I

Родившейся 28 января 1693 г. Анне при воцарении, было 37 лет. Известен грустный образ ее отца, хилого, глупого и импотентного, который, разделив в продолжение нескольких лет царство с Петром Великим, был и полугосударем, и получеловеком. Как и ее сестру, герцогиню Мекленбургскую, Анну считали дочерью Василия Юшкова, дворянина, здорового малого, которого не без задней мысли назначили спальником к жене царя, Прасковье Салтыковой.[168] Интересно прочесть в журнале голштинского посланника Бергхольца рассказ о его приезде ночью, с экстренным поручением, в имение царицы, Измайлово. Прежде всего, ему пришлось пройти по спальне царевен. Младшая царевна Прасковья, слабая и золотушная, протянула ему руку. Дальше была спальня, где придворные дамы и служанки спали вперемежку; они приводили пришельца остротами и сальными шутками, которые были слышны в соседней комнате и заставляли краснеть царевен. Бергхольц увидел не одну голую грудь, но не был соблазнен. Грязь всех этих женщин отталкивала его. Другой раз, придя с поздравлениями в Новый год, он был принят Прасковьей в одной рубашке. Петр называл этот дом «богадельней сумасшедших и лицемеров».

Нелюбимая матерью, предоставленная гувернанткам и учителям, – немцу Остерману, брату вице-канцлера, и французу Рамбур,[169] – Анна мало воспользовалась их уроками. Как я уже упоминал, выданная 17 лет замуж, она скоро овдовела. Муж ее отличался в Петербурге сильным пьянством. Он положительно заливался водкой и превзошел всякую меру на свадебном пиру, превратившемся в оргию. Во время этого пира, две карлицы вышли из пирогов и плясали на столе менуэт. Петр Великий взрезал пироги, а потом сам стал пускать фейерверк, причем чуть не искалечил себя. После чего новобрачный во время празднеств, продолжавшихся с 31 октября до середины ноября, занялся женитьбой карлика Ефима Волкова и захотел, чтобы брачная ночь произошла в его комнате.[170]

В Митаве Анне жилось не весело. Из ее гофмейстера Бестужева Петр сделал тюремщика. Приехав, она нашла дом безо всякой мебели и получила 12 680 талеров содержания, а стол, конюшня, ливрея и содержание драгунского батальона стоили ей 12 245 талеров. Она вышла из затруднения, сделавшись любовницей Бестужева, но не могла выносить долго такого положения, так как этот плут грабил герцогство и превращал дворец в публичный дом. Долго жаловалась она св. Сергию со всеми святыми и Меншикову, и его жене, и дочери, называя последнюю «моя милая племянница», и даже Варваре Арсеньевне.[171] Назначенный в 1728 году заместитель Бестужева, курляндец Рацкий был поражен расточительностью двора, казавшегося нищенским. Гофмейстер, гофмейстерина, камергер, три камер-юнкера, шталмейстер, провиантмейстер, гофдама, две фрейлины, куча советников, секретарей, переводчиков, лакеев, окружали герцогиню, имевшую еще своего представителя в Москве, Корфа, которому платила 1200 рублей.[172] Она принадлежала своему времени и народу, потому любила видеть около себя много людей: это всегда было ее роскошью. Такая потребность и теперь существует у многих русских. С другой стороны Митавский двор следовал вычурным привычкам маленьких немецких дворов.

Сведения современников о наружности дочери Ивана или Юшкова очень противоречивы. В одном только впечатление несчастной невесты Ивана Долгорукова сходится с портретом, набросанным герцогом Лирия: Анна была такого высокого роста, что, по словам Натальи Долгорукой, при въезде в Москву, она была головой выше всех присутствовавших мужчин. Лирия говорит:

«Царевна Анна очень высока ростом и смугла, у нее красивые глаза, прелестные руки и величественная фигура. Она очень полна, но не отяжелена. Нельзя сказать, что она красива, но, вообще, приятна».[173] Почти также выражается Бергхольц: «Принцесса любезна и оживленна, хорошо сложена, вид и способ держаться внушают уважение». Это не похоже на «страшный вид» и «отталкивающее лицо», как говорит Шереметьева. Однако существующие портреты оправдывают скорее мнение последней. Шут царицы, очень важный свидетель, если и называл ее дочерью и Анфисой, именем одной из православных святых, за ее религиозные наклонности, то часто также, при ее виде, восклицал: «Берегись, берегись, вот царь Иван Васильевич!» (Грозный).[174]

Так как красота государыни не играла никакой исторической роли, то вопрос этот не имеет значения. Достоверно одно, что она ни физически, ни нравственно не была похожа на официально признанного отца. Зато она многое унаследовала от матери: суеверие, патриархальные привычки, смягченные несколько новшествами Петра. Ее дед, Алексей Михайлович, хотя, по-видимому, не был ей родственен по крови, оставил ей в наследство упрямство, вкус к представительству, к роскошным одеждам, к роскоши церковных церемоний, к разговорам с монахами; также страсть к охоте и стрельбе в цель. Страсть к шутовству приближала ее к Петру I. Ирония и дух ужасного устроителя маскарадов оживали в ее речах и в ее увеселениях с той же грубостью и цинизмом. Увеселения Алексея Михайловича все же имели более тихий и приличный характер. Он любил купать своих стольников в коломенском пруде, но интересовался беседой с людьми, видевшими свет.

Анна была типом истинной барышни-помещицы; ленивая, она иногда проявляла порывы энергии; без всякого воспитания, хитрая – мы видели ее в деле, – она была ограниченна и скаредна. B Митаве она, полуголая, нечесаная, постоянно валялась на медвежьей шкуре, спала или мечтала. Она не употребляла воды для умывания, а смазывала себя растопленным маслом. Сделавшись государыней, она вдобавок стала румяниться. В 1738 г. она упрекала одну старуху, приглашенную к ней ради болтовни, в том, что у нее желтый цвет лица. Та отвечала: «Я уже не так слежу за собой, не крашусь и не сурьмлю бровей». – «Напрасно, можно не румяниться, но надо красить брови». Анна заботилась о своей фигуре: «Что, разве я полнее Ржевской?»[175]

В Москве, она вставала между семью и восемью часами и проводила часа два в рассматривании нарядов и драгоценностей. В девять часов начинался прием министров и секретарей. Она подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Бирона, где у нее было помещение. Она осматривала лошадей, давала аудиенции, стреляла в цель. В двенадцать возвращалась во дворец, обедала с Биронами, не снимая утреннего костюма – длинного, восточного покроя платья, голубого или зеленого цвета, и, в виде головного убора красного платка, повязанного, как это делают мелкие мещанки в России. После обеда она ложилась отдыхать рядом с фаворитом, – госпожа Бирон с детьми при этом скромно удалялась. Проснувшись, она открывала дверь в смежную комнату, где ее фрейлины занимались рукоделием:

– Ну, девки, пойте!

Начинался концерт, блиставший не качеством, а количеством, ибо певицы должны были петь во весь голос и до тех пор, пока не получат приказания замолчать. Иногда они доходили до полного изнеможения, но рисковали получить пощечины и быть отправленными в прачечную, если б императрица заметила их усталость. Когда она, наконец, благоволила велеть им перестать, наступала очередь сказочниц, сплетниц, гадальщиц, шутов и шутих. Мы увидим все это в подробности, когда я буду говорить о нравах этого двора, теперь же я коснусь только личности и интимной жизни самой царицы. В этом отношении поучительна ее переписка с московским губернатором Салтыковым.[176] О серьезных вопросах в ней редко говорится. «Напишите-ка мне, женился ли камергер Юсупов. Здесь говорят, что они разводятся и что он видит много женщин… Когда получишь это письмо, извести меня по секрету, когда была свадьба Белосельского, где и как. Как встретила их княжна Мария Федоровна Куракина? Была ли она весела? Все мне расскажи… Узнай, секретным образом, про жену князя Алексея Петровича Апраксина. Прилично ли она себя ведет? Здесь говорят, что она очень пьет и что с ней всегда Алексей Долгорукий». Вот о чем заботилась Анна Иоанновна. Ей нравится сосватать людей, часто против их воли, и любопытно узнать, как они живут. Остальные поручения, даваемые ею Салтыкову, столь же мало относятся к государственным делам. Она поручает ему прислать ей дочь князя Вяземского, «мне ее рекомендовали, как бойкую на язык». Это главная забота. Она ищет говоруний даже в Персии, Салтыкову же дает указания о нужных ей субъектах. «У вдовы Загряжской, Авдотьи Ивановны, живет одна книжка Вяземская, девка, и ты ее сыщи и отправь сюда, только, чтоб она не испугалась; ты объяви ей, что я беру ее из милости, да дорогой вели ее беречь. Я беру ее для своей забавы – как сказывают, что она много говорит». Эта должность не была пустой, так как с рассказчицами было тоже, что с певицами. Вот разговор, записанный современником:

– Говори, Филатовна, говори!

