– А следствие?

– Да какое там следствие?

Полковник неожиданно клюнул носом и ловко завалился на спинку кресла.

Видно было, что траекторию эту он изучил основательно. Захрапел, выпал из боя. Ну а я снова снял со стены ключ и распахнул дверь внутреннего дворика.

Влажная плесень.

Проеденная обшивка.

Задняя часть обгоревшего раздолбанного „мерса“.

Я обильно окропил деформированный металл. Вот ведь как странно поворачивается моя жизнь. Утром вчера спешил к Алисе, злился на Архиповну, строил перспективы, а сегодня мочусь в глухом университетском дворике, за стеной – уснувший полковник, квартира разгромлена, весь в долгах, подозреваюсь в убийстве.

Лохматый кейс в ржавом скелете „мерса“ от моей струи нежно дымился.

Черная кожа попрела, обгорела, пошла клочьями. Может, в нем какие документы?

Брезгливо толкнул ногой, противно дохнуло в лицо поганью. Но замки отщелкнулись. Я увидел тугие пачки, аккуратно упакованные в особый целлофан. Я однажды в банке видел такой. Негорючий, непромокаемый. С мокрым кейсом в руках вернулся в бокс, выпил полстакана водки. Полковника Якимова не добудишься, да и не надо. Сегодня он явно никого не ждал. Поэтому я сунул вонючий кейс в рюкзак и покинул гостеприимный бокс.

Дома, кроме мучительных воспоминаний, меня никто не ждал, а у входа в Салон Красоты маячили два подозрительных субъекта. Неприметные, как Тараканыч, но в двух экземплярах. Как человек умный, я повернул к продуктовому магазину, а за ним свернул на тропинку, ведущую на Поле дураков. Там на клочке земли есть у меня прохладная будка, построенная из обрезков украденных казенных досок. В опрятном шкафчике стоит примус, если бомжи не сперли. Согрею чаю. Посижу, подумаю. Кончились моя нищета. Теперь можно не ругаться с издателями. А Тараканыч начнет приставать, за пару штук ребята из Бердска быстро переставят ему рога. Построю дом с дорическими колоннами. Юля будет командовать наемными девушками, Света займется поварами, Маринка разобьет сад. Архиповне настрого запрещу раздеваться в темноте. У нее синий цветочек на левой груди. Такая тату. А чего стесняться? Когда колола, не стеснялась Заодно расширим предприятие Алисы. И полковнику Якимову выкачу машину с хересом и водкой.

Потянул носом.

Опять с моего участка несло дымом.

Не древесным, нежным, напоминающим о шашлыках, а тяжелым, угарным, мертвым, напоминающим поля не слишком удачной войны. Не знаю, почему так обострились чувства, но хватило ума, сгорбившись, ни на секунду не приостанавливаясь, не оглядываясь, быстренько-быстренько проследовать по дороге, прихрамывая для несхожести, как бы с натугой таща грязный рюкзак. Только за темными, рано пожухлыми от жары березами ударился бежать – мгновенно взмок от темного ужаса. Уж очень страшно выглядели со стороны мои беспощадно вытоптанные грядки и какие-то плечистые мужики, рывшиеся палками в углях.

Обогнув Поле дураков, двинул обратно в Городок.

Настроение держал на уровне. Первый страх прошел.

Ну пожар, ну дачка сгорела, такое бывает. Зато протрезвел. Много гуляю. С Тараканычем вот выезжал в лес, на природу, он меня не утомил, даже скостил двадцатку. С полковником сблизился.

Ноги сами вывели меня к дому Алины.

– Ой! – сказала Алина, открывая дверь на звонок.

– Это я, – заметил я ободряюще и оттеснил чудесную помощницу Мерцановой в глубину коридора.

– Почему от вас мочой несет!

– А почему вы совсем одна?

– Ко мне подружки сейчас придут…

– Ну да. И соседка зайдет за солью? – догадался я.

– Ага, – выдохнула Алина. Она смотрела на меня с испугом.

Бросив рюкзак, я нагло прошелся по комнатам. Вонючий рюкзак укреплял мой дух. Алине этого не понять, ей нравятся нежные запахи. „Премьер“, „Дживанши“. Она так и шла за мной. Неплохая мебель, но я бы сменил. Репродукции Матисса. Почему бы не обзавестись оригиналами? Вот Алину менять не надо. На ней была длинная, ниже колен шелковая ночная рубашка с алыми королевскими лилиями. Чудный аромат сопровождал каждый ее шаг. От меня несло мочой, а от Алины распространялись чудесные ароматы. Руки на груди, хотя прозрачная рубашка почти ничего не скрывала.

