На самом деле он даже не говорил, что умеет ВИДЕТЬ. Он едва ли вообще ей что-нибудь говорил, но он разговаривал музыкой. И музыка сказала, что он помог бы. И он умный. Роланд — он знает-что-делать.

Она села на край кровати и натянула кроссовки, потом обернулась и похлопала человечка по колену.

— Не бойся, — сказала она. — Я иду за помощью.

Схватив по дороге свитер, Ребекка вышла в холл и остановилась. А как он здесь будет один?

— Том?

Большой дымчато-полосатый кот, с величавым достоинством шествующий по холлу, остановился и повернулся к ней.

— Человечек с дерева ранен.

Том вылизывал белоснежный пушистый воротник, ожидая, когда ему скажут что-нибудь, чего он еще не знает.

— Ты не мог бы с ним побыть? Я иду за помощью.

Том глубоко задумался, рассматривая переднюю лапу. Ребекка подпрыгивала от нетерпения, но хорошо знала, что торопить кота бессмысленно. Наконец кот встал, подошел, потерся о ее ноги и ткнулся головой в колени.

— Спасибо, Том! — Она протянула руку и толкнула дверь. Том вошел и успел убрать хвост, когда Ребекка закрывала дверь.

К лестнице она уже бежала.

Роланд скривился, глядя на рассыпанную мелочь в гитарном футляре. Не очень хороший вечер. Честно говоря, для субботы на углу Йонг и Квин-стрит — просто плохой. Одну из немногих бумажек подхватил ветер, и Роланд прихлопнул ее рукой. По поводу арендной платы за комнату в подвале дядя проявлял душевное понимание, но кормить его отказывался безоговорочно. «У здорового мужика двадцати восьми лет от роду, — не уставал повторять дядя, — должна быть настоящая работа».

Из метро вышла молодая девчонка, почти одетая — в бледно-голубых шортах — и Роланд проводил ее взглядом, когда она прошла мимо него и остановилась у светофора.

Бывала у него время от времени настоящая работа, но он всегда возвращался к музыке, а музыка возвращала его на улицу, где можно играть что хочешь и когда хочешь. Иногда он играл с местными группами, если надо было срочно заменить гитариста. Сегодня вечером он должен был выйти на замену, но днем ему позвонили и сказали, что ударник и клавишник тоже заболели, и концерт отменяется.

Роланд посмотрел на часы. Восемь сорок пять. Через пятнадцать минут закроются «Симпсон» и «Итон-центр» и на улице может найтись работа.

Из перехода под Квин-стрит, соединяющего «Симпсон» с «Итон-центром» и подземкой, послышались звуки, в которых Роланд распознал песню «Битлз». Сами «битлы» ее вряд ли узнали бы, но этот парень торчал тут уже шесть дней, и Роланд привык к его странной интерпретации. Поющие в поездах зарабатывали больше, но им приходилось сотню баксов в год отслюнивать Транспортной Комиссии города Торонто за лицензию и со станции на станцию перемещаться по расписанию, согласованному с главной конторой. Роланд таких вариантов даже не рассматривал: лицензирование искусства он воспринимал как оскорбление — по крайней мере для себя.

Он снова глянул на часы. Восемь сорок семь. Как летит время! Без конца мельтешили прохожие, и Роланд по лозунгам на их футболках — «Право медведей вооружаться?» — предположил, что это американские туристы. Иногда казалось, что в Торонто на выходные съезжается половина северного штата Нью-Йорк. Он вздохнул и мысленно подбросил монету. Выпал Джон Денвер, и Роланд заиграл «Высоко в Скалистых горах». Для художественной целостности.

На втором куплете приятный стук новых долларовых монет о гитарный футляр несколько улучшил его душевное расположение, и Роланд, заметив Ребекку, смог улыбнуться ей. Часть его существа, не занятая возвращением в те места, где он никогда не бывал, заинтересовалась, что вынудило Ребекку так поздно выйти на улицу. Обычно она встречалась ему где-нибудь после полудня, когда во время перерыва на ленч выходила послушать, как он играет, а в выходные он ее никогда не видел. Роланд подозревал, что ей не разрешается покидать дом в такой час, но не считал это само собой разумеющимся. Опыт показывал, что в отношении Ребекки возможно непредсказуемое.

