Часть первая
ПИСЬМО I.
Надеюсь, дражайшая моя приятельница и подруга, что ты ни мало не сомневаешься в том, какое я принимаю участие в восставших в твоем семействе смятениях и беспокойствах. Знаю, насколько для тебя чувствительно и прискорбно быть причиною всенародных разговоров. Однако ж не возможно никак, чтобы в столь известном происшествии, все касающееся до молодой девицы, отличившей себя отменными своими дарованиями и учинившейся предметом общего почтения, не возбуждало любопытства и внимания всего Света. Желаю нетерпеливо узнать от тебя самой все о том подробности, и каким образом поступлено было с тобою по случаю такого происшествия, которому ты не могла воспрепятствовать, и в котором по всем моим догадкам претерпел больше всех зачинщик.
Г. Дигс,[1] призванный мною по первому известью о бедственном сем происшествии, для узнавания от него о состоянии твоего брата, сказал мне, что рана его не опасна, ежели не усилится у него горячка, которая относительно волнующихся его мыслей умножается очевидно. Г. Виерлей пил вчера у нас чай; и хотя по мнению всех не держится ни мало стороны г. Ловеласа, но как он так и г. Симес порочили чрезвычайно твоих родственников за грубой их с ним поступок, когда пришел он осведомиться о состоянии твоего брата, и свидетельствовать чувствуемое им сожаление о случившемся происшествии. Они говорили, что г. Ловеласу не возможно было не обнажить своей шпаги; и что брат твой или от своего неискусства, или от чрезвычайной запальчивости подвергнул себя первому удару. уверяют также, что г. Ловелас стараясь удаляться говорил ему: "Остерегайтесь г. Гарлов; в запальчивости вашей не стараетесь вы никак об обороне, и подаете мне над собою преимущество. Имея почтение к вашей сестре оставляю сие охотно, ежели – ____________________". Но слова сии учиня его еще злобнее, отняли у него весь рассудок; и он бросился с таким исступлением, что соперник его давши ему легкую рану, отнял у него шпагу.
Брат твой навлек на себя многих недоброжелателей, как высокомерным своим нравом, так и своею гордостью, нетерпящею никакого противоречия. Недоброхотствующие ему люди говорят, что при виде текущей из раны его крови в великом изобилии жар страсти его поприостыл гораздо; и что когда соперник его старался подавать ему помощь до прибытия лекаря, то он принимал услуги его с такою терпеливостью, по которой можно было судить, что посещение г. Ловеласа не сочтет он никак себе обидою.
Но оставим рассуждать людей как им угодно. Весь свет о тебе сожалеет. Какое твердое поведение без всякой перемены! Столько зависти, как часто сама ты говаривала, ошибаться во всю свою жизнь, не бывши ни от кого примечаемый, и не желая навлечь на себя ни от кого внимания о потаенных твоих стремлениях ко благу!
Все твои друзья опасаются того, чтобы столь жестокая ссора между двумя фамилиями не произвела еще какого нибудь бедственнейшего происшествия. Для сей самой причины прошу я тебя, учинить меня в состоянии по собственному твоему свидетельству отдавать тебе справедливость. Мать моя и все мы, так как и все люди ни о чем больше не говорим, как только о тебе, и о следствиях, могущих произойти от огорчения и негодования такого человека, каков г. Ловелас, которой жалуется открытым образом, что поступлено с ним дядьями твоими чрезвычайно презрительно и обидно. Мать моя утверждает, что благопристойность запрещает тебе теперь как его видеть, так и иметь с ним переписку. Она следует во всем мыслям дяди твоего Антонина, которой как тебе известно, удостаивает нас иногда своим посещением, и внушает ей, какой порок для сестры ободрять такого человека, которой не может иначе до нее дойти, как чрез кровь ее брата.
И так поспеши, любезная моя приятельница, описать мне все обстоятельства случившихся с тобою приключений, с тех самых пор, как г. Ловелас начал иметь с вами знакомство. А особливо уведомь меня о том, что происходило между им и твоею сестрою. Говорят о том различным образом, и полагают, что меньшая сестра похитила у своей старшей сердце ее любовника; заклинаю тебя изъясниться в том со мною обстоятельнее, дабы я могла удовольствовать тех, которым внутренность сердца твоего не столько как мне известна. Ежели произойдет еще какое несчастье, то чистосердечное описание всего случившегося прежде, может служить твоим оправданием.
Видишь, к чему обязывает тебя преимущество твое над всеми людьми одного с тобою пола. Из всех женщин, которые тебя знают, или о тебе слыхали, нет ни одной, которая бы не почитала тебя подверженною своему суждению в столь нежном и щекотливом деле. Одним словом, весь свет имеет глаза свои обращенные на тебя, и кажется требует от тебя примера; дай Бог, чтобы ты имела свободу следовать твоим правилам! Тогда, смею то сказать, все приняло бы настоящее свое течение, и не имело бы другой цели, кроме одной чести. Но я опасаюсь твоих надзирателей и надзирательниц; мать твоя имея в себе удивительные достоинства и способность управлять поведениями других, принуждена сама следовать чужим поступкам; твоя сестра и брат отвлекут тебя от настоящего твоего пути непременно.
Однако ж я теперь коснулась до таких предметов, о которых ты не позволяешь мне говорить пространно. Но извини меня в том; теперь уже ничего больше говорить о том не буду. Между тем на что мне просить у тебя прощения, когда я пользу твою почитаю своею, честь мою соединяю с твоею; люблю тебя, как еще ни одна женщина другой так не любила; и когда горячность твоя ко мне позволяет мне уже давно называть себя твоим другом.
P. S. Пришли мне список с духовной деда твоего, которую он учинил в твою пользу, и позволь мне показать то тетке моей Гартман; тем обяжешь ты меня чрезвычайно. Она уже давно меня просит достать ей ее прочесть. А между тем столько ты пленила ее твоими качествами, что не зная тебя лично, хвалит весьма расположение твоего деда, не ведая еще настоящей причины сей предпочтительности.
