отпечаток -

Морщинок памятная речь

Под стать усталости покатых,

Отцовских этих милых плеч.

Но те, смягченные печалью,

Глаза всегда освещены

И ближним днем

и дальней далью,

Что лучше всех ему видны.

Глаза, опущенные к трубке,

Знакомой людям всей земли,

И эти занятые руки,

Что спичку с трубкою свели,

Они крепки и сухощавы,

И строгой жилки вьется нить.

В нелегкий век судьбу державы

И мира им пришлось вершить.

знали…

Жизнь отдавал за нас товарищ Сталин,

И вот сегодня с нами нет его…

Когда бы мы отдать ему могли

Свое биенье сердца и дыханье,

Мы, как один, к нему бы в Кремль

пришли,

Преодолев любые расстоянья!

Всей тяжестью обрушилось на нас

Нежданное, негаданное горе -

Оно везде и всюду: в каждом взоре,

Во всех сердцах отражено сейчас.

Родная партия! Ряды свои сплотив,

Мы над Вождем склоняем наше знамя.

И говорим: “Великий Сталин - с нами!”

И говорим: “Великий Сталин - жив!”

1953 г.

[gif image]

untitled

[gif image]

“Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков - Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!”

И. СТАЛИН

ГОСПОДЬ БЛАГОСЛОВИЛ СТАЛИНА

Валентина Боровицкая

В ПОСЛЕДНИЙ ЧЕТВЕРГ Разговор был особенно интересным. В этот день впервые за много недель проглянуло солнце, засверкал снег на ветвях притихших деревьев, и отец Даниил попросил Евгения Петровича помочь отцу Владимиру дойти до Троицкого собора с мощами Преподобного.

- Хорошо, - ответил Евгений Петрович и быстрыми шагами направился к монастырю. Минут через пятнадцать он вышел оттуда. На руку его опирался тот, кого называли отцом Владимиром, седой как лунь старичок, согнутый почти пополам. Другой рукой он привычно держался за толстую суковатую палку, такую же старую, как он сам.

Отец Даниил почтительно поклонился старому монаху и сказал, что наконец-то начинается зима. Тот ничего не ответил и, припадая на палку, довольно скоро пошел к собору. Мы последовали за ним.

- Отцу Владимиру девяносто лет, - негромко сказал мой спутник. - Он единственный из монахов этого монастыря, уведенных под конвоем в 1918 году, единственный, кто вернулся обратно. А тогда, ничего не объясняя, их вывели за ворота, построили в одну шеренгу, и два комиссара в кожаных куртках пошли вдоль нее, пристально вглядываясь в лица стоящих и выборочно тыкая пальцем то в одного, то в другого монаха. Указанных заставляли делать три шага назад, к самой стене монастыря, так что оказалась у стены примерно треть братии. Их немедленно расстреляли. Остальных повели на станцию железной дороги. Начиналась их долгая Голгофа.

Все прошел отец Владимир - Соловки, Беломорканал, архангельские, воркутинские лагеря. Ему, единственному, выпало горькое счастье вернуться в родные стены, и он хорошо знает зачем. “Мы спасены не за дела свои, а для них”, - это изречение апостола Павла висит в его келье под иконой Спасителя. Он твердо знает, что должен рассказать о виденном. И молиться за всех убитых монахов и монахинь, священников и епископов, за всех их, лежащих без могил под бетонными руслами каналов, под мхами северных болот, под отработанной породой карьеров.

Каждый день он встает на молитву, открывает свою тетрадь в клеенчатом переплете и молится о вечном блаженстве тех, кто упал на этапах, умер в ледяных карцерах, сошел с ума в камерах-одиночках. Обо всех поименно.

Несколько лет назад отец Владимир начал писать. У него получалось что-то вроде энциклопедии - коротко и бесстрастно: имя, звание, род занятий до Голгофы, где встретились, как погибли.

Но теперь писать он уже не может. И торопится рассказать. Кое-что я успеваю записывать, то, что особенно поражает.

