечты увлекали, они возносили к небесам, и тем больнее было пробуждаться от очередного пинка или другого оскорбления, на которое нельзя было ответить.

Было теперь иной раз непереносимо мириться с оскорблениями, веря в собственную исключительность, в избранность свою, в то, что самим рождением предназначен он для великих целей. Он еще более возненавидел Сан-Себастьян, горожан, свою безрадостную жизнь. И в который раз поклялся когда-нибудь сполна воздать своим мучителям.

Зато стали сниться новые сны, которые Лука так же не понимал, как прежде не понимал прочитанные книги. А они стали вдруг понятны. Теперь вообще многое прояснилось в его голове. Он объяснял это влиянием пришельца, который, осознав свою беспомощность, неожиданно стал делиться с Лукой своими знаниями.

Теперь-то Лука оценил доставшееся ему несколько лет назад сокровище. Библиотека была этим сокровищем. Кроме книг, здесь было много полок с какими-то блестящими штуками, непонятного назначения. Теперь Лука как-то сразу догадался, что это и есть электронные носители информации, о которых он прежде читал. Впрочем, воспользоваться ими он так и не смог. Его это особенно не занимало. Хватало обычных книг.

Он вдруг стал понимать, что является, наверное, одним из немногих на Земле людей, имеющих ясное представление о давно исчезнувшей жизни, о знаниях тех, прошлых, эпох, о могуществе людей, но и бессилии их и ничтожестве, ибо лишить потомков всех принадлежащих им по праву благ могли лишь слабые и жалкие люди.

Продолжали также сниться сны, словно бы иллюстрации к прочитанным древним книгам. Там были неведомые города, высокие каменные дома, множество летающих и быстро двигающих машин, словом, все то, что было когда-то в прошлом и что пытался навеять ему во сне таинственный и, кажется, уже прирученный захватчик.

Сейчас, спускаясь в подвал, он испытывал радость от мысли, что скоро тайная плита хоть ненадолго, но надежно скроет его от событий сегодняшнего утра, принесшего столько волнений и загадок. Он до сих пор так и не пришел к выводу, что стоит за непонятным появлением лесных, а также этого странного пилигрима по имени Эдвард, представленного как охотника за чужими судьбами. Потом это появление лесной орды, наскоро испугавших всех войной.

Все непонятное страшит, а если это имеет отношение к тебе лично, то страшит вдвойне.

Привыкнув быть тенью епископа, Лука многое знал и многое видел в реальной жизни. Тревоги высшего духовенства Церкви были ему знакомы. Церковь, раздираемая конфессиями, находилась в большой опасности. Лесные мутанты тоже провозглашали себя рабами Спасителя, но их вера была святотатством, богомерзкой ересью, той каплей горечи, которая уничтожает сладость бочки меда. Терпеть подобное было нельзя. С лесными необходимо было бороться еще и потому, что их вера могла разъесть изнутри все тело Христовой Церкви.

Тот, кто провозгласил себя врагом, уже не опасен. Можно быть воинствующим атеистом и не вредить Церкви, но считать, что Господь допустил Смуту и создание лесных лишь для того, чтобы образ и подобие Его не привыкали видеть только во внешнем, – вот воистину преступление из преступлений.

Лесные мутанты утверждали, что Дух Господа в каждой твари, созданной Им, и этот Дух есть истинный Христос. Бог не человека создал по образу и подобию своему, но всех живущих. Лука соглашался, что думать так – преступление, за которое каждый верующий должен мстить лесным уродам. Равенства нет и быть не может. Существование Рая и Ада уже исключает мысль о равноправии, ибо одни вечно страдают, а другие вечно ликуют. Земное же существование – ничтожно, и именно поэтому его можно не принимать во внимание.

Звук шагов отчетливо слышен в пустом подвале. Поправив спадающий капюшон, Лука двинулся к повороту к дальней части подземелья. И уже готовясь свернуть за угол, услышал знакомый звук – скрежещущий звук отодвигающейся плиты.

Лука сразу понял, что наконец-то случилось неизбежное. И так он слишком долгое время был единоличным пользователем того, что ему не принадлежало. Пришел хозяин, и с тем, что стало частью его жизни, теперь придется расстаться. Вопреки логике в нем вспыхнуло негодование и ярость, быстро сменившиеся испугом. Он представил, что будет, когда выяснится его связь с этим местом, обнаружится, что, найдя еретические книги, он, вместо того чтобы немедленно известить епископа и братьев, предался преступному чтению их.

Приступ самобичевания закончился так же внезапно, как и начался. В тишине, где продолжали жужжать навечно поселившиеся здесь мухи, раздались осторожные шаги. Скорее повинуясь инстинкту, чем рассудку, Лука шагнул в нишу, где когда-то находилась статуя, исчезнувшая в свое время. Здесь было темно, и он надеялся, что человек, проходя мимо, его не заметит.