– Матушка, не знаю, что еще сказать…

– Говори, рассказывай про разбойников.[177]

Салтыкову было нелегко. То он должен был отыскивать скворца, слава которого дошла до слуха ее величества, то достать песню, певшуюся в московских кабаках и которой хотела насладиться ее величество. Являлось приказание государыни то заняться торжественной службой заупокойной обедни по царевне Прасковье, то заказать раку на мощи святого Сергия, то разобрать ссору между священниками и монахами, то закупить целые вороха материи у московских купцов. При этом Анна Иоанновна долго торговалась. Хорошая хозяйка, она следила за стиркой белья, боясь заразы – опасение очень распространенное тогда в России. Она обладала родственными чувствами, и Салтыков должен был доставать ей различные портреты родных. Патриархальная в отношениях со своими, она входила в денежные затруднения своего родственника Апраксина, из которого, впрочем, сделала шута, а также в дела и шута по профессии Балакирева. Она заботилась и о своем духовнике, сделавшемся архимандритом в Троицкой Лавре.

Добрая? Да, по-своему; но способная к большим зверствам. Она была достойная племянница брата ее матери В. О. Салтыкова, который защищался от обвинения жены, урожденной Долгоруковой, тем, что он не имел намерения бить ее до смерти. Говорят, что Анна велела повесить перед своими окнами повара, за то, что он в блины употребил несвежее масло. Достоверно, что она все свое царствование держала в тюрьме киевского митрополита Ванатовича за очень незначительную вину, за забытый молебен.[178] Автор очень интересных «воспоминаний», Карабанов, рисует нам ее, гневающуюся на шталмейстера Куракина, бывшего посланника в Париже, за то, что, когда она дала ему попробовать французского вина из своего стакана, он вытер его, прежде чем поднести к губам.

– Негодяй! Ты брезгаешь мной! Позовите Ушакова! – Понадобилось заступничество Бирона, чтоб избавить дипломата от встречи со страшным блюстителем порядка.

Чтоб придать настоящее значение этим фактам, надо их вставить в их историческую рамку. Данилов в своих записках упоминает одну свою родственницу, которая, садясь за свои любимые бараньи щи, заставляла тут же, при себе, сечь кухарку, пока все тарелки не были опорожнены. Страданья и крики несчастной придавали ей аппетита. В своей «Истории русской женщины», Шашков рассказывает, как княгиня Дарья Голицына встретила приехавшего к ней на дачу гостя, словами: «Какое счастье! А то я, от скуки, хотела велеть сечь моих негров!»

Леди Рондо без сомнения преувеличивала, представляя наследницу Петра II, как пример человеколюбия, и уверяя, что «в ней было врожденное отвращение ко всему, что имело вид жестокости». Однако нельзя винить Анну лично за жестокости ее царствования. Тогда Россия не выходила из борьбы. Боролись с людьми и обстоятельствами. Отсутствие умственного развития, преобладание грубой чувственности порождали насилия. Груба и чувственна была и вера людей того времени. В 1725 году Анна требовала у Салтыкова склянку масла из лампады, горевшей перед гробницей царевны Маргариты Алексеевны, сестры Петра I, постриженной в монахини.

Избранница верховников не была лишена ни здравого смысла, ни юмора, в духе Петра I. Когда казанский архиепископ оповестил ее о своем приезде в этот город 25 марта в день Благовещения, она отвечала: «Мы очень рады узнать, что Благовещение в Казани, как и в Петербурге, бывает в названное вами число».[179] По мнению Екатерины II, она была лучшей правительницей, чем Елизавета.[180] Это, конечно, еще немного, но, кроме корреспонденции с московским губернатором, ее переписка с Остерманом, напечатанная отрывками,[181] стоит внимания. В ней выясняется ее полное непонимание дел, но невольно восхищаешься ее уменьем представляться их понимающей. Приходишь к заключению почти такому же, как и Щербатов:[182] «Ограниченный ум, никакого образования, но ясность взгляда и верность суждения; постоянное искание правды; никакой любви к похвале, никакого высшего честолюбия, поэтому никакого стремления создавать великое, сочинять новые законы; но определенный методический склад ума, любовь к порядку, забота о том, чтобы не сделать что-нибудь слишком поспешно, не посоветовавшись со знающими людьми; желание принять самые разумные меры, достаточная для женщины деловитость – в этом отношении Щербатов, может быть, слишком нетребователен, – любовь к представительству, но без преувеличения». Эта характеристика была бы недурна даже для таких государынь, о которых сохранилась неплохая память в истории. Прибавьте к этому, что Анна вступила на престол после многих перенесенных неприятностей, с ее от природы грубым темпераментом, в такое время, когда для сохранения этого престола ей необходимо было прибегнуть к крутым мерам, оправдываемым нравами той эпохи. При постоянной неуверенности и беспокойств она нуждалась в развлечениях, грубых, как все окружающее, соответствующих ее воспитанию и семейным традициям.

Сначала страстно любила она верховую езду, потом увлеклась стрельбой в цель. Во всех углах дворца у нее под рукой были заряженные ружья. Она из окон стреляла в птиц, наполняла комнаты треском и дымом, требуя, чтоб и ее придворные дамы делали то же. В ее конюшне было 379 лошадей. Одно время она увлеклась также голландскими волчками, для чего из Амстердама выписывались целые ящики бечевок.[183]

Пословица: «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», не очень лестна для Анны. Ее главная статс-дама и большая фаворитка, Анна Феодоровна Юшкова, была судомойка, ходившая босиком, среди низшей прислуги дворца. Анна приблизила ее к себе, выдала ее замуж за родственника своего предполагаемого отца, но не цивилизовала ее. Веселая, «затейница», любившая неприличные разговоры, Юшкова развлекала царицу в длинные зимние вечера, и стригла ногти ее величеству, Бирону и его семье. Она и другая бывшая судомойка, Маргарита Феодоровна Манахина, вместе с веселой и предприимчивой княгиней Аграфеной Александровной Щербатовой составляли интимный кружок государыни. С мужской стороны главную роль играли шуты и скоморохи, и у Анны была привычка и даже система вводить в их число лиц из высшей аристократии. Впоследствии я укажу грустные примеры этого. Теперь я должен перейти к главному, самому близкому человеку этого кружка, распоряжавшемуся им полновластно, даже во всевозможных мелочах.

II

12-го февраля 1718 г., в бытность Анны, тогда еще герцогини курляндской, в Анненгофе, близ Митавы, произошло событие, казавшееся не важным, но, впоследствии, имевшее громадное значение, как для будущей императрицы, так и для всей России. Во время болезни Петра Михайловича Бестужева герцогине Анне принес бумаги для подписи мелкий чиновник. Она велела ему приходить каждый день. Через некоторое время она сделала его своим секретарем, потом камергером.

Его звали Эрнест-Иоанн Бюрен.

Я написал это имя так, как оно писалось в то время и как должно писаться, ибо ничего не оправдывает употребляемое всюду правописание «Бирон», разве только претензии фаворита или ошибочное правописание его по-русски. Бюрен (Bühren) превратился по-русски в Бирена: отсутствие подходящих букв или графических знаков на местном языке дало повод заменить их приблизительно фонетически близкими; то же делаем и мы, французы, с русскими именами. Таким же образом de Mahy мог превратиться в России в герцога de Mailly.

Некоторые биографы сомневаются в характере отношений, установившихся в то время между молодой женщиной и этим пришельцем. Они выдумали какое-то Wahlverwandschaft платонического свойства душ, основываясь на горячей привязанности Анны к жене фаворита и его детям.[184] Но другие соображения объясняют эту последнюю любовь тем, что детей этих г-жа Бюрен только выдавала за своих. Она привязывала себе подушки на живот, когда была беременна ее госпожа. В истинном положении вещей нельзя бы было сомневаться, если б был верен рассказ об истопнике, произведенном в дворяне за то, что каждое утро, он, входя в спальню государыни, не только ей, но и фавориту, целовал ноги. Его звали Алексей Милютин, и его правнук, знаменитый военный министр, имеет в своем гербу многоговорящие три печные вьюшки.

Это, впрочем, безразлично для определения нравственности Анны Иоанновны, так как достоверные любовники ее считаются дюжинами. Было ли тут сродство душ или что другое, она глубоко любила Бюрена и не скрывала этого. Доказательством может служить сообщение Маньяна от 13 июля 1731 г. «Переехав прошлое воскресенье из дворца на новую дачу, построенную наскоро в три месяца, где апартаменты канцлера (Бюрена) смежные с ее покоями, царица обещала быть в среду на банкете у княгини Ромодановской… Ее величество уже села в экипаж, чтобы отправиться туда, когда лошадь, на которую сел господин Бюрен, чего-то испугавшись, сбросила его наземь. По счастью, он отделался легким ушибом ноги; тем не менее, царица так обеспокоилась, что вышла из кареты и послала сказать княгине Ромодановской, чтоб ее не ждали. Нельзя выразить всю силу впечатления, произведенного этим случаем на старых бояр.

Родившийся в 1690 году, фаворит был третьим сыном вышедшего в отставку польского офицера. Его семья, вышедшая из Вестфалии, поселилась в Курляндии, где владела уже давно имением Кальпцеем.[185] Так как по местным законам могли владеть землею только дворяне, то Бюрены, из-за владения этим именьем, считали себя дворянами. Они хвастались также подлинным гербом, приобретенным в Вестфалии, где они породнились с некоторыми аристократическими семьями, с Ламсдорфами, Берами, Турновыми.[186] Когда Анна Иоанновна захотела официального признания дворянства канцлера, ей в этом было отказано, и Бюрен сделался герцогом Курляндским, не бывши дворянином. Города, Митава на востоке и Либава на западе, со временем отнеслись к нему снисходительно; но земельная аристократия до конца восставала против этого выскочки.