- Например? - спросила я.

- Например, чудо октября 1941 года. Вы знаете, о чем я говорю?

- Нет, конечно.

- Нет, конечно… Видите ли, Ольга Сергеевна, род человеческий в массе своей недоверчив и прагматичен. “Толпа неверующа, верят единицы”, - заметил один из богословов Средневековья. Точно замечено. Для поддержания веры люди просят чудес. И получают их, каждое поколение. Но, как правило, из великого множества народа, видевшего это чудо, только единицы понимают смысл происшедшего. Посмотрите, что происходило в октябре 1941 года под Москвой. А происходили там вещи очень интересные. За несколько месяцев войны мощная, хорошо снабженная и вооруженная немецкая армия, заставившая пол-Европы работать на себя, подошла к Москве, защищать которую было некому. Совершенно некому! Ведь нельзя же всерьез считать защитниками ополчение из подростков и стариков, которые и полегли костьми за несколько дней.

Итак, тайная информация о неизбежном падении города быстро стала явной, и началось паническое бегство. Пресса осторожно, но дружно запела песню о 1812 годе, о Кутузове, о совете в Филях, о том, что с падением Москвы страна еще не погибнет.

Услышав эти песни, обыватели бросились из города кто, как мог, не ожидая ни мест на машины, ни билетов на поезда.

Это в Москве.

А в далеком воркутинском лагере вьюжным ледяным вечером октября 1941 года с грохотом распахнулась дверь барака, ворвались два охранника с офицером, и офицер привычным повелительным голосом крикнул на весь барак:

- Номер 278 402, на выход!

И бывший настоятель бывшего монастыря, некогда известного всей России, помедлив мгновение, ровными и твердыми шагами, чуть сутулясь (шел ему седьмой десяток), пошел на выход. Он хорошо знал, что это значило. И замерший барак тоже знал и смотрел ему вслед. Бывший настоятель, а теперь ЗК N 278 402 был душой барака, его уважали все до единого из его обитателей.

- Назад! - истерично крикнул офицер, насладившись впечатлением. - Надеть бушлат и шапку!

Это было удивительно. Расстреливали на краю каменного карьера, поблизости от барака, и одеваться на эту прогулку никого не приглашали. По бараку пронесся неуловимый вздох облегчения, который офицер, давно переставший быть человеком, уловил звериным своим чутьем и завопил, срывая голос:

- Сми-и-рно! Два часа стоять по стойке “смирно”! Расстрелять каждого, кто шелохнется!

И сорвался на мат.

Провожаемый бранью и запахом самогона, настоятель дошел до ворот лагеря. За воротами стояла машина, его с охранником посадили в кузов, офицер сел в кабину, и машина понеслась в неизвестность. “Неизвестность” оказалась военным аэродромом, где офицер сдал бывшего настоятеля полковнику, и тот вежливо пригласил его войти в самолет.

Ничего хорошего происходящее не обещало. Кто из зэков не знает, что перемены - это начало больших неприятностей, если не сказать больше.

Но заключенный N 278 402 никаких признаков волнения не обнаруживал, лицо его не выражало ничего, кроме безмерной усталости. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть или действительно уснул, и сидевший с ним полковник, знавший, кем был этот человек до двадцатилетней каторги, несколько раз украдкой взглянул на спящего. Лицо полковника, впрочем, тоже ничего не выражало, рядом сидели еще двое и не спускали с них глаз.

Самолет сел. Бывшего настоятеля вежливо проводили по трапу и посадили в сверкающую лаком машину с плотно зашторенными окнами. Стояла черная осенняя ночь.

Нигде не останавливаясь, долго ехали на большой скорости, пока не начались темные ущелья московских улиц. Не было видно ни одного огонька, стояла мертвая тишина. Машина замедлила скорость и, мягко шелестя шинами, въехала в Кремль.

- Прибыли, - сказал вежливый полковник, помогая бывшему настоятелю выйти из машины, и тот увидел, что они стоят перед крыльцом Успенского собора.