ПИСЬМО II.
Насколько ты, любезная приятельница! приводишь меня в замешательство чрезвычайною твоею учтивостью! не сомневаюсь ни как в искренности твоей и чистосердечии; однако ж берегись, чтоб ты снисходительною твоею ко мне пристрастностью не подала мне случая подозревать несколько твои рассуждения. Ты никак не могла того заметить, что я у тебя выучила и переняла множество удивительных вещей, которые умею искусно в глазах твоих показывать так, как будто бы они собственно мне принадлежали; ибо ты всеми твоими поступками, всеми твоими словами, и всеми твоими взорами, изображающими столь живо твою душу, нимало не зная того сама, подаешь наставление той, которая имеет к тебе гораздо больше почтения, любви и уважения, нежели то тебе известно. И так, любезная приятельница! буду на предки в похвалах твоих несколько воздержнее, дабы после учиненного мною признания не нужно было подозревать, что ты находишь удовольствие хвалиться сама тем, что ты хвалишь себя, показывая наружно, будто хвалишь другого.
Правда, что в спокойствии нашего семейства учинилась великая перемена, и после несчастного того происшествия, в котором ты по дружбе твоей принимаешь столько участия, все в нем находится в чрезвычайном волнении. Я почитаюсь всему тому виною; желающие мне зла, пусть оставит сердце мое на собственное его расположение; весьма бы я была тронута бедственным тем случаем, ежели бы была пощажена по справедливости кем нибудь другим, а не собою; ибо по преступному или некоему чувствию нетерпеливости, произошедшей от того, что всегда было поступаемо со мною с послаблением, не сделала я привычки к укоризнам; или от сожаления, слыша поносимых за меня таких людей, которых я должна защищать, желала я многократно, чтобы кому нибудь было угодно взять меня к себе во время последней моей болезни, когда я еще наслаждалась дружеством, и добрыми обо мне мыслями всего Света; а больше еще для того, что от деда моего не получила никакой особливой отличности, за которую по видимому лишилась благосклонности моего брата и сестры, или которая покрайней мере возбудя в них ревность и опасение, лишила их всей ко мне горячности.
Теперь слава Богу, горячка в брате моем уменьшилась, и рана его становится от часу лучше, хотя он еще со двора не выходит; почему опишу тебе желаемую тобою повесть со всею требуемою от тебя подробностью. Однако ж, сохрани нас Боже от какого нибудь нового происшествия, для которого бы она по принятому тобою намерению могла быть полезна.
Г. Ловелас учинил первое свое посещение сестре моей Арабелле не иначе, как после некоторых изъяснений с Милордом М*** и с дядею моим Антонином, также и с согласия моего отца. Брат мой был тогда в Шотландии, где осматривал полученную им от великодушной своей крестной матери в наследство вотчину. Я с моей стороны находилась тогда на моей даче, которую мне пожаловал мой дед, и куда я ездила всякой год по одному разу осматривать тамошнее хозяйство, хотя и поручила ее отцу моему в точную принадлежность.
сестра моя посетила меня там на другой день свидания своего с Г. Ловеласом. Она выхваляла мне его род; обладаемое им имение, состоящее в двух тысячах фунтов стерлингов ежегодного дохода, как о том уверял деда моего Милорд***; богатое ожидаемое им наследство, и великие его надежды со стороны госпож Сары Садлейр и Бетти Лавранс, которые желали нетерпеливо видеть его женатым, потому что он был в роде их последней. "Какой прекрасной человек! ах любезная Клара[2]"; ибо в тогдашней радости в состоянии она была меня любить. "Для нее был он очень хорош. Для чего не столько она пригожа, как некоторые из ее знакомых? Тогда могла бы она надеяться приобрести себе его склонность; ибо слышала она, что он непостоянен, ветрен и любит в любовных делах перемену. Но со всем тем он молод и разумен, мог бы опомниться и познать свои заблуждения, если бы только могла она описать его слабости, ежели бы они не могли излечиться супружеством". После такого предисловия предложила она мне посмотреть прекрасного сего человека; ибо таким образом она уже его называла. Потом погрузясь опять в грусть и задумчивость, опасалась того, что не покажется ему довольно пригожею. После того примолвила, что весьма жалко то, что мужчина имеет с сей стороны столько перед женщиною преимущества. Но подошедши к зеркалу, начала тотчас сама себя хвалить и восхищаться своим пригожеством, находя себя "довольно красивою; что много находится таких женщин, которые будучи гораздо ее дурнее, почитаются пригожими. Ее всегда почитали приятною." Притом уверяла меня, что приятность всегда бывает тверже и продолжительнее пригожества; после того обратившись опять к зеркалу, сказала. "Конечно черты мои не имеют в себе ничего дурного, и глаза также не отвратительны". И в самом деле помнится мне, что тогда было в них гораздо больше огня, нежели обыкновенно. На конец не находила она в себе никакого недостатка, хотя по словам ее и не надеялась того, чтобы могла пленять собою. Что ты о том скажешь? Клара.
Извини меня, любезная приятельница! никогда не открывала я ни кому такие мелочи, и ниже самой тебе; теперь не говорила бы с такою вольностью о своей сестре, ежели бы не знала, как ты скоро сама увидишь, что она хвалится перед нашим братом, будто бы никогда не имела к г. Ловеласу никакой склонности.