Бюрен провел буйную молодость. Бывши студентом в Кенигсберге, он два раза сидел в тюрьме за участие в краже и за незаплаченные штрафы. В 1714 г. он приехал в Петербург и старался устроиться при дворе принцессы Софии Шарлотты, жены царевича Алексея, но для этого его нашли слишком низкого происхождения. Он удостоился большего внимания, когда десять лет спустя провожал Анну в Москву на коронацию Екатерины I; он приобрел некоторые связи, и его познания по конской части были оценены императрицей. Ввиду его грубого и резкого характера о нем говорили впоследствии, что он беседует с лошадьми, как с людьми, а с людьми, как с лошадьми. Говорили также, что он был конюхом, но это не видно из его биографии. В 1723 году Анна женила его на Бенигне фон Тротта-Трейден, выбор который может быть объяснен не только уступчивостью последней, так как кроме довольно представительного родства в ней не было ничего привлекательного: она была необычайно безобразна, столь же глупа, болезненна, изъедена оспой и с большими претензиями.

Среднего роста, хорошо сложенный, Бюрен показался Казанову, видевшему его уже в пожилых годах, стариком, бывшим когда-то красавцем.[187] Портрет Соколова, не конченный из-за отъезда Бюрена в Сибирь, изображает жестокое, повелительное лицо с носом хищной птицы, удивлявшим посетителей герцогского склепа в Митаве, где набальзамированный труп фаворита открыто показывался еще недавно.

Сибирь ждала этого счастливца, которому суждено было двадцать два дня быть регентом России и двадцать два года узником. Он, говорят, придавал значение цифре 2 в своей жизни. Его представляли грубым неучем, распространявшим вокруг себя запах конюшни, с подходящими к этому привычками, с отсутствием всяких правил. Такую передачу можно оспаривать. По части образования, женщины семьи Бюрен, не исключая и Бенигны, стояли выше мужчин: они уже происходили не из семьи конюхов. Доказательством может служить переписка матери фаворита, урожденной фон дер Рааб, и его жены, сохраняющаяся в московских архивах. Бенигна и ее дочери рисовали и производили прекрасные женские рукоделья. В изгнании они вышивали на материях изображения обывателей Сибири и их сельских занятий. Одна комната Митавского дворца до сих пор обита этими изделиями. Бенигна в то же время сочинила целое собрание религиозных стихотворений, напечатанных в Митаве в 1773 году под заглавием «Eine grosse Kreuzträgerin». Когда игра счастья вернула Бирона в его герцогство, после потерянного в России положения, Эрнест Иоанн Бюрен не ударил лицом в грязь. Он лучше справлялся с Сеймом, чем его сын Петр, в пользу которого он отказался от герцогской власти. В Петербурге, во время величия, он обладал прекрасной библиотекой, где проводил много времени.

По приезде в Россию сухость его сердца, приобретенная вследствие дурных отношений со знатью Курляндии, при столкновении с политическими нравами страны обратилась в жестокость, в ненависть к людям и ко всему аристократическому. Борьба Анны с олигархической партией еще более развила эту сторону его характера. Пострадавший еще более от бедности, чем от уколов самолюбия, Бюрен был еще более скуп, чем жесток. Еврей Липман служил ему посредником для разных темных дел, между которыми было и ростовщичество.[188] Он дал этому мошеннику титул придворного комиссионера и допустил его в советы, где заседали министры, государственный секретарь и президент коллегии. Он позволил ему, вместе с другим евреем Биленбахом, обратить его переднюю в лавку, где торговали местами и милостями. Таким образом, он способствовал укоренению в высшем управлении привычек, хотя и не чуждых ему прежде, но принявших теперь более широкий размах.

Бюрен заведовал верховным управлением раньше, чем получил на это официальное право. Во все время царствования Анны он официально этого права не имел. Именуясь герцогом Курляндским с 1737 года, в России он был только фаворитом. Но этот последний титул издавна влек за собой более или менее сильную власть, а при темпераментах Анны и Бюрена, власть последнего достигла такой силы, что только могущество Потемкина могло сравниться с ней. Письмо из Петербурга, писанное 30 декабря 1738 года, дает об этом понятие:

«Царица часто страдает подагрой и скорбутом; хотя бы она имела гениальные способности к делам и любовь к труду, ей все же невозможно бы было царствовать самой. Потому она, собственно, занимается только своими удовольствиями… В управлении она предоставляет свое имя своему милому герцогу Курляндскому. Граф Остерман кажется только по виду помощником герцога. Правда, герцог советуется с ним… но не доверяет ему и следует его советам, когда их одобряет… Липман. Можно сказать, что этот жид правит Россией.[189]

Соучастник Липмана был избран герцогом Курляндским под давлением нескольких русских полков, посланных в Митаву после смерти Фердинанда (23 апреля) (3 мая 1737 г.) под предводительством полковника Бисмарка, подлинного предка «железного канцлера». С этим авантюристом мы еще встретимся. Заседая под тенью штыков и перед жерлами пушек, Курляндский сейм показал при избрании Бюрена столько же кротости и послушания, сколько было в нем энтузиазма при избрании Морица. Польша не протестовала, и грамота об избрании от 2 (13) июня 1737 г. была утверждена Августом III 13 июля того же года.[190] Только Тевтонский Орден заявил возражения, так как желал получить герцогство в свое владение; его великий мастер, курфюрст Кёльнский, подал жалобу в Регенсбургский Сейм. Бюрен не обратил на это никакого внимания. Он остался в Петербурге, и управляемая издали страна привыкла к своему положению, плод созревал на дереве, оторванном от родной почвы – Польши. Фаворит получил титул высочества от императора Карла VI, также имел ордена Александра Невского и Андрея Первозванного. Он превратился также в Бирона, что любезно допустил глава французских Биронов, Арман-Карл де Гонтан, герцог Бирон. «Он не мог найти лучшего имени в Европе». Если верить Маньяну, его венские и берлинские коллеги были еще любезнее, целуя руки фаворита и выпивая за его здоровье, стоя на коленях.[191] Стоит ли человек, столь избалованный судьбой, окруженный таким низкопоклонством зависимых от него людей, стоит ли он тех обвинений, которыми осыпали его же прислужники после его падения? Я этому не верю, и мне не требуется подтверждения от его немецкого биографа Сиверса, говорящего: «Немец все делает обстоятельно, gründlich; в дурном обществе он самый дурной; вследствие этого многие вестфальцы или саксонцы в России сделались негодяями».[192] Обращусь к свидетельству в пользу обвиняемого самой истории царствования, во время которого он, по мнению его же обвинителей, пользовался полной властью, не заставляя страдать жизненных интересов страны. Недавно напечатанные отрывки его корреспонденции,[193] указывают черты его нравственного облика; не подозреваемые его биографами, хотя последние и приводят факты, когда, как например в приключении с Куракиным (см. выше), Бирон побуждал Анну к снисхождению и милосердию. Никто не знал меланхолического и разочарованного Бюрена, писавшего в 1736 году: «Бог свидетель, что жизнь тяготит меня насколько возможно. Годы, немощи, государственные заботы, горести и труды все увеличиваются, и я вижу, что освободить меня может только смерть». Далее: «Вся тяжесть дел падает на меня, Остерман в постели, а все должно идти своим чередом». Если ему верить, уйти из мира и окончить жизнь в уединении было его ежедневным горячим желанием. Принять такие выражения за чистую монету было бы наивно. Но на некоторых ступенях моральной лестницы – а здесь мы находились на самой низшей – лицемерие есть уже добродетель, так как показывает некоторый стыд. Что фаворит не был великим государственным человеком, не был даже просто честным человеком, не подлежит сомнению. Мы видели его, занимающимся ростовщичеством, и это еще не худшее. Но он не был чудовищем, гнусным и глупым зверем, каким его изображают даже его соотечественники.[194]

Он не был блестящим регентом: смешно и глупо, как он дал поймать себя врасплох и развенчать. Но и Меншиков, без сомнения, умный и сильный, не избежал той же участи. Положение этих людей зависело от законов неустановившегося равновесия. Как бы они ни подымались, их положение могло измениться от легкого толчка.