– Приму ванну и переоденусь. Еще мне понадобится обувь.

– Ванну? У меня? – поразилась Алина. – И где это вы возьмете обувь?

– А вы мне ее принесете. Из торгового центра. Это же недалеко. Размер я вам укажу.

– Я? – не поверила Алина. Наверное, никто с ней так не обращался. Кобальтовые глаза выцвели от ужаса.

– Сколько у вас денег?

– А вы больше ничего не возьмете?

– Конечно, нет. Купите кроссовки, ну еды.

– Вы хотите у меня пообедать? – совсем уже пораженно спросила Алиса. – У вас нет денег?

Я улыбнулся.

Ей в голову не приходило, кто я.

Можно пахнуть мочой, но быть любимчиком судьбы.

– Миллион долларов, – сказал я. – Не тащиться же за кроссовками с миллионом.

Сумма Алину не потрясла. Она попросту пропустила ее мимо ушей. Она видела перед собой похмельного типа в кроссовках разного цвета, с вонючим рюкзаком на полу. Наверное, Алиса рассказывала ей обо мне, но вид человека с грязным рюкзаком катастрофически не сходился с нарисованным Мерцановой обликом.

– Зачем вы тащите этот мешок в ванную?

– У меня в нем мыло.

– В ванной есть мыло.

– У меня особое. К тому же, мне потребуется белье.

Дурак бы понял, что я вру, но Алина не нашла смелости возразить. Поставив рюкзак на новенькую стиральную машину, я извлек из него кейс.

– Вы там не запирайтесь, – почему-то попросила Алина.

– Ага не запирайтесь! – ответил я нагло. – Я не запрусь, а вы ворветесь ко мне!

Алина совсем ошалела. Я это чувствовал. Вряд ли такая станет звонить в милицию. Но что-то в ней было. Как в темном торфяном болотце, поросшем лилиями. Доисторические хвощи… Топкие берега… Что-то опасное…

– Я плохой мальчик, – на всякий случай предупредил я. – Вы правильно делаете, что боитесь меня. И Алисе не звоните.

Трогательные женские тряпки, развешанное в ванной, нисколько меня не трогало, но я странно взволновался, когда, открыв вонючий кейс, снова увидел аккуратные зеленые пачки. Из кармана джинсов, когда я потянул носовой платок, выпала круглая тяжелая пластинка на цепочке. При ней болтался почтовый ключик под номером 69. Известная позиция. Достаточно ли опытна Алина? Захотелось немедленно пересчитать все пачки. Но они были так удобно упакованы, что я просто перекидал их в рюкзак, а кейс, отдающий мочой и гнилью, замотал в снятый с вешалки халатик. Закончится вся эта кутерьма, поведу Алину в модный бутик, пусть выберет все, что ей понравится. А может, и не поведу. Скорее всего, не поведу. „Алисочка, миленькая, – услышал я ее приглушенный шепот. – Он здесь. Ну да. Кручинин. Он такой вульгарный. У него сменное белье в грязном мешке. Откуда же мне знать, миленькая, вышитое оно или нет? От него несет, как от свиньи“.

Забрав рюкзак и руины кейса, я выдвинулся в коридор.

Алина сразу запаниковала, прикрывая рукой полуголые груди, но совершенно забыв о сливочных бедрах.

– Не так уж от меня и несет.

– Но я…

На столе лежала дамская кожаная сумочка.

Я бесцеремонно вытряхнул ее содержимое на стол.

Помада, платочек, пудреница, сигареты, записная книжка, совсем маленькая с металлическим карандашиком в петле, всякая милая женская чепуха, круглое зеркальце, автомобильный ключ на кольце с электронным брелоком, шпильки, пара конфет. В кошелечке, устроившемся в специальном кармане, нашлись доллары и рубли.

– Верну с процентами, – сказал я, забрав купюры.

Глава восьмая

ДВЕ СЕСТРЫ

Звезды густо высыпали в небе, когда я открыл дачный домик Мерцановой.