Я поздравляла ее с ее надеждами. Она принимала поздравления мои с великою благосклонностью. Второе посещение г. Ловеласа казалось учинило в ней еще больше того впечатления. Однако ж он с нею никак не изъяснялся, хотя и старались неоднократно подавать ему к тому случай. Сие тем было удивительнее, что дядя мой вводя его в нашу фамилию, сказал весьма ясно, что посещения его были точно для моей сестры. Но как женщины будучи довольны сами собою, извиняют без труда оплошности тех людей, коих они хотят приобрести к себе почтение; то и сестра моя нашла причину толковать молчание г. Ловеласа в свою пользу; то была в нем робость; и в самом деле из всей его живности и смелости, не имеет он в себе ни малейшего вида бесстыдства; но я воображаю, что довольно уже прошло лет с того времени, как он был робок.
Однако ж сестра моя мыслей сих никак не переменяла. "Конечно, говорила она, г. Ловелас не заслуживал никак пронесшейся об нем худой славы, относительно женщин. Он человек постоянной. Ей казалось, будто бы она приметила в нем, что он хотел изъясниться. Но раза два желая растворить рот остановляем был с весьма приятным замешательством; сие по мнению ее было знак совершенного к ней уважения. Она любила, чтобы мужчина был в любовных делах к любовнице своей всегда почтителен". Я думаю, любезная приятельница, что мы все имеем одинаковые мысли, да и не без причины, потому что могу судить по видимому мною во многих фамилиях, что после брака почтение уменьшается чрезвычайно. сестра моя обещала тетке моей Гервей, чтобы при первом случившемся с г. Ловеласом свидании, наблюдать не столь строгую скромность, и быть несколько откровеннее. "Она не из тех женщин, которые почитают себе за удовольствие приводить людей в замешательство. Я не знаю, какая может быть забава огорчать такого человека, которой заслуживает, чтобы поступали с ним гораздо благосклоннее; а особливо, когда уверены в его к ним почтении и уважении". Я желаю, чтобы она не имела намерения на кого нибудь такого, которого я люблю страстно. Однако ж разборчивость ее кажется мне не без справедливости; по крайней мере я ее почитаю таковою; не правда ли то, любезная приятельница!
В третьем посещении Белла[3] поступала с таким благоразумием и снисхождением, что по словам ее г. Ловелас должен бы был непременно изъясниться. Однако ж застенчивость его была все та же, и продолжалась по прежнему. Не имел он в себе столько силы, чтобы преодолеть свою почтительность, которая на тот раз была со всем не у места. И таким образом сие посещение имело такие же успехи, как и первые.
сестра моя не могла скрыть своего неудовольствия. Сравнивала все вообще поведение г. Ловеласа, с поступками его с нею, и не имевши еще в любовных делах никаких опытов, признавалась, что столь странной любовник приводил ее в великое замешательство. "Какие были его намерения? Не был ли он представлен ей как такой человек, которой требовал ее руки? Сие никак не робость; ибо ежели был не в состоянии изъяснишься ей прямо, то мог бы сказать свои мысли ее дяде. Сие однако ж не для того, чтобы она думала об нем много; но не справедливо ли, чтобы женщина узнала намерение мужчины от него самого; а особливо когда он думает жениться? Теперь начинает она иметь мысли, что он не столько старался снискивать ее уважение, сколько ее матери. Правду сказать, все люди в разговорах ее матери находили удовольствие; но ежели г. Ловелас думал иметь успех в делах своих сею дорогою, то был в великом заблуждении; и для собственной своей пользы должен был подать причины к лучшему с собою обхождению, если бы успел получить согласие на свое требование. Поведение его казалось ей тем страннее, что он продолжал свои посещения, стараясь всяким образом снискать дружество и благосклонность всей фамилии; и что ежели бы она могла согласиться с мнением о нем всех людей, то не мог он сомневаться в том, чтобы она его не разумела. Теперь должна она сказать, что принуждение весьма бывает тягостно для такого вольного и открытого свойства, какого был он. Однако ж весьма довольна тем, что может уверить мою тетку, к которой весь сей разговор клонился, что не забудет ни когда того, чем обязана сама себе и своему полу, хотя бы г. Ловелас не имел в себе никакого порока, был бы столько же добронравен сколько собою недурен, и старания свои употреблял бы с большею прилежностью".
Я не удостоилась участвовать в его совете, по тому что была еще в своей даче. Между теткою моею и ею положено было решение, что ежели не будет ни чего в следующее посещение, в котором надобно было ожидать изъяснения, то она должна принять на себя вид холодной и принужденной. Однако ж мне кажется, что сестра моя не рассмотрела дела сего как должно. Следствие показало, что не таким бы образом надлежало поступать с человеком столь прозорливым, каков был г. Ловелас; а особливо в вещах полагаемых только по одним догадкам; ибо ежели любовь не положила довольно твердых оснований, и не побуждает вступать в изъяснение, когда подаются к тому удобные случаи, то не можно ожидать, чтобы грусть и досада могли служить к тому убеждением. А при том, сказать правду, любезная моя сестрица не весьма лучшего на свете нрава; сего никак скрыть не можно, а особливо от тебя. По сему почему удивляться, что притворяясь неприступнее обыкновенного, не могла она учинить над ним победы.
Не известно мне, каким образом происходил у них сей разговор. По следствию судить можно, что г. Ловелас был так великодушен, что не только не пропустил попавшегося ему случая, но еще его и умножил. Рассудилось ему, что пора уже изъясниться; однако ж, как пересказывала она то моей тетке, ввергнувши ее разными околичностями в такую досаду, что не возможно было ей никак прийти в себя так скоро. Разговор свой начал он с таким видом, как будто бы ожидал ужо решительного ответа, не давая ей времени собраться с мыслями, и не стараясь ни мало ее успокоить, по чему и принуждена она была настоять в своем отказе. Однако ж некоторым образом дала ему знать, что искание его ей не противно; что досадует она только на то, что происходит оно непорядочно, притом изъявила свое негодование, что изъясняется он больше с ее матерью, нежели с нею, как будто бы уже был совершенно уверен в ее согласии. Признаюсь, что такой отказ мог бы очень быть принят за ободрение; прочие ее ответы были такого же рода. "Не чувствует она большой склонности к перемене своего состояния; будучи счастлива в настоящем своем положении, может ли быть когда нибудь того благополучнее"? Одним словом все ее отказы, не в поношение чести моей сестры, можно было почитать за согласие; ибо что может сказать в таких обстоятельствах молодая девица, опасаясь того, чтобы скорое согласие не ввергнуло ее в презрение у такого пола, которой уважает свое благополучие соразмерно преодоленным трудностям? Ответ девицы Биддульф на стихи одного мужчины, упрекающего наш пол в люблении притворства, кажется мне очень недурен, хотя относительно женщины и может посчитаться слишком вольным.