Взвешивая обстоятельства, я думаю, что главная вина фаворита в том, что он был немец. Как ни исключительно тяжела была для России бироновщина, думаю, что она не взяла бы перевеса над феофанщиной, как назвал один историк церковное управление честолюбивого епископа, которому воцарение Анны развязало руки.[195] У немца действительно была нестерпимо высокомерная, тираническая и дерзкая манера обращения. Сенаторы не могли не относиться к нему враждебно, когда, например, по поводу того, что его растрясло при проезде на одном мосту, он сказал, что положит их, сенаторов, под колеса своего экипажа.[196] Ему вредила также его семья. Разодетая, в платьях, стоящих сто тысяч рублей, с бриллиантами, ценностью в миллион, жена его принимала гостей, сидя на подобии трона, и обижалась, когда ей целовали одну руку, а не обе.[197] Забава его детей заключалась в том, чтобы поливать чернилами платья гостей и снимать с их голов парики. Старший сын, Карл, имел привычку бегать по залам с бичом в руках и хлестать им по икрам тех, кто ему не нравился. Старому князю Барятинскому, главнокомандующему и всеми уважаемому человеку, выразившему неудовольствие по поводу такого обращения с ним, фаворит отвечал: «Можете не появляться больше ко двору. Подайте в отставку, она будет принята». В Малороссии, где долгое время была главная квартира, старший брат Бирона, Карл, вел жизнь старца: у него был сераль, куда вооруженной силой приводили девушек и молодых женщин, и псарня, где крестьянки должны были грудью кормить щенят.[198] Но, впоследствии, Потемкины и Зубовы поступали почти также, а были популярны, в особенности первый. Они не были немцы. Дурно обращаясь с людьми, они не говорили им с презрением: «Вы, русские»… Бирон не позаботился даже изучить язык презираемой их страны, не понимая ее величия, которым, однако, первый пользовался. А русские того времени, как и нынешние, не достаточно признавали историческую необходимость величия иностранцев на судьбу их родины.

Я уже касался этого щекотливого вопроса, но должен возвратиться к нему на пороге эпохи наибольшего влияния немцев, когда действительно все высшие должности были как бы завоеваны представителями этой нации…

III

Неспособность национального элемента этой страны собственными силами выдвинуть и использовать средства, данные ему природой и историей, неспособность его и в настоящий момент эксплуатировать их в их совокупности, без помощи иностранцев, составляет неопровержимый исторический факт. Громадность и трудность задачи исключают, конечно, всякое унизительное толкование этого явления Племя, владеющее наибольшим в свете континентальным пространством, сумевшее сохранить и старающееся увеличить его, племя состоящее из ста тридцати миллионов людей, нельзя считать низшим по отношению к другим племенам. Пострадавшие от его стремления к расширению должны бы были подтверждать это, ибо нельзя возвеличить себя, унижая победителей. Но и Рим не завоевал мир без помощников. Система Петра выписывать иностранцев имеет основание в далекой старине. Присутствие и значение, даже количественное, контингента иностранцев, в разное время поглощенных страной, видны из постепенного роста правящих классов, из генеалогии знатных родов. Судя по Бархатной книге, названной так из-за ее переплета и хранящейся в департаменте, большинство герольдий дворянских семей происходит от иностранных пришельцев, в разное время поступавших на службу к Киевским, Тверским, Рязанским, Московским и Новгородским князьям. Более того, по той же книге, кроме потомков Рюрика, ни одна семья не может похвалиться местным происхождением. Их родоначальники, безо всякого сомнения черкесы, литовцы, пруссаки, волынцы, галичане, немцы, татары, шведы Предки Салтыковых, Морозовых и Шереметьевых – пруссаки; Апраксиных и Урусовых – татары; Толстых – немцы; Головкиных – греки. Начальники не приходили одни! Немец Индрис, от которого происходят Толстые, по слухам, привел с собой дружину в 2000 человек. Из числа незаписанных в Золотой книге дворян Орловы происходят от немца Лео; Новосильцевы от шведа Шалэй; Блудовы от венгерского эмигранта.

Эти сведения нельзя, конечно, принять без оговорок. Странное самолюбие людей размножало гипотезы, даже фантастические выдумки. Среди двора и общества, где преобладало иностранное влияние, казалось выгодно предписывать себе такого рода происхождение. Это было своего рода снобизмом, как кажется, существующим до сих пор также и в промышленном классе. Лет десять тому назад в Петербурге разбиралось дело против крестьянина Тульской губернии, ложно присвоившего себе полуанглийское имя Викторсон. Он объяснил, что с этим именем ему легче было сбывать продаваемые папиросы.

Эту черту нельзя отрицать. В армии, даже в духовенстве, многие известные личности были иностранного происхождения. Авраам Палицын, известный во время самозванцев келарь Сергиевской Лавры, был поляк. Из 43-х, назначенных с 1700 года фельдмаршалов, – за исключением царствующего рода, так же, как известно, не русского, – 13 были недавние русские подданные, 12 – иностранцы или балтийские немцы; 6 Рюриковичей, более или менее доказанного нормандского происхождения; 6 – потомков литовского Гедимина и 4 малоросса. Только двое Шуваловых были русского происхождения. Предки Суворова были шведы, Потемкина – поляки. Князь Голенищев-Кутузов, герой 1812 года, происходил от немцев, предков его отца и даже матери, урожденной Беклемишевой. Мать защитника Москвы от поляков, князя Пожарского, была из той же семьи. При Анне Иоанновне три гвардейских полка были под начальством трех немцев и одного англичанина: фельдмаршала Мюниха, князя Брауншвейгского, Густава Бюрена и генерала Кейта. Пробегая списки высших сановников, от Анны Иоанновны до наших дней, мы видим татар, как князь Черкасский, шотландцев, как Бестужев-Рюмин, настоящее имя которого было Бест, итальянцев, как Панин, у которого были родственники в Лукке, малороссов, как Безбородко и Кочубей; засим множество немцев: Остерман, Нессельроде, мать которого была португальской жидовкой, – только двух чисто русских: Головкина и Румянцева – и одного Рюриковича – Горчакова.

Движение интеллектуальное имеет такой же источник. В семнадцатом веке оно исходило из Польши; Симеон Полоцкий, основатель школ в царствование Алексея Михайловича, был родом из Польши. Молдавия подарила России времен Петра Великого ее единственным поэтом Кантемиром. Ломоносов, явившийся в следующую за ним эпоху, был чисто русский, но Державин сам воспел в стихах свое татарское происхождение. Предки Сумарокова были из Швеции, Хераскова из Валахии, Болтина из Крыма. Фонвизин не мог скрыть своего немецкого имени, а Карамзин гордился своим происхождением от какого-то степного Кара Мурзы или Черного Мурзы. Предок Грибоедова был Грибовский, призванный из Польши, чтобы участвовать в предпринимаемом, во время Алексея Михайловича, своде законов. Жуковский, как известно, был сын рабыни турчанки и обрусевшего поляка, Бунишевского, сделавшегося в России Буниным. Лермонтов, неизвестно с каким основанием вздыхал по Learmouth-Tower в Шотландии, будто бы принадлежавшем его предкам; мать же его была татарка. Малоросс Гоголь признавал своим родоначальником поляка, дворянина Яновского, основавшегося в Украйне. К африканской крови Пушкина присоединялась и кровь немца, авантюриста тринадцатого века.[199]

От семнадцатого до девятнадцатого века, по крайней мере, эти иностранцы действительно держали в руках то, что составляло величие и силу России. Они ли одни создали эту силу и это величие? Конечно, нет! По сознанию самих немцев, богатства, находимые ими в стране, горизонты, открывавшиеся перед ними, удесятеряли врожденные способности Остерманов и Минихов. Некоторые из них даже весьма неблестяще выступали ранее в других странах. Так было с победителем Данцига; я скоро покажу его борющимся с Бироном, поэтому должен теперь обрисовать личность третьего действующего лица, так как Остерман уже достаточно известен читателям.

Миних, которому Петр Великий поручил постройку каналов, принадлежал к крестьянской семье, жившей в Вюстеланде, болотистом местечке в Ольденбургском графстве, и из рода в род занимавшейся ремеслом – осушением болот. Однако его отец, дослужившийся в датской армии до чина подполковника, получил дворянское достоинство. В 1699 году сын его, шестнадцати лет, поступил в военные инженеры во Франции, перешел в гессенское войско, чтобы скорее сделаться майором, сражался со своими прежними товарищами при Евгении Савойском и Мальборуке, а, после Уденарда, оказался пленным вместе с ними. Водворенный в Камбрэ, он впоследствии заявлял, что в это время познакомился с Фенелоном и передавал – может быть выдуманные, – разговоры, доставившие ему «лучшие минуты в жизни».

В 1716 году он уже состоял генералом на службе Августа II, но был недоволен и колебался между Петром I и Карлом XII, которые, как ему казалось, могли лучше оценить его. Смерть шведского героя невольно заставила его направить свои стопы к Петербургу.

Несмотря на его величественную осанку и воинственный вид, его услуг не потребовали в персидскую войну, но в 1723 году, по рекомендации Брюса, ему было поручено докончить неудачно начатую постройку Ладожского канала. С 1710 г. русский строитель Писарев, протеже Меншикова, из 104 верст проектированной длины канала, успел выкопать только десять, и эта работа его оказалась негодной. Немец обещал больший успех, но заручился формальным условием и должностью генерал фельдцейхмейстера. Для получения большего он должен был дожидаться смерти Меншикова. Тогда, в царствование Петра II, он получил губернаторство Ингерманландии и Финляндии и чин командующего находящимися там войсками. При коронации молодой царь пожаловал ему графское достоинство, и, когда был окончен Ладожский канал его сделали губернатором Петербурга. Елизавета, желавшая пристроить одного из покровительствуемых ею поручиков, не была чужда этому избранию.[200]

Миних стремился к командованию артиллерией. Не находя других средств для достижения этой дели, он женился на вдове гофмаршала Салтыкова, имевшей семейные связи. Она доставила ему, кроме желаемого, еще и председательство в Военной коллегии. Он создал два новых полка, Измайловский и Конногвардейский, отделил инженерное ведомство от артиллерийского, основал кадетский корпус, снискал большую популярность между русскими, уравнял жалованье в армии, где, со времен Петра Великого, иностранцы получали двойное содержание.