Замерев, он слышал, как снова задвигалась плита, закрывая его библиотеку. Его снова охватила ярость и бессилие. Сквозь гулкие удары крови в висках он слышал шаги. Они приближались, и вот из-за поворота вышел человек в темном плаще и шляпе, сделал шаг и остановился как раз напротив его убежища.

И тут уже страх охватил его. Нет, не страх, а ужас, который он до сих пор испытывал лишь в тот далекий день, когда совершался обряд Очищения, так изменивший его жизнь. Все застыло, словно живая картина: яркие редкие оконца под высоким потолком, сумерки коридора, мрак ниши, мужчина в темном плаще и большой широкополой шляпе, из-под которой лезвием торчал тонкий острый нос. Голова брата Эдварда стала поворачиваться в сторону ниши, а Лука нащупал нож.

Оба движения не были завершены: мужчина, помедлив и так и не повернув головы, прошел дальше к выходу, а нож остался в ножнах. Тяжело дыша, словно только что пробежал длинную дистанцию или выдержал схватку с сильным противником, Лука долго стоял, прислонившись к холодной стене. Луч поднимавшегося к зениту солнца нашел одно из подвальных оконцев, маленькой топленой лужицей упав на плиточный пол, и жужжали, жужжали по темным уголкам подвала вездесущие мухи.

Глава 10

– …и не надо меня уверять, что вы можете возникать тут и там с дымом и серой. Эти ваши штучки приберегите для дикарей. Они, я уверен, более благодарная аудитория, брат Эдвард.

– Сера и дым – это скорее ваша епархия, ваше преосвященство. Вы же знаете, что мы не нуждаемся в костылях на нашем пути.

– Разумеется, великом, – с горечью и сарказмом заметил епископ Самуэль. – И это говорите вы, тот, кто предпочитает называть себя человеком, а не пособником дьявола!

Епископ подошел к окну и, опершись на подоконник, выглянул во двор, где вместе с монахами толпились миряне, оживленно обсуждавшие события дня. Вход в помещение Инквизиции был открыт, но стоявшие перед ним послушники преграждали путь любопытствующим, впуская лишь членов Суда. Объявление о внеочередном заседании взволновало всех горожан, слухи метались по улицам, но никто не сомневался, что причина кроется в активизации лесного воинства. Самуэль заметил, что почти все мужчины и многие женщины были вооружены. То там, то здесь торчали поверх голов наконечники копий.

Человек за спиной епископа шумно пошевелился. Скрипнул стул. Самуэль повернулся.

– Вы же священник, отец мой. И отдаете себе отчет, что у всех живущих один корень. И кровь землян одинаково красная у всех, и плоть одной природы.

– Я не спорю. Наоборот, это вы озвучиваете мои мысли. Зачем вам, пилигримам, нужно возбуждать низменные инстинкты? Если бы за вашими действиями я мог обнаружить какой-то разумный план, стратегическую задачу, а не просто потакание простейшим инстинктам, я бы, возможно, мог стать на вашу сторону. И поверьте, трудно было бы найти более верного сторонника, чем я и наша паства.

– Вы и так, отче, служите нам. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но и вы поверьте, я не могу раскрывать перед вами планы, которые выше и моего понимания. Пути Господни неисповедимы!

– Ну вот, вы и богохульствуете, сын мой. Не слишком ли много берете на себя вы и ваши хозяева? Хотя я подозреваю, что хозяин у вас один – Люцифер. Не станете же вы всерьез утверждать, что вы и вам подобные служите мифическому Хозяину, таинственному правителю Земли. Дьявол правитель мира сего. Настаивая на своем, вы только заставляете себя подозревать в богохульстве. Не понимаю, почему я еще с вами говорю. Объявить вас шпионом лесных и покончить со всем. Само ваше существование – вас и вам подобным – развращает, – с горечью покачал головой епископ. – Если бы не вы, пилигримы, мы в нашей борьбе надеялись бы только на себя, а не на Хозяина, которому, если допустить, что он существует на самом деле, мы все, возможно, глубоко безразличны. А когда появляется кто-то из вас, мы вновь в плену надежды на вашу помощь. Но, видимо, все надежды тщетны.

– Снова вы за свое, святой отец. Не надо говорить и спрашивать о том, о чем я вам все равно не смогу поведать. А вот все остальное… Почему бы вам не смириться с существующим порядком вещей. Ваше противостояние с лесными – я имею в виду глобальное противостояние по всей Земле, а не ваш городок в отдельности, – так вот эта ваша вражда длится на протяжении нескольких столетий. С тех самых пор, как мир сошел с ума, преобразившись в своем безумии. И все же как-то он существует, этот мир, несмотря на всеобщее сумасшествие. И равновесие существует, не так ли? Мы лишь помогаем сохранять это равновесие. Так что вы напрасно считаете, что мы вам не помогаем. Вот и сейчас…

– Нельзя сидеть на двух стульях, брат Эдвард, – перебил епископ. – Лесные ненавидят людей, люди боятся и ненавидят лесных. А вы лишь разжигаете вражду между нами. Вы видите в этом свою цель. Это ваш вклад в равновесие? Не понимаю, зачем вам это надо? В конце концов либо лесные перебьют нас, либо мы их. Или же мы сообща перебьем друг друга, и останется лишь опустевшая Земля. Может, вы этого добиваетесь?

Пилигрим пожал плечами.

– Давайте не будем ссориться, ваше преосвященство. Принимайте нас такими, какие мы есть. Мы нейтральны, и мы одинаково относимся как к людям, так и лесным. Нас не интересует ваша ненависть, потому что мы вообще к вашим стульям не имеем никакого отношения. И если вам суждено уничтожить лесных, честь вам и хвала, значит, вы будете достойны этого будущего.

Епископ посмотрел в лицо пилигриму. Гость его был высокий светловолосый человек с длинным острым носом и умными колючими глазами. Где-то епископ видел такие же глаза и волосы… Отбросив мелькнувшую мысль, он продолжал разглядывать гостя. На нем был темный потертый плащ, на столе лежала его широкополая шляпа с металлической пряжкой на околыше.

И впрямь, зачем им ссориться? Пилигримы отвоевали свое право на нейтралитет. Они, как и их мифический Хозяин, отстранились от всеобщей резни, сумев жестко пресечь попытки вредить себе. Их самих пробовали обвинять в шпионаже, но если они и сообщали какие-то сведения лесным, то точно так же они были полезны и горожанам. Информация, сообщаемая ими, была всегда верна, во всяком случае, формально верна. Как и сейчас, например. К тому же появлялись они очень редко. Последний раз пилигрим Эдвард был здесь лет двадцать назад. Разумнее всего было просто примириться с тем, что есть, но все в епископе протестовало против гостя, неизвестно как возникшего в их городе.

– А если победят лесные, то честь и хвала им?

– Почему бы и нет, – усмехнулся пилигрим, скучающе глядя епископу в переносицу. – Ведь согласитесь, это не вопрос морали. Вы хотите выжить, как всякое живое существо, наделенное инстинктом самосохранения. Лесные тоже этого хотят. И если бы вы имели возможность подобно мне общаться с ними в… более мирных условиях, вы о многом переменили бы мнение. Впрочем, конечно, не в вопросах самосохранения.

– Но зачем вам это нужно? Не пытайтесь убедить меня, что вы помогли из любви к нам. Чем перед вами провинился этот шпион? Тем более такой, как этот?

– Считайте это вопросом тактики. Да и разве вам не полезно выявить шпиона в собственных рядах?

– А может быть, вы это делаете из альтруизма? – вежливо спросил епископ.

Брат Эдвард досадливо поморщился и ничего не ответил.

– Мне иногда кажется, что вы такое же порождение безумных сил, как и лесные. У вас не душа, а какой-то механизм. И у вас, и в ваших таинственных вождях. Если бы вы тратили свои силы не на раздувание вражды между нами, а, наоборот, на сохранение мира, это было бы куда полезней.

Пилигрим усмехнулся.

– Полезней было бы дать возможность вам или лесным перебить друг друга. Или одних из вас. Тогда проблема войны исчезла бы сама собой. Вы все расисты. Нетерпимость присуща и вам, и лесным от рождения. И вы всегда будете ненавидеть друг друга. Так не лучше ли довести войну до победного конца?

– А вам все равно, кто останется на Земле? Мы или лесные?

– В общем-то да, – усмехнулся пилигрим. Он пожевал губами, словно испытывал на вкус то, что хотел сказать. – В отличие от вас мы начисто лишены комплексов.

Епископ Самуэль хотел резко ответить пилигриму и уже подбирал слова, но проглотил реплику. Пройдясь по кабинету, он остановился напротив книжных полок. Потом повернулся.

– Если вы такие могущественные, то почему бы вам не сделать так, чтобы мы могли мирно ужиться друг с другом. Неужели нет других способов, кроме войны?

Пилигрим развел руками.

– А вы сами верите в это?

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу. Раздался осторожный стук в дверь. В дверном проеме появился секретарь.

– Ваше преосвященство, все готово.

Епископ сделал над собой усилие.