[4]"Пол, имеющий в себе мало великодушия! находящий в нашей слабости, право нас презирать, и упрекающий нам за нашу суровость! Хотите ли, чтобы мы показали вам средство познать наше сердце? Снимите с себя маску сами, и будьте чистосердечны. Вы упрекаете нас кокетством; но ваша собственная лживость принуждает пол наш употреблять притворство".
Теперь должна я перо мое оставить; однако ж примусь за него опять скоро.
ПИСЬМО III.
Таков был ответ сестры моей, и г. Ловелас имел волю толковать его так, как то ему было угодно. Согласился он на толь убедительные и сильные причины, показывая наружно чувствительное сожаление. Или я обманываюсь, моя любезная приятельница, или человек сей совершенной лицемер. "Столько решительности в молодых летах! такая благородная твердость! и так надлежало отказаться от перемены ее мыслей, принятых ею после довольно здравого рассуждения! он вздыхал, прощаясь с нею, говорила нам моя сестра; взял ее руку, приложил к ней уста свои с великим жаром; вышел с видом, наполненным почтительности! сие для нее было столько чувствительно, что едва не была она побеждена тронувшею ее жалостью". Жалость сия может служить изрядным доказательством ее намерений; ибо в то время мало было в том надежды, чтоб он возобновил свои требования; оставив Беллу пошел он в покой моей матери, и пересказал ей неудачную свою участь; однако ж в столь почтительных словах для моей сестры и для всей нашей фамилии, и по видимому с стольким сожалением лишаясь надежды быть с нами в родстве, что в мыслях всех людей оставил о себе добрые мнения, и подал повод ожидать возобновления его стараний. Сказала уже я тебе, что брат мой находился тогда в Шотландии. Г. Ловелас приехал в Лондон, где и пробыл целые две недели. Там увидел он дядю моего Антонина, которому приносил весьма чувствительные жалобы о несчастном предприятии его племянницы не переменять своего состояния; тогда узнали уже все ясно, что дело то было прервано совершенно.
сестра моя в таком случае не потеряла никак рассудка. Из необходимости сделала она добродетель, и потерянной любовник был тогда в глазах ее "человек наполненной тщеславия, и старавшейся только об одних собственных своих выгодах; а сие было совершенно противно прежним ее об нем мыслям. Ласков и суров по одному своенравию. Любовник переменчивый, подобно лихорадке. Сколько бы предпочла она ему человека добродетельного, добронравного и имеющего свойство твердое и постоянное. Такой человек весьма бы был хорош для сестры ее Клары; она терпелива, имеет в себе дар уверительности, и может переменить в нем худые его свойства; что ж касается до нее, то не надобен ей такой муж, на которого сердце может она полагаться только одну минуту. Не надобен он ей, хотя бы имел у себя все золото со всего света, и она весьма довольна тем и рада, что ему отказала" -
Г. Ловелас приехавши в деревню, посетил моего отца и мать; надеюсь, говорил он, что не взирая на несчастье, что не может он быть в нашем свойстве, ласкается по крайней мере надеждою пользоваться дружбою такой фамилии, к которой сохранивет он совершеннейшее почтение; по несчастью тогда я была дома, и примечено мною, что мысли его клонились всегда ко мне.
По отъезде его, сестра моя, бывшая не последней из учинивших сие замечание, объявила с великим равнодушием, что ежели он чувствует ко мне склонность, то она будет стараться способствовать ей и помогать всею силою. Тетка наша Гервей была тогда с нами, и сказала, что мы будем лучшая чета во всей Англии, ежели сестра моя не будет тому препятствовать, сестра моя совершенно от того отказалась, показывая вид презрения и негодования. Весьма странно, что после отказа, учиненного со здравым рассуждением, осталась еще у нее к нему склонность. Мать моя призналась, что нежелание его вступить в союз с которою нибудь из ее дочерей, может служить причиною к опорочиванию его нравов. Дядя Юлий Гарлов отвечал, что Клари может его исправить лучше всех женщин. Дядя мой Антонин на то согласился, только с тем, чтобы сестре моей то было угодно. Тогда повторила она к нему презрения, и призналась, что ежели бы он был один мужчина во всей Англии, то и тогда бы никак не согласилась быть его женою; и готова теперь утвердить сие письменно, и отказаться от него при свидетелях, ежели девица Клари прельстилась его пышным видом, и ежели все люди полагают, что намерение его к ней ничем опорочить не можно.
Отец мой сохранивл долгое время молчание; но будучи убежден дядею моим Антонином объявить свои мысли, сказал всему собранию, что еще при первых посещениях г. Ловеласа, получил он от сына своего Иамеса письмо, которое не показал моей матери для того, что дело было уже перервано. В сем письме сын его не соглашается никак на союз с г. Ловеласом относительно развратных его нравов; а притом известно ему и то, что уже давно они между собою в ссоре; по чему для предупреждения могущих случиться в фамилии несогласий, оставляет им точное изъяснение своих мыслей до прибытия моего брата, дабы выслушать все его возражения. На мнение же сына своего тем более должен он согласиться, что нравы и поступки г. Ловеласа не очень в хорошей у людей славе, и все почитают его человеком развратным, непостоянным, по уши в долгах и великим мотом.