Бирон хотел сначала воспользоваться такой популярностью, чтобы противопоставить Остерману его соотечественника. Он предоставил президенту Военной коллегии право заседать в Кабинете, новом, созданном Анной органе управления. Но он скоро раскаялся в этом. Миних вовсе и не думал помогать фавориту против его немецкого противника. Честолюбие этого кондотьера разгоралось все больше и больше. Пришлось скоро убедиться, что вместе с небольшим талантом в нем была стихийная сила, игравшая препятствиями, особенно деятельная там, где не надо было считаться ни с людьми, ни с внешними обстоятельствами, как в странах молодых, где эта сила могла совершать чудеса. У Миниха было мало знаний и хитрости. Желая показаться светским человеком, он был смешен. В политике он делал неловкости. На войне он побеждал, но с большими потерями. Один убитый турок стоил ему трех русских. Но никто не умел, как он, пренебрегать страданиями и человеческой жизнью и заставлять других приносить себя в жертву. Он не щадил ни себя, ни других.

Занятый интригами или ошибаясь в нем, Бирон думал извлечь пользу из его решительности и энергии, но Миних действовал локтями, бесновался, так всех подмывал, что внешняя политика Анны была обусловлена отчасти желанием избавиться от такого мешавшего всем субъекта. За это взялись Левенвольды, – их было трое, и они занимали важные места при дворе и посольствах. Миниха послали сначала в Польшу против Лещинского, потом в Крым против турок. Он много истребил народа, выиграл несколько сражений, стоивших дорого и ничего не принесших.

Соперничества, за которые платила Россия, много способствовали ненависти, направленной против фаворита, и отвращению, возбуждаемому управлением, носившем его имя. Стараясь рассмотреть и указать характеристические черты этой главы национальной истории, я надеюсь дать возможность читателю лично принять ту или другую сторону в распре, угрожающей еще не скоро кончиться.

Глава 9

Внутренняя политика царствования. – Немцы у власти

I. – Организация нового правительства. – Сенат. – Кабинет. – Олигархия, состоящая из иностранцев. – Остерман и Бирон. – II. Административные реформы. – Возвращение к программе Петра Великого. – Переезд в Петербург. – Законодательство и юстиция. – Реформа и традиция. – Утилитарный характер уголовного процесса. – Одиссея Ваньки Каина. – Жестокость. – Высшая и административная полиция. – Бедность последней. – Пожары. – Нищенство. – Разбои. – Медицинская канцелярия. – III. Финансы. – Бедственное положение финансов, осложняющееся неправильным поступлением налогов. – Медленность экономического развития. – Ее причины. – Переселение. – IV. Военное устройство. – Трудность поддержать его кадры. – Общее бегство. – Манифест 1736 г. – Частичное отступление от принципа обязательной службы. – Его последствия. – Разрыв с народными традициями. – Слишком большая погоня за иностранными образцами. – Роль Миниха. – Упадок флота. – Его причины. – Первое столкновение на море русских с французами. – Военно-учебные заведения. – Их недостаточность. – Кадетский корпус. – V. Народное образование. – Недостаток школ. – Академия наук. – Уход ученого персонала, собранного Петром I. – Россия пользуется плодами иностранной науки. – Байер. – Мюллер. – Научные журналы. – Первые русские ученые. – Ададуров. – Тредиаковский. – Татищев. – Вторая экспедиция Беринга. – Благородные усилия. – VI. Правительство Анны и национальная церковь. – Протестантские и католические тенденции. – Прокопович. – Торжество православия. – Преследование ереси и раскола. – VII. Ложно приписываемый этому царствованию характер иноземной тирании. – Причины такой ошибки. – Так называемые жертвы народного дела. – Румянцев. – Ягужинский. – Долгорукие. – Черкасский. – Волынский. – Его судьба. – Его проекты реформ. – Его процесс и казнь. – Рассказы и история. – Заключение.

I

Правление этого царствования было, конечно, олигархией, состоявшей из иностранцев, и его организация, изменившаяся с течением времени согласно удобствам этих иностранцев, носила отпечаток такого влияния. Восстановление значения Сената в том размере, как при Петре Великом, постигла участь всех уступок, делаемых побежденным. Снабженное снова всей обстановкой «правительственной власти» высокое собрание имело генерал-прокурора, целую армию прокуроров, пять департаментов, (церковных дел, военный и морской, финансов, юстиции, мануфактур и коммерции), и ему принадлежало верховное руководство всей администрацией во всех ее степенях. Но с 6 ноября 1731 г. рядом с Сенатом возник Кабинет министров, внезапно начавший угрожать Сенату оставлением на его долю лишь внешности этой вернувшейся к нему власти.[201] Новый орган правительства функционировал уже несколько месяцев под видом личного, и так сказать тайного, секретаря императрицы, руководимого Остерманом. Придавая новому учреждению официальное существование, ноябрьский указ как будто желал ввести его в государственный организм без шума, тайком. В принципе речь шла только об органе, который служил бы посредником между государыней и другими государственными учреждениями; но на практике этот принцип оказался очень растяжимым; новым указом от 9 июля 1735 г. начался ряд дальнейших захватов, что совершенно изменило физиономию новорожденного. Оказалось, что воскрес тот же Верховный Совет, только под измененным названием, но обладавший всеми правами старого, в том числе и правом издавать законы. Указы, исходящие из Кабинета, даже в отсутствии императрицы, должны были иметь такую же силу, как бы подписанные ею.

А императрица отсутствовала часто. Вначале она аккуратно посещала заседания Кабинета, и в тот момент, когда обсуждались меры преследования против Долгоруких, она проводила целые дни со своими министрами. Но усердие ее мало-помалу остыло, и уже в 1732 г. присутствие ее величества в Кабинете отмечено только два раза. Министрами были Головкин, князь Черкасский, Остерман и Миних. Но канцлер предпочитал появляться пореже и оставался у себя дома; Черкасский был человеком ограниченным, а от Миниха Остерману отделаться было не трудно, когда Бирон убедился, что не мог пользоваться им. В сущности вице-канцлер управлял делами вместе с фаворитом, за исключением тех случаев, когда обращался к знанию некоторых специалистов, как Прокопович или Ушаков.[202] И это руководство обнимало все; по словам Сперанского – министра-преобразователя будущего века, – «оно присваивало себе все элементы власти, соединенные в лице государя и проявляющиеся в законодательстве, высшей административной и верховной юстиции». Часто приглашаемый из заседания Ушаков представлял собой высшую государственную полицию, в силу другого – тоже сделанного втихомолку – возврата к прошлому: в силу восстановления под именем Канцелярии тайных розыскных дел, Преображенского приказа.

II

Один историк того времени, весьма строгий критик современных ему нравов, Щербатов, отзывается о таком управлении очень одобрительно. «Только одна знать, лишенная новыми олигархами власти, захваченной ею на короткое время, могла жаловаться на подобное правительство. Народ же, напротив имел все причины быть довольным: законы ясные и применяемые точно; суды, не обязанные считаться с произволом или заискиваться у сильных, самих дрожащих за себя; подробное обсуждение всех вопросов, имеющих общий интерес, в Кабинете, члены которого не боялись касаться даже самой императрицы; а главное, и прежде всего, умеренные подати, не превосходящие способностей плательщиков. Правда, раздача должностей и милостей зависела от Бирона и его «жидов»; но так как народ не предъявлял на них притязания, то и не горевал об этом».

Подобная оценка, по-моему, может быть принята только при наличности явных доказательств. На актив я поставлю сначала весьма почтенную попытку административной реорганизации в провинции, где воеводы, не знавшие никакого удержу с предыдущего царствовании, возвращались вскачь к свойственной им тирании. Но мысль, заставлять их приезжать каждые два года, чтобы отдавать отчет в своем управлении, должна была, на практике, повести к чересчур большой централизации, неудобства которой ощущаются и до сих пор. А изъятие из их ведения собирания подушной подати и передача в ведение помещиков было мерой сомнительного достоинства с фискальной точки зрения и составляло бессмыслицу с социальной. Я объяснюсь по этому поводу ниже.

Уничтожение майоратов было тоже мерой мудрой. В этом отношении, как и в некоторых других, Петр Великий пошел слишком быстро. Они не могли с такой же быстротой изменить экономических условий страны, где земля составляла единственный свободный капитал. Не имея возможности выплачивать деньгами долю младшим, старшие должны были разорять свои имения, отдавая единственное движимое имущество, которым владели – крестьян и скот. Следует также упомянуть о некоторых улучшениях в области колонизации. Двадцать ратных полков, поселенных между Днепром и Днестром, положили начало грандиозному делу, за развитием которого мы следили. После подавления мятежа Булавина (1707 г.) эти земли превратились в пустыню. В 1737 г. генерал-майор Тараканов получил там 4 000 десятин, чтобы заселить малороссами, в то время как далее к востоку, по нижнему течению Волги, Хопра и Медведицы, также основались кое-какие поселенцы.