- Войдем, отче, - услышал он негромкое, и дверь собора приоткрыли.

Это было непохоже на явь. Мертвый город, глухая, ледяная ночь, полураскрытая дверь в мертвый собор, куда больше двух десятилетий не ступала нога священника; и обращение “отче” к человеку в арестантском бушлате с шестизначным номером на спине.

Он вошел в собор один, дверь за ним немедленно закрыли.

Настоятель остановился и осмотрелся. Ледяным холодом дышала громада бывшего главного храма московских царей. Почти четверть века не звучали в нем высокие глаголы, не горели свечи, не пели, не плакали, не благодарили, не звали ни Христа, ни Богородицу, и стояла в соборе нечеловеческая, неземная тишина.

Дверь в алтарь была распахнута, там горело несколько свечей. Старый настоятель перекрестился и почти тотчас услышал шаги.

Из темной глубины мертвого храма к нему шел человек со свечой в руке. Человек приблизился, и бывший настоятель узнал лицо, миллионы раз виденное в газетах и журналах. Под портретом этого человека сидели в кабинетах все следователи, все судьи, все начальники лагерей. Не с молитвой, а с именем этого человека начинались и кончались дни в этой стране. Теперь они стояли друг против друга. Желто-коричневые глаза человека, державшего свечу, пристально изучали изможденное лицо старого заключенного и не находили в нем ни страха, ни волнения. Только усталость и готовность к любому повороту судьбы. Двадцать лет каторги давно перемололи все надежды, а бессонные ночи на нарах воскресили в памяти и наполнили новым смыслом строчки Евангелия:

“… И никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме тех, кто имеет начертание зверя на правой руке или на челе своем… Всем - малым и великим, богатым и бедным, свободным и рабам - положено будет начертание зверя на правую руку или на чело их. Убиваем будет всякий, кто не будет поклоняться образу зверя”.

Старый настоятель не поклонялся зверю и был помечен номером смерти на спине. Он давно выбрал свой путь и молился только об одном - чтобы хватило сил дойти до конца и не упасть духом.

- Как долетели, отче? - тепло прозвучал голос с акцентом.

- Спасибо. Хорошо.

- Мне сообщили, что вы были настоятелем известного монастыря, причем отличались высоким умом и высокой нравственностью.

Голос сделал паузу, и бывший настоятель сдержанно поклонился говорившему.

- Поэтому я остановил свой выбор на вас… Знаете ли вы, что у стен города стоят немцы?

Нет, бывший настоятель, конечно, не знал этого.

- И никто не помешает им войти в город завтра… сегодня ночью, сейчас…

Защищать некому. Отступавшие и вышедшие из плена части абсолютно деморализованы. Свежие силы на подходе, но до их прибытия может пройти несколько дней.

Нас может спасти только чудо, отче. Я вызвал вас сюда, чтобы вы помолились о чуде. О спасении этих соборов, России. Я буду молиться с вами, но мои молитвы… услышат ли их, примут ли?

Небо милосердно и дает время для раскаяния. Я буду просить об этом времени. Пусть совершится чудо - и я открою храмы и монастыри, построю Семинарию и Академию. Я буду молиться о том, чтобы мне дали время, год или два, чтобы я успел сделать то, что хочу. А вам, отче, - молиться за Россию. Облачение в алтаре. Не снимайте бушлат. Очень холодно.

До самой смерти не забыл старый настоятель эту ледяную ночь и темный кремлевский храм. Дико и странно прозвучали в нем первые слова молитвы, как будто стены не понимали и не принимали слов, а глаза Богородицы взглянули на старого настоятеля почти с испугом.