Все эти обстоятельства узнала я от части от тетки моей Гервей, а от части от моей сестры; ибо при сем разговоре приказано мне было выйти. При приходе моем к ним, дядя мой Антонин спросил меня; нравится ли мне г. Ловелас? Все люди, примолвил он, приметили то, что ты его победила. Я отвечала на сей вопрос, что он мне не нравится ни мало. Г. Ловелас думает о себе и о своих достоинствах так много, что не сочтет жену свою достойною своего внимания. сестра моя, казалось была ответом сим очень довольна; находила его справедливым и основательным, и хвалила мнение мое чрезвычайно, по тому, что оно сходствовало очень много с ее мыслями. В следующей день приехал в замок Гарлов Милорд ***. Меня тогда не было дома. Объявил формально свои требования, уверяя, что фамилия его поставляет себе за честь быть с нашею в союзе, и он ласкается тем, что меньшая сестра будет в ответе своем к родственнику его гораздо благосклоннее, нежели большая. Одним словом г. Ловеласу позволено было ездить к нам как такому человеку, которой заслуживал себе от фамилии нашей уважение; относительно же мыслей его обо мне, отец мой отложил решительной на то ответ до приезда его сына; мои против его возражения были всегда одинаковы. Время учинило обхождение наше гораздо короче; однако ж в разговорах наших не было никаких особенностей, и я всячески старалась убегать оставаться с ним одною.
Поступку сию сносил он с такою твердостью, какой от пылкого его свойства никак ожидать было не можно. Он был только один сын, и мать его кроме его других детей не имела; следовательно был он совершенно избалован. Терпеливость его не препятствовала однако ж тому, чтобы не видно в нем было внутреннего самолюбия, и можно было приметить, что надеялся он успеть тронуть меня мало помалу своими достоинствами. сестра моя терпеливость его понимала совсем в другом смысле, и говорила "что он такой человек, которой не имеет к супружеству ни малейшего пристрастия, и может быть привязан к тридцати любовницам. Какая бы ни была причина столь противной пылкому его свойству терпеливости, а особливо относительно такого предмета, которой заслуживал старательнейшее внимание; однако ж сим избавился он многих досад и неудовольствий; ибо покамест отец мой отсрочивал решительное свое согласие до прибытия моего брата, что он получил от всех приличные званию его и достоинству ласки и учтивости; и хотя часто получили мы о нем такие известия, которые весьма мало приносили ему чести; однако ж относительно обращения его с нами, были мы весьма довольны. Все обхождение его основано было на почтительности, и не было нам причины жаловаться ни на какую с его стороны дерзость; по чему и посещения его сносимы были у нас терпеливо и с удовольствием. Равным образом и я столько к нему привыкла, что считала его обыкновенным нашим гостем, и нимало его не береглась и не дичилась.
Между тем равнодушие мое доставило ему с моей стороны великие выгоды. оно было основанием последовавшей вскоре потом между нами переписки, в которую не вошла бы я никак столь охотно, ежели бы она началась в самое то время, когда обнаружилась вражда и несогласие. Надобно тебе рассказать, что подало к тому повод и причину. Дядя мой Гервей имел у себя под опекою одного знатного рода молодого человека, которого года через два намерен был отправить путешествовать. Г. Ловелас показался ему способным подать сведение о всем том, что для молодого путешественника было нужно; по чему и просил его описать все дворы и земли, в которых он путешествовал; учиня притом свои замечания о всех тех вещах, которые наиболее достойны любопытства. Он на то согласился с таким условием, чтобы я обязалась назначать порядок и расположение описываемым им предметам; штиль его в письмах превозносим был от всех похвалами; по чему и надеялись, что описания его могут быть в зимние вечера весьма забавным препровождением времени; и как они будут читаны в полном собрании прежде, нежели отданы будут молодому путешественнику, то ни как не можно в них написать ничего такого, чтобы могло относиться прямо ко мне. Я согласилась охотно иметь с ним переписку, чтобы предлагать ему иногда мои сомнения, и требовать изъяснений, могущих служить к общему наставлению. Сие было для меня тем приятнее, что я люблю чрезвычайно с пером обходиться. И так с общего согласия всех родственников, и по убеждениям дяди моего Гервея, должна я была учинить им всем сие удовольствие, дабы не показать в себе такой застенчивости, которую бы самолюбивой Ловелас мог толковать в свою пользу, и чтобы сестра моя не имела причины делать о том разные по своему воображению размышления.
Вот от чего произошла между им и мною переписка, которая началась с общего согласия; между тем как все удивлялись
Однако ж должно признаться, что в письмах, заключающих в себе общие предметы, вкладывал он многократно особливое, в котором изъяснял мне свои страстные чувствования, жалуясь притом на мою холодность. Я не показывала ему ни малейшего о том вида, что их читала. Писала к нему только о предметах общих, и не входила ни в какие особенные изъяснения, касающиеся до нас собственно; а к тому ж общая похвала, приписываемая его письмам, не позволяла мне прервать нашу переписку, не обнаружив настоящей тому причины. А впрочем сквозь всех почтительных его изъяснений весьма легко приметить было можно, хотя бы нрав его и меньше был известен, что он был по природе пылок и высокомерен. Такое свойство не могла я терпеть и в моем брате, то каким образом можно мне было сносить оное в таком человеке, которой надеялся принадлежать мне гораздо ближе.
После одного письма, в котором он уже в третий раз прилагал ко мне особливую записку, спросил он меня при первом посещении, получила ли я оную. Я сказала ему, что на такие письма никогда отвечать не буду, и ожидала только того, чтобы сам он подал случай объявить ему оное. Просила его ко мне больше не писать и признавалась, что ежели отважится он еще на то хотя один раз, то отошлю к нему оба письма, и ни когда больше ни одной строки он от меня не увидит.