Точно также значительно улучшились пути сообщения. Подобно большинству реформ Петра Великого, орудием этого улучшения сделалась война: ведущим ее приходилось устраивать сообщения между армиями и операционной базой. Дорога между Москвой и Киевом, на Калугу, Северск и Глухово, со станциями через каждые 25 верст, была дорогой военной, но она продолжала существовать и после заключения мира.

Таким образом, после периода застоя, даже шага назад, во время предыдущего правления, снова возвращались на путь Реформатора, но постепенно, не спеша, во многих случаях только намечая дальнейшие пункты движения.

Возвращение в Петербург двора и государственных учреждений, решенное в 1732 г. подчеркнуло этот переход. Но такова ли была столица, куда дала себя перевезти Анна Иоанновна, какою Думал Петр? Он мечтал создать на берегу Невы город русский, русский флот и русскую торговлю, которые послужили бы базой для господства России над северо-восточной Европой. Напротив того, с Остерманом и Бироном там образовалась главная квартира, откуда управляли Россией, эксплуатируя ее торговлю и промышленность. В этом отношении ничто не изменилось и до сих нор. Но к городу, с возвращением в него двора, вернулась часть его жизни, уже угасавшей в нем. На Васильевском острове снова принялись за постройку домов, начатых по приказанию Петра I и затем заброшенных.

Законодательная деятельность этого царствования была простым толчением на одном месте. Вечная попытка издания законов с помощью собрания депутатов началась с обычным успехом и окончилась… перепечаткой старинного уложения Алексея Михайловича! В видах улучшения судопроизводства Анна и ее советники делали усилия более серьезные. Общая тенденция к объединению, также чересчур поспешная, повела к уничтожению в Москве специальных судов. Их было восемь для гражданского и уголовного судопроизводства: суд во Владимире для некоторых категорий чиновников; губернский суд для Москвы и ее окрестностей, суд в Смоленске для дворянства в этой губернии и т. д. С 1710 по 1727 г. рядом указов была установлена централизация судопроизводства в губернских канцеляриях. Таким образом в московскую канцелярию поступило 21 388 дел, что составило для нее большую обузу. Видя это, правительство Анны снова распорядилось отделить гражданский суд от уголовного, учредили два приказа судный и сыскной. Но скопление дел все увеличивалось. Традиционная волокита продолжала задерживать применение закона. И как прежде, частные люди разыскивали способы заменить его. Похождения знаменитого Ваньки Каина, вора-сыщика, дает в этом отношении любопытные и странные указания. Бежавший из дому своего хозяина, купца по фамилии Филатьева, которого обокрал, Ванька, преследуемый по московским улицам и пойманный, познакомился с патриархальным судопроизводством. Собственной властью Филатьев продержал его два дня на одной цепи с ручным медведем. Досыта накормленный зверь не растерзал данного ему товарища, но отказался разделить с ним свой обед. На третий день Филатьев собирался наказать Ваньку батогами, как был остановлен ужасным слово и дело, благим матом выкрикиваемым Ванькой: одна служанка, сжалившись над вором, накормила его и шепнула ему, что купец скрывает у себя убитого полицейского.

Таким образом Ванька вступил в сношения с представителями исполнительной власти, заручившись благосклонностью с помощью доноса, сослужившего ему такую службу, что ему захотелось попытать счастья вторично. И с этих пор в течение многих лет он то крал, то делался сыщиком, исполняя свое двойное ремесло под прикрытием официально полученного от сената поручения и с помощью низших полицейских служащих, предоставленных в его распоряжение. Он обложил данью бесконечное число лиц, взводя на них воображаемые преступления. Он подвел под телесное наказание молодую вдову, единственным преступлением которой было, что она отвергла его ухаживание. Но, подкупив сначала судей, он потом заплатил палачам, и жертва, отделавшись легким наказанием, согласилась, из благодарности и страха нового преследования, выйти замуж за Каина. Его подвигам был положен конец только в 1749 году после ужасного пожара, где он действовал уж чересчур бесцеремонно. Дело его тянулось до 1755 года. И наконец он все же избег смертной казни.[203]

Однако правительство Анны как будто старалось уничтожить подобного рода злоупотребления. Ложным доносчикам грозила смертная казнь; было запрещено прекращать наказание преступника, крикнувшего: слово и дело! Но вслед за этим распоряжением, вышедшим 10 апреля 1730 г. другое, появившееся шестью днями позже, назначало также смертную казнь за недонесения в важных делах. И этот быстрый шаг назад был началом других подобных же ограничений, вроде распоряжения 1733 г. заменившего смертную казнь для монахов – ложных доносчиков, отдачей в солдаты. В действительности, уголовный процесс того времени зиждился, и прежде и после, на этом ложном и развращающем основании, таким образом противоречащем самой идее правосудия, по знаменитому выражению Бенжамена Констана. Для него не существовало также принципа, выставленного русским законоведом Чичериным: «Чтобы я уважал закон, он должен уважать меня». Уголовный процесс был чисто утилитарным и до крайности жестоким. В 1730 г. крестьянка Евфросинья, уличенная в убийстве мужа, была живой закопана в землю 21 августа в Брянске и умерла только 22 сентября.[204] После восстановления Сыскного приказа, всего в пять месяцев, от 1 августа 1730 г. до января 1731 г., в протоколах его значатся 425 человек, подвергнутых пытке, 11 казненных, 57 сосланных в Сибирь, 44 отданных в солдаты, и из этого застенка вышло известное «сказать всю подноготную».

Попасть в приказ ничего не стоило. В 1736 г. кабинетский курьер был там наказан кнутом за то, что говорил на одной из сибирских станций о близкой свадьбе Анны Леопольдовны, о которой все знали в Петербурге. В 1737 г. туда попал мужик, заподозренный в том, что он украл курицу, которую нес. Заподозренный на каком основании? Так, здорово живешь. Дело должно было выясниться через палача. Подозрительное по своему положению, это правительство проходимцев постоянно действовало на удачу. Оно отправило в тайную канцелярию, т. е. в застенок, священника, – Иосифа Решилова, арестованного «по важному подозрению», а какому – неизвестно.[205] Двусмысленного слова, превратно истолкованного жеста было достаточно, чтоб поставить на ноги полицию и инквизиторов. 20-летнему Мартыну Карловичу Скавронскому, родственнику покойной императрицы вздумалось как-то шутя сказать своим слугам, что бы он стал делать, если бы был царем. Он был приговорен к наказанию кнутом по доносу слуги.

Когда являлось дело более серьезное, как например дело лжецаревича Алексея – по-видимому сумасшедшего, которому во время турецкой войны поверили несколько крестьян в Ярославце близ Киева – то тут творились положительно ужасы, и Анна проявляла черты, которые ей приписывал шут царевны Прасковьи. Целые месяцы допросов под кнутом, дни казней – плаха, кол, костры…

В конце царствования два иностранных дипломата попытались подвести итог этого правосудия, вероятно воспользовавшись теми же документами, потому что цифры у них почти одни и те же, за незначительными отступлениями, которые можно приписать описке. Ла Шетарди доходит до 37 002 жертв, из которых 1 002 казнены, а прочие сосланы в Сибирь. Мардефельд считает только последних 5 002. Правда, что его товарищ принимает во внимание также тайно казненных, между которыми считает и герцога де Фальери, мужа знаменитой любовницы герцога Орлеанского. Рассказывают, что несчастный приехал в Россию незадолго до замужества Анны Леопольдовны с герцогом Брауншвейгским, привезя письма и драгоценные подарки к герцогине от ее отца. Его заподозрили в преступных кознях, и он исчез бесследно.[206]

И закон не знал никаких ограничений для подобного вмешательства государственной полиции. Она вторгалась во все общественные и частные дела, претендовала все знать. Она врывалась в дома, нарушая святость семейного очага. Только об одном она не заботилась – о поддержании порядка и о безопасности в городах и деревнях. Можно возразить, что это дело административной полиции. Но последняя находилась еще в зачаточном состоянии. До 1733 г. она существовала, в самой элементарной организации только в обеих столицах. В этом году – по сообщению князя Гессен-Гомбурского – сделана была попытка ввести ее в двадцати пяти других городах. Во время своего пребывания в Казани принц был поражен грязью и «невыносимым смрадом», царившими там. В 1737 г. были учреждены стражи и патрули, чтоб следить за пожарами. В предыдущем году было их несколько ужасных. В Москве сгорел Кремль, Китай-город, Белый город, обе Басманные, Немецкая слобода, Лефортовская слобода, 102 церкви, 11 монастырей, 4 дворца, 17 богаделен, 2527 домов, 9145 мелких построек. И по обычаю, бедствие послужило предлогом к общему грабежу, в котором принимали большое участие солдаты и матросы.[207] В окрестностях столиц леса горели постоянно, и даже императрица жаловалась в июле 1735 г., что не может открыть окон из-за дыма. Полиции в этом году было приказано содержать трубочистов, а поджигателям грозила смертная казнь. Пренебрежительный отзыв о пожаре мог подвести под кнут.