— Я не дефективная, — сказала она ему в первый день как бы в ответ на его снисходительный голос и поведение. — У меня умственная ограниченность. — Длинные слова она произносила медленно, но очень правильно.

— Вот как? — удивился он. — А кто тебе это сказал?

— Дару, моя ведущая из отдела социального обеспечения. Но мне больше нравится, как называет меня миссис Рут.

— И как же?

— Простая.

— Хм. А тебе известно, что это значит?

— Да. Это значит, что у меня меньше частей, чем у других.

— Ах так!

Ничего другого он в ответ не придумал. Она улыбнулась.

— А это значит, что я целостнее других.

И что забавно, вспоминал Роланд, будучи неопровержимо дефективной, Ребекка действительно была целостнее многих. Она знала, кто она и что она. «Что ставит ее на две ступени выше меня», — хмыкнул он про себя. А иногда Ребекка несла дичайшую дичь, и в ней вдруг открывался смысл. С некоторым удивлением Роланд обнаружил, что в обеденный час высматривает ее улыбку посреди нахмуренных рыл.

Перейдя к последнему куплету, Роланд увидел, что она подпрыгивает на месте, поднимается на цыпочки и опускается, снова поднимается, будто хочет сказать ему что-то важное. В прошлый раз такой важной вещью оказался жуткий оранжевый свитер, который она намотала себе вокруг пояса («Я его сама купила у Гудвилла всего за два доллара».) Он подумал, что ее обсчитали, но она так гордилась покупкой, что он ничего не стал говорить. Сегодня поверх пурпурной майки и джинсов он смотрелся еще хуже обычного.

Роланд допел песню, благодарно улыбнулся мужчине лет сорока в кричащей гавайке — тот бросил ему в футляр мелочи — и повернулся к Ребекке.

— Что случилось, детонька?

Ребекка перестала подпрыгивать и шагнула к нему.

— Роланд, ты должен помочь. Он у меня в кровати, а я не знаю, что делать. И как кровь остановить.

— ЧТО?

Она попятилась. Столько было вокруг всяких вещей — слишком много машин, слишком много людей, и все это очень ее беспокоило. Это все раздражало, пинало, толкало ее углами, но она знала, что не может скрыться в укромном местечке, если хочет спасти друга. Она снова шагнула вперед и вцепилась в руку Роланда.

— Помоги. Пожалуйста, — взмолилась она.

Роланд считал себя неплохим психологом — поневоле станешь, если хочешь выжить на улице. Ребекка определенно была напугана. Он неуклюже потрепал ее по руке.

— Не беспокойся, детка. Я уже иду. Вот только соберусь.

Ребекка кивнула, и по резкости ее движений Роланд понял, что она на грани паники, поскольку обычно девушка двигалась медленно и выдержанно. «Куда, к черту, девалась ее кураторша из социального отдела? — спросил он себя, сметая мелочь в кожаную сумку. — Это ей полагается мчаться на выручку, а не мне. — Он уложил гитару, сумку приткнул к грифу и закрыл футляр. — И что там за дьявольщина? У кого кровь остановить? Господи, только этого мне и не хватало. Простак Симон закалывает булочника. Кино в одиннадцать».

Он выпрямился, влез в вельветовую куртку — ее было легче надеть, чем нести, — и так и так жарко, — поднял футляр и протянул Ребекке руку.

— Ладно, — он старался придать своему голосу спокойную уверенность, — пойдем.

Она схватилась за предложенную руку и потащила его вперед через Йонг и на восток по Квин-стрит.

Светофор, к счастью, был зеленым, поскольку Ребекка уже ни на что не смотрела, и Роланд подумал, что не смог бы ее остановить. Он подозревал, что, если попытается освободить руку, Ребекка расплющит ему пальцы и даже не заметит этого. До чего же она сильна!

«Погоди-ка! Она ведь сказала, что он у нее в кровати?»

— Ребекка, на тебя напал мужчина?

— Не на меня. — Она тянула его дальше.