Ты не можешь себе вообразить какое в глазах его показалось тогда высокомерие, как будто бы я преступила должное ему почтение; однако ж я не показала ему ни малейшего вида, что то в нем приметила. Казалось мне, что лучше всего можно его убедить холодностью и равнодушием, которыми опровергала я все его надежды. Между тем один раз между разговорами сказал он мне, что когда мужчина не может убедить женщину признаться ему, что он ей не противен, то есть на то другой вернейшей и полезнейшей способ, которой состоит в том, что-бы ее против себя рассердить.
Теперь письмо мое продолжать я не могу, для того что мне мешают; но при первом случае не премину сообщать тебе продолжение начатого мною повествования.
ПИСЬМО IV.
Когда я была с г. Ловеласом в таких положениях, то приехал из Шотландии мой брат.
Когда сказано ему было о посещениях г. Ловеласа, то он объявил без всякой закрышки, что для него они чрезвычайно противны, по тому что свойства его весьма порочны. А после того сказал, что не может понять, каким образом дядья его могли предлагать для сестер его такого человека; потом обратившись к моему отцу благодарил его, что умедлил он своим решением до его приезда. Сие произносил он таким голосом, которой имел в себе гораздо больше повелительности, нежели почтительности сыновней. Ненависть свою оправдывал общим мнением и собственным свои сведением о его нраве. При том признался, что всегда его ненавидел, и впредь ненавидеть будет вечно; и ежели я за него выйду, то не будет его признавать своим зятем, ни меня своею сестрою.
Ссора сия и ненависть произошла у них еще в училище. Г. Ловелас отличался всегда как своею живностью и неустрашимостью, так и отменными и удивительными успехами во всех частях учености, также и прилежанием. Сим самым снискал он себе немалое число друзей между искуснейшими своими сотоварищами. Имевшие к нему отвращение и нелюбовь, боялись его по причине его пылкости, которая не могла стерпеть никакой обиды.
Брат мой был в числе его неприятелей и завистников. Врожденное в нем высокомерие не могло снести никакого приметного над собою преимущества. Кого не боятся не любить, к тому весьма скоро рождается ненависть. Он не могши обладать своими страстями, делал часто над ним неблагопристойные насмешки; одним словом, не встречались они ни одного раза без ссоры и брани; и как все их сотоварищи принимали по большей части сторону Ловеласа, то ненависть его умножалась тем еще более. И так нечему дивиться, что молодой человек имея злобной и пылкой нрав, возобновил древнюю в себе ненависть, которая укоренилась в нем очень глубоко.
Пришел он к моей сестре, которая с нетерпеливостью ожидала случая соединиться с ним в чувствованиях своего негодования против ненавидимого ею человека. Клялась ему, что "не имела никогда к г. Ловеласу ни малейшего уважения и склонности; известно ей, что имение его почти все в закладе, и что он утопая всегда в роскошах и веселостях, находится в долгах по самые уши, и не имеет у себя ни дому, ни экипажа." При сих словах хвалилась тем, что ему отказала, и брат мой превозносил ее похвалами. Они совокупясь вместе, старались всячески его унизить и опорочить, и не пропускали ни одного случая вредить ему во всех своих разговорах, которые хотя иногда начинались совсем не о нем, но всегда оканчивались к его предосуждению.
Я не старалась никак противоречить им в его оправдание, а особливо, когда не была замешана в их разговоре. Говорила им, что для него не намерена произвести никакой фамильной ссоры; и как все полагают в нем великие пороки, то и я думаю, что имеют о нем такие мысли не без причины. Когда же не в силах уже была слышать долее их ругательства, то удалялась от них к моим клавикордам или в мою горницу.
Однако ж со всем тем сколь ни холодны были их против его поступки; однако ж не имели в себе ничего язвительного. Ласкали они себя надеждою, что отец мой запретит ему продолжать свои посещения. Но как его поступки, знатность и богатство не подавали ни малой к тому причины, то в надежде своем они обманулись, и обратились прямо ко мне. Я спрашивала их: какую можно мне иметь власть, поступать таким образом в доме моего отца, а особливо, когда поведение мое содержит г. Ловеласа от меня в отдаленности, и когда посещения его относятся ко мне, равно как и ко всей моей фамилии, кроме только одних их? На конец страсть их такую взяла над ними власть, что вдруг[5] вместо того, чтобы по обыкновению своему от него удаляться, начали они искать случая с ним встретиться, в намерении чинить ему язвительнейшие обиды.
Г. Ловелас приметя то, приносил мне о том жалобы чувствительнейшими выражениями, давая мне разуметь, что если бы не имел он уважения ко мне, то такие поступки моего брата не оставил бы без наказания. Отличность сия была очень досадна; однако ж я сказала, что не смотря на все брата моего поступки, не намерена я никак начинать с ним ссоры; и если они не могут терпеть друг друга, то весьма бы я была рада, если бы они ни где не могли встречаться. Ответ сей был ему весьма чувствителен, и он сказал мне, что соглашается охотно переносить всякие ругательства и обиды, когда то мне угодно. Его обвиняют в вспыльчивости, но он покажет, что имеет в себе довольно умеренности и воздержания.
Не за долго перед тем, брат мой с согласия дядей моих употребил одного старинного дворецкого милорда М***, согнанного господином своим со двора, и бывшего потом управителем Г. Ловеласа, которой также его выгнал, на осведомление о его долгах, вечеринках, знакомстве, волокитстве и о всем том, что касалось до его поведения. Тетка моя Гервей сообщила мне потаенным образом полученные сим посредством известия. Дворецкой признавался, что "он был господин великодушной, не щадил ни чего для исправления своих земель, не полагался в том на другого, разумел все то порядочно сам, в путешествиях своих учинил он великие издержки, и вошел в великие долги; по возвращении своем определил себе для расходов годовую сумму, и уменьшил гораздо роскошь, дабы не быть ничем обязанным своему дяде и теткам, которые дали бы ему охотно и без всякого прекословия столько денег, сколько ему было нужно; однако ж не хотел того, чтобы они в его дела и поступки мешались; а особливо имел с ними частые ссоры; обходился с ними очень свободно, так что они его боялись; что вотчины его не были никогда в закладе, как то утверждал прежде мой брат; что кредит его нимало не уменьшился, и теперь почти уже расплатился он со всеми своими должниками.