Нищенство и бродяжничество, тесно связанные, представляли язву, с которой было трудно справиться, тем более что само правительство способствовало их поддержанию. Задержанные за долги и политические арестанты просили милостыню на улицах, так как тюрьма не кормила их. В кандалах, под конвоем, они проходили по улицам, выставляя напоказ свое истощение и раны от перенесенных пыток. Обычай правежа для неисправных должников продолжал существовать. Их стегали по ногам, пока они не уплачивали долги. Указом было разрешено отдавать арестантов в разного рода работы разным людям, и этот обычай сохранился до сих пор. Число нищих увеличивалось; решили более молодых записывать в солдаты и в матросы, а других отправлять в каторжные работы; заимодавцам вменялось в обязанность кормить своих должников. Самым очевидным последствием этих мер было усиление разбоев; появились организованные шайки. В апреле 1735 года одна из них могла продержаться под Петербургом несколько месяцев и дать настоящее сражение отряду пехоты и, обратив его в бегство, грабить и обирать жителей. В деревне Нарышкина, Ушакове, убив управляющего, дали священнику 3 рубля, «чтоб поминал конобеевского приказчика и убитого их товарища, да еще дали три рубля, на которые велели купить колокол».[208] В 1739 году казнили в Москве князя Ликутьева.

Даже духовенство принимало участие в разбоях. В 1735 г. в малороссийской деревне Кролевец, на дом священника напала шайка под предводительством двух монахов.[209] Для сыска воров был назначен особый постоянный отряд войска под предводительством подполковника Реткина. В 1732 г. он взял 440 человек, а в 1736 – 825.[210] Стало быть, преследование не уменьшало числа воров.

Ни по количеству, ни по качеству городская полиция не была на высоте, своего положения. Сотские, пятидесятые и десятские – большей частью очень молодой народ или дряхлые старики – прежде всего заботились о собственных удобствах. В холодную и ненастную погоду они непременно уходили из будок спать в соседние дома. В 1728 г., впрочем, будки были уничтожены, так как по словам указа сделались «притонами грабежа». У входа в города существовали заставы, но если на вопрос: «Кто ты? Что несешь?!» вор отвечал: «Водку!» то мог быть уверен, что его пропустят. Представителями порядка и нарушителями его часто становились горожане в пользу последних. Случалось, что нанимали солдат, чтоб отбить у полиции вора или контрабандиста.[211] Немало также было хлопот у полиции с людьми, мчавшимися в галоп и давившими прохожих. В 1727 г. Миниха чуть не убило дышлом кареты, несшейся вскачь по многолюдной улице.

Если разбойники и поджигатели давали вздохнуть населению, приходила очередь болезням. В 1737 г. в Пскове открылась эпидемия, и налицо не оказалось ни одного врача. Запрошенная по этому доводу Медицинская канцелярия – таковая существовала – объяснила, что у нее «лишних докторов и лекарей нет; есть штадт-физик с лекарем, да те нужны в Петербурге, и в Москве при ратуше есть лекарь, но он нужен на месте.[212] За два года перед тем был отправлен в Новопавловск аптекарский «гезель» – помощник. Он обратился к местным властям, прося отвести квартиру, и получил ответ: «Все бы привозили из Москвы». Ему пригрозили батогом. Четыре недели он со своей аптекой пробыл на улице и спал там же. Только в 1737 г. были отправлены в Псков, Новгород, Тверь и Ярославль военные лекари из отставных и при них аптекари.

Недостаток в деньгах, конечно, играл значительную роль при медленном исполнении всех подобных проектов.

III

По донесению, посланному Маньяном в конце 1730 г.[213] весь доход империи выражался в цифре 8 560 000 рублей, из которых половину доставляли подушные подати. Но эти доходы были далеки от действительности. В 1733 г. по донесению Камер-коллегии прокурора Мельгунова, – из 2 439 573 р. таможенных, кабацких и прочих доходов поступило всего 186 982 рубля. А есть ли надежда собрать остальные? Для ответа надо было ждать «рапортов» от губернаторов и воевод, а они не торопились присылать их, несмотря на многократные указы. Последний из них предписывает «за неприсылку рапортов держать под караулом, а секретарей и подьячих в оковах». Но и после этого рапортов все же не прислано.[214]

Для борьбы со злом одна за другой были учреждены Ревизион-коллегия, Счетная Комиссия и Доимочный приказ. Штат Счетной Комиссии состоял из 500 чиновников. Но с 1732 г. по 1736 г. она рассмотрела всего 78 счетов на сумму 2 204 712 рублей, и начетов явилось всего на 1 152 рубля. Упраздненная после таких подвигов, она переслала свои дела в Ревизион-коллегию. Но уже в 1735 г. обер-прокурор Сената Маслов доносил императрице, что в коллегии не рассмотрено ни одного счета, потому что их не доставлено. «Всем непорядкам и воровству причина та, что в ревизию ни откуда не присылают счетов, а Сенат за это не взыскивает, потому что из сенаторов г. барон Шафиров сам счетов коллегии своей уже три года не отправлял в ревизию. О прочих многих непорядках и упущениях, особливо барона Шафирова, который самый сильный голос в Сенате имеет и тайного советника Головкина, теперь по причине болезни моей пока ваше величество не утруждаю».[215] И вообще Маслов решился заговорить об этом, только чувствуя себя при смерти.

На бумаге от этого – скромного бюджета в восемь миллионов оставался еще остаток, благодаря наследству, полученному современной Россией от старой Москвы и позволявшему чиновникам и военным растрачивать большие суммы, черпая их из запасов. Даже получая на свою долю девять десятых суммы из доходов, доставляемых подушной податью – 3 775 015 рублей из 4 000 000, и кроме того фигурируя в бюджете цифрой 739 609 рублей, армия не могла бы удовлетвориться этим, если бы не жила по губерниям за счет обывателей. Губернская администрация ничего не стоила, так как воеводы жили так же, как военные. Двор, получая много доходов в виде натуральных повинностей, тратил, при всей своей роскоши, всего 360 000 рублей. Другой источник экономии заключался в незначительности сумм, отпускаемых на различные ведомства; но они, конечно, в меньших размерах, чем военное – вознаграждали себя другими путями. Например, поддержание дорог стоило очень мало, но той простой причине, что и поддерживать-то было нечего – дорог не было. На народное образование расходовалось 49 373 рубля, да и те почти целиком уходили на содержание двух Академий. Медицинская канцелярия, с ее двумя медиками и физиком, не тратила и половины этой суммы. Ввиду всего этого финансы Анны Иоанновны могли бы быть в блестящем состоянии, если бы подати поступали правильно. Но они не поступали, и дефицит все увеличивался.[216] Когда пришлось вести войну, дыра превратилась в пропасть.

В 1736 г. пришлось вернуться к старинному способу уплаты жалования гражданским чиновникам в столицах и губернских городах мехами и китайскими товарами. В 1739 г. был восстановлен закон Петра Великого, чтоб чиновники, служащие в других городах, получали жалования вполовину против служащих в Петербурге. А затем последовало распоряжение выплачивать и эту половину только после того, как будут «удовольствованы денежной казной Военная и Адмиралтейская коллегии и артиллерия. Статские чины должны получать жалование из доимочных денег».

Характеристичной чертой финансов этого царствования является учреждение в Москве в 1730 г. с отделением в Петербурге – специальной канцелярии конфискованных имуществ, которые доставляли большие доходы государству.

Как ни как, доход в восемь миллионов был очень недостаточным основанием для сохранения воздвигнутого Петром Великим великого здания, которое теперь надо было поддерживать. Остерман и люди его взглядов понимали, что эта задача представляется невыполнимой без развития экономических сил страны, что предвидел и преобразователь. Они занялись этим вопросом, но не находили другого средства, как налегать на производителей. В 1734 г. на основании мнения Коммерц-коллегии Сенат приказал определить особый комиссариат «для смотрения, над фабриками и приведения их в лучший распорядок». Деньги на жалование этим новым комиссарам предполагалось собирать с фабрикантов. И в этом духе были почти все меры, приняты правительством Анны.

Государство оставаясь само фабрикантом, добывателем руды, и горнозаводчиком, не получало со своих предприятий достаточных доходов. И тому были причины. Управляющий государственными железными и медными рудниками в Пермской губернии, Геннин, жаловался, что не может выдерживать конкуренции с Демидовым, который при числе рабочих вдвое меньшем против него, получал доходу вдвое больше. Он винил в этом местного воеводу. В апреле 1735 г. заместитель Геннина, Татищев, писал Остерману любопытное письмо: «О здешних делах ныне иного донести не имею, токмо что раскольников по всем заводам стали приписывать. От оных приходил ко мне первый здешний купец, Осенев и приносил 1 000 рублей, и хотя при том никакой просьбы ни представлял, однако ж я мог уразуметь, что желал он, чтоб я с ними так же поступил, как и прежние; а я ему отрекся, что мне не видя дела и не зная, за что принять сомнительно. На завтра пришел паки, да с ним Осокиных приказчик и принес другую тысячу; но я им сказал, ни десяти не возьму, понеже то было против моей присяги. Осенев говорил мне, что генерал-поручик Геннин, приехав последний раз с Москвы, что он весьма разорился, и якобы ему объявил более 10 000 убытка стало и посылал де меня к Демидова приказчикам говорить, чтоб за показания его благодеяния тот его убыток наградили, и потому приказчик Демидова, Степан Егоров, ему, генерал-поручику, то число денег привез и отдал, которым и меня склонял, чтоб я так же поступил»…

Геннина не удалось уличить; но на самого Татищева скоро явились жалобы в том же роде.[217]

Мало-помалу правительство перешло к системе уже намеченной Петром I – передаче этого источника доходов в частные руки. Эту же меру предполагалось распространить и на прочие промышленные монополии, оказывавшиеся мало прибыльными по тем же причинам. За государством остался только доход от ревеню, которого добывалось 1000 пудов. Его продавали англичанам по сто рублей пуд, и контрабанда наказывалась смертной казнью.