У него было чувство, что она не поняла вопроса, но, не зная, понимает ли она вообще, что такое изнасилование, он не мог сообразить, как это перефразировать. Беда в том, что при разуме двенадцатилетней девочки у нее было тело молодой женщины — ладной, красивой молодой женщины, по-своему довольно привлекательной. Роланд помнил, как сам был разочарован, когда увидел выражение лица над всеми этими округлостями, хотя и понимал, что оно может отпугнуть многих, но кого-то — вдохновить. «В мире, — вздохнул он про себя, — чертова уйма сволочей, и большая часть из них — мужчины». Ребекка не то чтобы выглядела невинной — слишком много было в ней бессознательной чувственности, чтобы можно было применить это слово, уж скорее она обладала невинностью, хотя Роланд, припри его к стенке, вряд ли смог бы объяснить разницу… От всей этой темы его прошиб пот, и он постарался думать о другом.

За время знакомства с Ребеккой одно он узнал точно: она никогда не лжет. Иногда ее вариант правды бывал несколько искажен, но если она говорила, что кто-то истекает кровью в ее кровати, то она верила, что так оно и есть. «Конечно, — думал он, глядя на разметавшиеся по плечам кудри, — она верит и в то, что под виадуком Блур живет тролль». Он никак не мог решить, стоит ли ему тревожиться уже сейчас или подождать, когда станет очевидно, что тревожиться есть о чем.

На Черч-стрит Ребекка пошла медленнее. Здесь она ходила каждый день, и знакомые места ее успокоили.

«Девять бьет, — сказал ей Сен-Мишель, когда они проходили мимо. — Де-вять, де-вять, де-вять. Спе-ши, спе-ши, спе-ши. Поздно, поздно, поздно».

Она выпустила руку Роланда и побежала чуть впереди — ей было невмоготу приспосабливаться к его темпу.

Роланд разжал пальцы и почувствовал, как восстанавливается кровообращение. Он не мог не улыбнуться, видя, как она забегает вперед, оглядывается, не отстал ли он, и снова убегает вперед. Как в старом фильме про собаку Лесси. Даст бог, ничего не будет серьезнее, чем малыш Тимми, попавший в раздувшийся ручей. На это он надеялся. Но сомневался.

Когда они подходили к дому, Ребекка стрелой пролетела по дорожке и схватила коричневый пакет из-под корней дерева. Заглянула и, довольная, протянула Роланду посмотреть.

— Молоко. Я его здесь оставила.

— Теплое будет, детка.

Тронув картонный бок, она качнула головой.

— Нет. Пока еще холодное.

Тут она повернула пакет и показала красно-коричневое пятно.

— Смотри.

Роланд наклонился. Похоже на…

— Господи, да это кровь!

Кто-то истекает кровью в ее кровати… Господи Иисусе! А он тут стоит, прибежал спасать, называется… Как только она появилась, надо было звать полисмена.

Сунув ему молоко, — он его взял, как ежа, не в силах оторвать глаз от пятна, — Ребекка открыла дверь и пошла вверх по лестнице.

— Я с ним Тома оставила, — объяснила она, остановившись возле квартиры. Толкнула дверь, и та бесшумно распахнулась.

Роланд взирал на сцену вселенского хаоса, и у него постепенно отвисала челюсть. Скособоченная штора дергается на сквозняке из открытого окна. Другая — разорвана в клочья и разбросана по всему полу. Табуретка, облитая водой и усыпанная обрывками комнатных растений, опрокинута, рядом — разбитая ваза. Всюду стебли и грязь.

Посреди разгрома сидел большой дымчатый кот и вдумчиво вылизывал белый кончик хвоста. Нос и ухо бороздил безобразный красный рубец, явно свежий.

— Том! — Ребекка шагнула в комнату через груду зеленой шерсти, бывшей, по предположению Роланда, ковриком, пока кот со своим партнером по играм до него не добрались. — Ты не ранен?

Том завернул хвост вокруг лапок и посмотрел на нее немигающим взглядом. Потом он заметил Роланда и зашипел.

— Это свой, — успокоила его Ребекка. — Я его привела посмотреть. Он знает, что делать.

Том оглядел Роланда сначала с ног до головы, потом с головы до ног, повернулся и стал вылизывать основание позвоночника — жест явного презрения и недоверия.