"Относительно женщин, не щадили его нимало. Он был человек странной. Когда у старост его или откупщиков были хорошие дочери, то остерегались они ему их показывать. Не было у него ни какой особливой на содержании любовницы; больше всего любил он новость. Сомнительно, чтобы дядя его и тетки могли принудить начать думать о женитьбе. Не видно было, чтобы он был охотник до вина. Любил чрезвычайно всякие происки, и почти беспрестанно лежал на пере. По возвращении своем, вел он в Лондоне жизнь самую невоздержную. Было у него шесть или семь сотоварищей столько же злобных, как и он, которые езжали с ним часто в деревню, где при отъезде их всегда были крестьяне в великой радости. Хотя было в нем и много пристрастия; однако ж признаться должно, что он имел нрав преизрядный; всякую шутку сносил равнодушно; любил шутить и над другими, и часто в разговорах своих не щадил и сам себя; одним словом, по словам дворецкого, был он в поступках своих человек самой своевольной.
Описание сие происходило от недруга; ибо по примечанию моей тетки, всякое слово клонящееся к его пользе сопровождаемо было:
Но ненависть брата моего не дала мне дождаться сей перемены. После многих язвительных насмешек, на которые г. Ловелас отвечал только одним презрением, брат мой дошел на конец до такого бешенства, что не хотел его впустить в наш дом; услышав, что говорил он с приворотником обо мне, спросил его, какое ему до сестры его дело; на что тот отвечал ему, что просит его вспомнить то, что теперь он уже не в университете, и готов отвечать ему на все, как ему угодно. По счастью подошел к ним тогда идучи от меня доктор Левин, которой слыша такие разговоры стал между ими в самое то время, как они уже хотели вынимать шпаги. Г. Ловелас прошел мимо моего брата не смотря на все его сопротивления, и оставил его подобного разъяренному зверю, остервенившемусь после великой гоньбы.
Сие происшествие привело нас всех в великую тревогу. Отец мой дал разуметь г. Ловеласу, и по приказанию его, сказала ему и я, чтобы он для спокойствия нашей фамилии прекратил свои посещения. Но г. Ловелас был не из таких людей, чтобы так легко оставить свои намерения, а особливо, где участвует его сердце. Не получив настоящего отказа, не переставал он учащать к нам своими посещениями. Я рассуждала, что если откажу ему прямо приход в наш дом, то доведу их обеих до какого нибудь отчаянного действия. И таким образом дерзостной поступок моего брата, приводил меня в великое замешательство и недоумение.
Чинимые мне между тем предложения о г. Симмесе и г. Муллинсе, представленных моим братом, принудили его быть несколько времени гораздо воздержнее. Во мне не было приметно ни малейшей к г. Ловеласу склонности, то и надеялся он убедить моего отца и дядей способствовать исканием обеих сих женихов. Но когда увидел, что я имела довольно власти от них избавиться, то бешенство его превзошло все пределы. Упрекал он меня неоднократно порочным для меня предупреждением, и обругал г. Ловеласа прямо в лицо. Нечаянно сошлись они оба у брата сватавшегося за меня г. Симмеса; благодетельного доктора на ту пору там не было; и как никто не старался их разнять, то учинилось между ими известное тебе бедственное происшествие; брат мой был обезоружен, и принесен домой. Все думали, что рана его смертельна; а особливо, когда пришла к нему горячка: все были в чрезвычайном беспокойстве, и все зло обратилось на меня.
Г. Ловелас посылал три дни с ряду по всякое утро и вечер осведомляться о здоровье моего брата. Посланные его принимаемы были очень худо, и отправляемы назад с ругательными и язвительными ответами. Сие не воспрепятствовало прийти ему в четвертой день самому. Оба мои дядья, случившиеся в то время в замке приняли его чрезвычайно грубо. Надлежало употребить силу, чтобы удержать моего отца, которой хотел идти на него с обнаженною шпагою, не смотря на то, что был тогда в жестокой подагре.
Я лишившись чувств, узнав о таком насилии, и услышав голос г. Ловеласа, которой клялся, что не пойдет никак меня не видавши, и не принудив дядей моих загладить оказанную ему гнусную обиду. Развели их не иначе как заперши двери. Мать моя была с отцом моим в великом споре; а сестра обругавши язвительным образом г. Ловеласа, напала на меня, как скоро я пришла в чувство. Когда узнал он в каком я была состоянии, то поехал из нашего дома, произнося клятвы, что не оставит сего ни как без отмщения.
Все наши служители любили его чрезвычайно. Его к ним щедрость и веселой нрав, обратили их всех на его сторону; не было из них ни одного, которой бы не порочил потаенным образом всех действующих лиц в сем происшествии, выключая одного его. Они описали мне его умеренность и благородные поступки таким выгодным для его образом, что я тронувшись тем, и опасаясь бедственных следствий сего происшествия, решилась принять одно письмо, присланное им ко мне в следующую ночь. В нем изъяснялся он самыми почтительнейшими выражениями, что повинуется во всем моему решению, и будет поступать так, как мне то будет угодно. Сие самое и побудило меня отвечать ему через несколько дней на оное.