Что касается торговли хлебом, то она по временам бывала свободной, а по временам составляла монополии, как при Петре I, причем прилагались к регулированию ее те же меры. В 1734 г., во время неурожая, на зерно в складах хлеботорговцев было наложено запрещение, а хлеб помещиков продавался с надбавкой 10 % в их пользу. Вывоз зерна из губерний, особенно постигнутых неурожаем, был совершенно запрещен.

Петр заботился об улучшении скотоводства, и теперь следовали его примеру. В 1730 г. был основан конский завод; а в 1733–1737 г. на казенных дачах Казанской, Нижегородской, Воронежской, Тамбовской губерний, в городах Алатыре, Севске и Курске, в Малороссии, а также в «Синодальной области и в архиерейских и монастырских вотчинах» велено было учредить заводы.

Главным препятствием к осуществлению всех мер являлась недостаточность народонаселения. Прирост его шел очень медленно. Даже одно время оно просто уменьшилось вследствие выселения. Крестьяне толпами бежали в Польшу. Требовали выдачи беглецов, иногда даже ловили вооруженной силой, но они все продолжали бежать. Почему? По «баловству или простой склонности к бродяжничеству», обыкновенно отвечали русские историки. Но смоленский губернатор, по-видимому, лучше понимал, в чем дело. Он предлагал: «Которые крестьяне не бегали, с тех брать подати по прежнему, а которые возвратились из бегов, с тех брать с уменьшением, именно сколько в Польше берут. Увидя это, многие и не додумают бежать, а ушедшие с радостью возвратятся». На это ему возражали, что, «который мужик возвратится и тот уж никакой работы лишней, перед тамошней понести не может».

Война с Турцией придала еще большее значение этому бегству, составлявшему и в мирное время большое препятствие для солдатских наборов.[218]

IV

Русский народ вообще народ не воинственный. Это мнение, которое автор уже имел случай проверить, находит себе яркое подтверждение в тех затруднениях, которые преемникам Петра приходилось испытывать при поддержании военной силы в кадрах, созданных им. От солдатчины бежал всякий, кто мог. Неограниченный срок службы с ее тяжестью способствовал вселению ужаса перед ней в массы. Человек, раз попав в солдаты, попадал на всю жизнь, и при том не каждый день бывал сыт. Альгаротти писал в 1739 г.: «Здесь не очень заботятся о прокормлении солдата. Им дают муки, и, став лагерем, они сейчас же роют ямы, где пекут себе хлеб». Но часто даже и муки не давали. Люди зажиточные находили исход в отпусках. За «двенадцать душек» полковой секретарь выдавал отпускной паспорт на год.[219]

Другим приходилось бежать из полков. Они рисковали попасть под жестокие наказания, но и при службе они не были избавлены от последних. В царствовании Анны бежали даже офицеры. Недоросли из дворян, избегая службы, записывались в купечество. В 1737 г. велено одного такого недоросля взять из купечества и отдать в солдаты в гарнизон, а с бурмистров и секретаря ратуши, которые его записали в купечество, взять 100 рублей штрафа.[220] Но пример не послужил впрок. В том же году было решено учредить несколько школ, имевших целью подготовление к службе детей служилых людей.

Но никакие меры не помогали. Тогда сочли необходимым удовлетворить всеобщему желанию дворянства, ограничив срок военной службы дворян. Последний день 1736 г. составил эпоху в истории русского дворянства. Манифестом было разрешено: 1) Кто имеет двух или более сыновей, – из оных одному, кому отец заблагорассудит, оставаться в дому для содержания экономии, также, которые братья родные, два или три, не имея родителей, пожелают оставить в доме своем, для смотрения деревень и экономии, кого из себя одного, о том давать им на волю; но чтоб те оставшиеся в домах довольно грамоте и по последней мере арифметике обучены были. 2) Прочие все братья, коль скоро к воинской службе будут годны, должны вступить в военную службу. И всем шляхтичам, от 7 до 20 лет возраста их, быть в науках, а от 20 лет употреблять в военную службу, и всякий, должен служить в воинской службе от 20 лет возраста своего 25 лет, а по прошествии 25 лет всех, хотя кто еще и в службу был годен, от воинской и статской службы отставлять с повышением одного ранга, и отпускать в дома, а кто из них добровольно и больше служить пожелает, тем давать на их волю. 3) Которые шляхтичи, за болезнями или ранами, по свидетельствам явятся к службе неспособными, могут быть отставлены и отпущены в дома свои и до урочных дел. А понеже ныне с турками война, то отставлять по вышеписанному только по окончании войны». Последняя оговорка была прибавлена позднее, так как явилась опасность, что некому будет оставаться под знаменами. Все оказывались ранеными и больными, или ссылались на двадцатипятилетний, якобы уже выслуженный срок: такие, которые были записаны в полки с самого рождения. Другой указ разъясняет, что служба считается только с 20-ти летнего возраста.

Задача осложнялась еще необходимостью, явившеюся теперь, провести границу между военной и штатской службой, обуславливаемую требованиями современной жизни. В 1737 г. с этой целью были учреждены различные экзамены. Не выдерживавших их записывали в матросы. Таким образом служба во флоте превратилась в наказание.

Что касается рекрутских наборов, то в 1732 г. Миних подал мнение, указывавшее, что в основании набора лежала система выкупа. Автор записки говорит, что набор делается таким образом: «Велено например набрать 16 000 человек; при этом приходится на 320 человек поставить одного рекрута; 320 человек соглашаются кого-нибудь купить в рекруты, собирается для этого с каждого двора по три или четыре гривны, и на каждого рекрута придется среднее число 150 рублей, что со всех крестьян, обязанных ставить рекрут, получится от двух до трех миллионов. Такими великими деньгами нанимается бобыль, ни к чему не годный, часто пьяница, больной или увечный; ежели же такого нет, то крестьяне ищут какого-нибудь беглого или бурлака». Таким образом государству от этих миллионов не было ни малейшей пользы. Миних указывал также причины, почему не находилось добровольца, а очень часто люди себя калечили, чтоб не попасть в военную службу. Во 1-х: «Во время тяжелой шведской войны каждая семья должна была отдать рекрута, и все эти рекруты погибли на войне, или, по крайней мере, домой не возвратилась; 2) От неприятеля столько людей не побито, сколько погибло от дурного распоряжения офицеров, например при стрости Петербургской крепости и Ладожского канала в первые годы; 3) Но главная причина, что солдаты из военной службы не отпускаются до глубокой старости или увечья, так что, когда они приходят домой, то родным помогать ни в чем не могут и принуждены питаться от их милостыни».

Миних предлагал брать рекрутов по жребию и ограничить службу десятью годами. Его мнение не было принято во внимание и в 1732 г. насчитывалось 20 000 дезертиров.

До последнего времени принято приписывать все хорошее и плохое, все особенности военного управления этой эпохи данцигскому победителю. В действительности, он пользовался влиянием в этой области только в сравнительно короткий период: от 1730 до 1734 г. С этого времени и до 1737 г. он был занят своими походами, а после того его всецело поглотила политика. В этих границах, кроме указанных начинаний – из которых именно те, которые не встретили приема, были особенно удачны – его участие можно резюмировать главным образом в трех отношениях: исключительное применение иностранных образцов, воинских упражнений и мундиров, не принимая во внимание национальных нравов; усиление дисциплины даже против бесчеловечности, господствовавшей при Петре; уничтожение участия в административном контроле, предоставленного Петром военным.[221] Армия европеизировалась, без сомнения даже больше чем того желал реформатор, а с другой стороны, отступление от принципа обязательной военной службы, в пользу дворян, сделавшее низшие слои общества основанием рекрутчины, было уже разрывом с национальными традициями, результаты которого не замедлили отразиться на качестве состава войск.

Но нельзя было требовать от этих немцев, – которым Петр передал свое наследие, не подумав, как им распорядиться иначе, – очень тонкого понимания национального духа, точно так же, как нельзя было ожидать, чтоб они умели направить во всех подробностях ту эволюцию, движение и исход которой не мог в точности определить и сам реформатор.

Он, конечно, не предвидел, что станется с его флотом, старшим и любимым детищем его гения. Занявшись в 1734 г. укреплением Кронштадта, Миних распорядился снести строения, находившиеся там и только стеснявшие оборону. Незадолго перед тем произошла первая встреча на море русских сил с французскими. Но хотя она и окончилась победой русских,[222] ее нельзя приписать флоту. Последний имел 14 линейных кораблей, 5 фрегатов, 2 канонерки и несколько мелких транспортных судов. Взятие в плен французского корабля «Le Brillant» было скорее следствие капитуляции Вейхсельмюнда (12 июня 1734 г.) и делом сухопутного войска. Но и русский флот при этом сильно пострадал, и один фрегат «Митава», был взят в плен, а затем выменян на французское судно».