— Ах так? Сам ты это слово, — проворчал Роланд, проходя мимо него к кровати. Он терпеть не мог кошек — круглых пушистых ханжей. — Ладно, Ребекка, посмотрим, где этот…

Он недоговорил. Ребекка сидела на краю кровати, положив руку на маленького человечка ростом не больше фута. Хотя тот был одет в почти флюоресцентно яркую желтую рубашку и зеленые штаны, на сцене господствовал красный цвет. Волосы, брови и борода человечка под ярко-красной шапочкой были почти оранжевыми, и под цвет им были алые пузыри, возникавшие у него на губах при каждом выдохе. Но взгляд притягивало багровое пятно под рукояткой торчащего в груди черного ножа.

Человечек открыл глаза, и они остановились на Ребекке. По губам скользнула тень улыбки. Рука его сжалась на ее пальцах, он пытался заговорить.

Она наклонилась ближе.

— Алек… сандр, — выдохнул он.

— Александр? Я же это давным-давно говорила!

— Знаю. — Он боролся за последний вздох. — Я соврал.

Тень улыбки снова появилась на его губах, и человечек умер. Тело медленно растаяло. Остались лишь черный нож и красные пятна.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Освободившийся от тельца нож казался маленьким, почти игрушечным, но таким же смертоносным. Треугольное лезвие не длиннее трех дюймов сбегалось к зловещему острию, а края были заточены до бритвенной остроты. На рукоятке, обмотанной черной кожей, теперь блестела кровь.

— Не верю, — пробормотал Роланд. — Такого не бывает.

Ребекка, склонив голову набок, посмотрела на него через лезвие ножа.

— Но ты же ВИДЕЛ, — указала она.

— Да знаю, что видел. Но это ничего не значит. Я много такого видел, во что не верю.

— Например?

— Ну, например… например… — он поднял руки и попятился от кровати, — ну, разное… Брысь с дороги, котяра!

Том отодвинулся от ноги Роланда, но всем своим видом, казалось, говорил, что даже такие, как Роланд, должны знать, что у кота есть право преимущественного прохода. Вспрыгнув на кровать, он обошел вокруг ножа, и от вздыбленной шерсти стал вдвое больше. Когда рука Ребекки приблизилась к периметру его обхода, он зарычал и шлепнул по руке.

— Я не собиралась его трогать, — возразила она.

Он сел, обернувшись хвостом, как раз на границе кровавого пятна, и уставился на нож.

Ребекка смотрела на него минуту, но он не шевелился и не мигал, тогда она пошла в другую комнату посмотреть, что делает Роланд.

Роланд пытался прибрать разгромленную комнату. Разорванные шторы, разбитые цветочные горшки и раскиданные подушки — с этим он знал, что делать. С убитым порождением воображения Ребекки было посложнее. Кабы кровь и нож исчезли вместе с телом, он мог бы с некоторым усилием убедить себя, что ничего и не было. Но они не исчезли. Роланд понятия не имел, что ему с этим делать — если вообще что-то нужно делать.

Землю он собрал в банку из-под маргарина, посадил туда герань, один из двух известных ему комнатных цветов, — Роланд надеялся, что второй Ребекка не выращивает, — и поставил банку на широкую полку под окном. Встряхнув диванные подушки, он разложил их по местам и потянулся за большим блокнотом-постером, лежащим в углу, согнутым.

Согнутым. Как человечек на подушках.

Это обязательно придется обдумать. Позже.

В плакате были две дырки, явно предназначенные для подвешивания его на стене напротив окна. Роланд с трудом надел его на крючья — плакат из плотной бумаги два фута на три был тяжеловат — и разгладил верхний лист.

Там было написано «пятница» и число. Дальше: «Ужин: овощной суп с говядиной и крекеры». И еще: «Постирай: холодная вода, чашка стирального порошка. Сушить в тепле, завернув в простыню». Слова были написаны прописями из азбуки, что вызвало у Роланда воспоминание об уроках в начальной школе. Он заглянул в следующий лист.

«Суббота» было написано там и стояла дата. «Не забудь поесть. Надевай туфли».