Вот какая бедственная необходимость была причиною возобновления нашей переписки. Однако ж я начала писать не прежде, как узнав от брата г. Симмеса, что он после многих язвительнейших ругательств принужден уже был вынуть шпагу, а особливо когда брат мой угрожал его многократно рубить по лицу. Отец мой и дядья получили о сем такие же сведения; но как ссора уже увеличилась чрезвычайно, то не хотели они ни как согласиться на то, чтобы признаться в своем проступке и просить у него прощения. Мне запрещено было иметь с ним переписку, и вступать с ним в разговоры, ежели где случиться быть нам вместе.
Между тем признаюсь тебе за тайность, что мать моя сказала мне потаенным образом, что опасается чрезвычайно следствий учиненной г. Ловеласу обиды, и уверяла меня, что полагается во всем на мое благоразумие, чтобы предупредить какими нибудь благопристойными средствами угрожающее от того кому нибудь из них бедствие.
Теперь принуждена я письмо мое кончить; но кажется довольно уже исполнила твое желание. Дочери никак не пристойно стараться оправдовать свои поступки, обвиняя тех, кому обязана почтением. В прочем обещаюсь уведомлять тебя о всем том, что воспоследует в следствии, и не премину писать к тебе при всяком удобном случае о сем подробно.
Признаюсь, что весьма досадно мне и прискорбно то, что я учинилась предметом общих разговоров. Твои попечения о моей доброй славе, желание узнать о всех касающихся до меня обстоятельствах, также и принимаемое участие в моих несчастьях, уверяют меня в нежной твоей и горячей ко мне дружбе, и привязывают меня к тебе новыми и крепчайшими узами.
"Описанные выше сего имения, суть собственное мое приобретение. Три мои сына довольно счастливы и богаты; старшей имеет великие выгоды и доходы от рудокопных заводов; второй получил знатное имение по смерти многих родственников своей жены, сверх принесенного ею приданого; сын мой Антонин Остиндским своим торгом и удачными своими путешествиями приобрел себе бесчисленные имения. Внук мой Иамес получит также не мало имения от крестной своей матери Ловель. Второй мой сын Иамес обещается содержать и награждать благопристойным и довольным образом, как моего внука, так и внуку мою Арабеллу, которой я никак не хочу обидеть. Дети мои Юлий и Антонин не показывают ни малейшей склонности вступать в супружество; и так один только Иамес подает надежду иметь детей. Для всех сих вышеописанных причин, и как любезная моя внука девица КЛАРИССА ГАРЛОВ от самых детских своих лет оказывала мне всегда почтение, и любима всеми как дитя умное; по всем сим причинам располагаю я вышеописанные мои имения в пользу милого сего дитяти, которая делала мне утешение в старости, и своими ласками и услугами немало способствовала к продолжению моей жизни. И так желаю и повелеваю трем моим сыновьям Юлию, Иамесу и Антонину, ежели они уважают мое благополучие и почитают мою память, не противиться никак и не прекословить сему моему завещанию, и вышеупомянутую внуку мою Клариссу ни в чем не тревожить и не беспокоить, под каким бы то ни было предлогом.
"Во уверение чего и пр. и пр. и пр.
ПИСЬМО V.
Сего дня не имела я свободы продолжать мое намерение. Ночи мои и утренние часы принадлежат не мне. Мать моя была очень больна, и не хочет ни чьих попечений, кроме моих. Я не отходила от ее постели, и две ночи спала вместе с нею.
Занемогла она сильною насколькою. Произошедшая ссора, опасность какого нибудь бедствия, мщения г. Ловеласа, одним словом все тревожит ее и беспокоит чрезвычайно. А к тому ж начало фамильных несогласий раздирают нежную и чувствительную ее душу; брат мой и сестра были очень редко между собою согласны, а теперь в таком находятся согласии, что мать моя опасается бедственных от того следствий. Тревожится она может быть наиболее обо мне, видя ежеминутно, что они взирают на меня от часу с большею холодностью и негодованием. Однако ж если бы она захотела употребить власть свою, то сии домашние несогласия потушены бы были еще в самом своем начале, а особливо будучи уверена в моем к ней повиновении.
Пол наш может быть должен претерпевать несколько грубостей от своего мужа, ежели показывают ему как любовнику преимущество его пред другими в нашем сердце. Пусть говорят сколько хотят о великодушии, полагаемом в мужчине добродетелью. Но я приметила, что сей пол имеет его в себе гораздо меньше нашего. Относительно моего отца, врожденной в нем вспыльчивой нрав умягчен был несколько жестокою его болезнью, которая началась у него еще в молодых летах. Такое плачевное состояние сжало в нем всю живность его духа, и отняло у него все его спокойствие. Благополучное состояние увеличило нетерпеливость его еще более; ибо все наслаждающиеся большим богатством, сожалеют всегда о том, что не достает еще им какого нибудь имения.
Но брат мой! какое можно дать извинение грубому его и высокомерному нраву? Хотя чрезвычайно для меня несносно; однако ж должна я признаться, что сей молодой человек совершенно испорченного нрава. С матерью моею поступает он иногда… Правду сказать, он не очень к ней почтителен; не остается ему для себя ничего желать более; он имеет в себе все сродные летам его пороки, смешанные с честолюбием и гордостью. Ах! любезная приятельница, я утверждаю отвращение твое к некоторым особам нашей фамилии. Помню я об одном времени, в которое могла бы ты преобразить нрав его по своему желанию. Для чего не учинилась ты моею невесткою? тогда находила бы я себе в родственнице моей совершенного друга. Однако ж не удивительно, что он не мог иметь к тебе склонности, потому что ты всегда насмехалась над ним язвительно, и обращала в смех его высокомерность.
Однако ж пора уже окончить. Желание твое исполню я в первом письме, которое буду писать после завтрака. Сие отдаю теперь посланному от тебя к нам осведомиться о нашем здоровье, и остаюсь верной твой друг.
Поделиться книгой: