липнет к телу,

сухожильями страха

подшитому к беспределу.

К звездоочиcтому хламу скорей,

чем к храму.

К месту, куда бессмысленно

телеграмму

с уведомленьем

о скором туда возврате

пальцами барабанить на аппарате.

Ежели Богу слышно биенье сердца,

не сомневайся: встретишь единоверца,

мысли читать умеющего любые -

будь то родная речь или голубые

грёзы в предместье

с эхом из подворотен;

беглый отчёт об отрезке пути,

что пройден

и позабыт, как вырванная страница,

будучи вынужден

как бы посторониться

перед наплывом новорожденной яви.

Большего требовать

мы от судьбы не вправе.

На исходе бессонницы

трезвый султан в гареме

засыпает, устав от любви

как занятья. Время

продолжает вести себя так,

что сыпется штукатурка

с потолка, словно снег

на голову демиурга,

затерявшегося в толпе,

нахлобучив шапку-

невидимку по самые брови.

Точней, ушанку.

Потому что снаружи холодно

и, к тому же,

серебрятся, как зеркала,

под ногами лужи.

Разверзаются хляби,

захлопываются двери

перед носом ненастья.

Вязы в безлюдном сквере

гнутся, теряя последние листья.

Лишь изваянья

выслушать ихнюю жалобу в состоянье.

В такую погоду в зеркало глянешь,

а там — Сванидзе

с предложением

обязательно созвониться.

Черновики накапливаются разве

только затем, чтобы пишущие погрязли

в них окончательно,

переставая помнить

обстановку чужих квартир,

имена любовниц

и любовников,

усыплённых одною песней,

исполняя которую,

станешь ещё любезней.

Иногда надоест

доверчиво ждать автобус,

и дворовая слякоть

опять искажает образ

и подобие неизвестно кого до встречи

со второй половиною

этой бессвязной речи.

Мир меняется на глазах, ибо тяга к тайне

бытия возрастает, нам оставляя крайне

мало шансов узнать о том,

что стоит в начале

всего сущего;

кто качает твою колыбель ночами.

От обилия разветвляющегося бреда

голова забывает

о хлебе насущном, недо-

понимая, что время тикает очень часто.

И когда-нибудь оно скажет:

довольно. Баста.

Сущие в склепах многоэтажной глыбы,

жители — как аквариумные рыбы,

тычутся взглядами в окна спален.

И квартирант опечален

тем, что хозяин выключит его скоро

вместе с потусторонностью коридора,

где он гудел, бывало, подобно трутню,

терзая лютню.

Ветер от нечего делать

изучает текст объявлений

на телеграфных столбах,

как будто непризнанный гений,

мечется в переулках,

где прожиты лучшие годы,

пляшет на перекрестках

во имя своей свободы.

Дайте знать о себе скорее,

пока не поздно!

Пусть мерцает асфальт под ногами,

покуда звёздно