Куда действительно полковники деваются? В этих Парижах (теперь я знал) они тоже гибнут. Да и как не гибнуть, если райские силы ломят. Сплошь ангелы с крыльями и гранатометы у каждого третьего. Но дух и волю в землю не закопаешь. Архиповна как-то утверждала, что все наши мысленные движения материальны. Якобы в виде особых волн распространяются по всему космическому пространству. Вся Вселенная пронизана ими. Давно полковников поубивали на поле брани, Александра Македонского нет в живых, в деревне Лыковка перемерли все старики, а мысли их так и пронизывают пространство и время. Вот только перехватить их нельзя. И уловить какие-то знаки тоже невозможно. Ну, чтобы понять, как нам поближе продвинуться к счастью. Правда, можно открыть дачный домик. Построен, наверное, на деньги Режиссера, но теперь это неважно. На мертвых нельзя сердиться. У мертвых нет ничего, даже национальности.

Так я размышлял, принимая душ.

Ноги у меня оказались такими грязными, что их можно было принять за корни. Горячая вода пузырилась. Я стоял среди пенящихся водоворотов, потом лег в короткую ванну и очнулся уже при свете.

Утро.

Тишина.

От коттеджа Спонсора, прикрытого редкой стеной полупрозрачных берез, отъехал невидимый автомобиль. Зашуршал кто-то за забором. Мелькнуло в зеркале отражение в вислой шляпе и в доисторическом плаще.

– Клещей в траве нацепляешь! – крикнул я и бомж исчез.

Зато сразу стукнул дятел, деловито откликнулась кукушка.

Полковники могут умирать десятками, даже тысячами, продолжал я размышлять. Даже гениальные Режиссеры умирают. Даже в Северной Корее тысячи кладбищ. Главное, поверить идее. „Кукушка, кукушка, сколько мне осталось жить?“ – хотел я спросить, но не стал дразнить судьбу, потому что из-под дивана несло мочой.

Сварив кофе (других продуктов в доме не оказалось), я накинул на плечи халат.

Кстати, мой собственный. Я не раз бывал у Алисы. Тут замечательно. У нас в стране везде хорошо, только сильно засрано. А мир, вдруг дошло до меня, поддержанный миллионом в зеленых, совсем не похож на мир, подтвержденный только нерегулярными рублевыми гонорарами.

Цветные фотографии украшали стену гостиной.

Галина Вишневская. Андрон Кончаловский. Режиссер, понятно.

Вдруг меня укололо в сердце. Бесстыдно прижавшись к плечу подружки (в каком-то кафе), Алиса левой рукой обнимала свою любимицу. При этом опущенная рука находилась за спиной Алины, ее нельзя было увидеть, но с проницательностью ревнивца я легко продолжил движение… Ну да, ниже талии… Конечно, ниже… Забавно, что в стороне за другим столиком сидел улыбающийся Тараканыч. Думал, наверное, сколько слупит с меня за некоторые тайны.

Только коровье мычание спасло меня от ненужных мыслей.

Баба Аня, наша знакомая, вся в черном, башмаки черные, вела корову на поводу. Корова тоже была в черном. В смысле, вся черная. У нее тяжело ходили бока. Возрастом она не уступала хозяйке. Переступала раздвоенными копытами, пускала стеклянную слюну с толстых пористых губ.

– С Алиской приехал?

– Нет, она подъедет позже, – соврал я, подходя к калитке.

Баба Аня посмотрела на мой халат, на шлепанцы и покачала головой:

– Ну это хорошо, что человек в дому. Дому без людей плохо.

– Один тут уже бродил.

– В болонье?

– Ага.

– Молчал?

– Как могила.

– Он всегда молчит, – перекрестилась баба Аня.

– Что так?

– А чего ему болтать?

– Но и молчать чего? Ворует?

– Морковку, огурцы, иногда картошку, – деловито перечислила баба Аня. – Нам, что ли, жалко? Это в тех хоромах, – кивнула она в сторону коттеджа с колоннами, – на него собак спускают. Это наш Ваня. Мы его жалеем. Его из Москвы выслали. Из Москвы всех таких выслали. Там только умные остались. Вчера тут приезжали двое, тоже ругались на Ваню. Алискин домик обошли, замок проверили.

Старая корова замычала и потянулась ко мне мокрыми губами.

– Чего это вы с ней в трауре?

– К Петровичу веду.

– Зачем?

– Себе забирает дуру.

– Что, доиться перестала?

– А чего ждать в наши годы?

– А Петровичу она зачем?

– Зарежет.