- Я знаю, - ответил он ей мысленно, - я знаю, что если бы тайно пролитая в этом городе кровь могла выступить на землю, город утонул бы в ней. Но - Кремль! Но - Россия! Половина творящих зло, как в гипнозе. Дай им время понять и ужаснуться содеянному ими. Спаси Россию, дом свой, Богородица! Спаси их, не ведающих, что творят…

И не так отрешенны глаза ее на большом образе иконостаса, и Георгий Победоносец внимательно склоняет молодое лицо, и всю ночь длится моление, и нет усталости, и забыт коленопреклоненный человек в глубине древнего российского храма…

Отрывок из романа “СИНЯЯ ТЕТРАДЬ”

ЗАВЕЩАНИЕ КРАСНОГО МОНАРХА

Александр Трапезников

- КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ к фигуре Сталина? - неожиданно спросил генерал, взглянув на часы. Разговор в квартире Просторова затягивался, но тема, поднятая Карпухиным, была настолько волнующей и таинственной, что и Днищев, и Киреевский словно бы позабыли о времени. Между тем, стояла уже глубокая ночь. Но и Алексей Степанович не собирался уходить, не досказав еще что-то, может быть, самое важное, которое он приберег напоследок.

- Неоднозначно, - ответил за себя и своего друга Анатолий.

Генерал кивнул головой, будто бы ожидая подобный ответ как само собой разумеющееся.

- Демократы постарались на славу, чтобы испоганить его имя, - промолвил он. - Они боятся его даже мертвого, вот и пытаются наворотить горы лжи. Тем не менее, Сталин был великим правителем, создавшим огромную и непобедимую империю. В истории такие люди - люди космического масштаба - рождаются раз в тысячу лет. Без преувеличения можно сказать, что это был геополитический гений, познавший все скрытые пружины, движущие мировыми процессами. И - что для нас особенно важно - понявший, какую роль может сыграть Русский Орден в борьбе с мировым злом. Практически это именно он воссоздал его из руин на новой основе. Но об этом - позже. Вспомните знаменитую фразу Сталина после окончания войны: “Я пью за великий русский народ - самый терпеливый и великий народ в мире!” Как она тогда напугала всех - и зарубежных идеологов, и пробравшихся в его окружение предателей… А Сталин знал, что говорил. И уже принял бой, оставаясь почти в одиночестве. Надо сказать, что еще с середины двадцатых годов он заинтересовался деятельностью Русского Ордена, которая не могла остаться незамеченной для его всевидящего ока. Чекисты-аналитики, состоящие в то время почти сплошь из евреев, изучали структуры Ордена и выявляли степень опасности и могущества своих конкурентов. Естественно, они превратно истолковали их деятельность. Но у Сталина было на этот счет свое мнение: он верил в реальность другого заговора, который воплощался в жизнь по “Протоколам сионских мудрецов”. Несмотря на то, что официальная советская пропаганда упорно поминала этот документ как сфабрикованную фальшивку царской охранки. И этой версии придерживаются до сих пор. Сталин поступил мудро, начав ликвидацию всей этой агентурной сети, всей “ленинской гвардии”. Но вокруг него еще оставалось много ненавистников России: Каганович, Берия, Хрущев… Союзниками с другой стороны были Жданов и Жуков. Кстати, активно им помогал Просторов. Ему даже довелось сделать несколько аналитических докладов в присутствии Сталина. Его заслуги были по достоинству оценены, поверьте. В то время Геннадий Сергеевич вместе с Юрием Ждановым занимался проблемами русской диаспоры за рубежом. Иосиф Виссарионович тщательно собирал все сведения о численности и влиянии этой диаспоры в мире. Русские, покидая Россию, не просто теряются в мире, а в основном действуют по единому плану. И вы должны это знать, поскольку вскоре это перестанет быть тайной. Даже так называемая русская мафия, которой пугает своих трусливых обывателей правительство США, задействована в подспудной борьбе мощных мировых сил. Но об этом пойдет речь особо, в другой раз. Наша беседа о Русском Ордене могла бы занять несколько дней, и то я смог бы приоткрыть вам лишь часть айсберга. Сейчас я преследую другую цель: подготовить вас к тому, что в ближайшее время станет явью для всех. Мы больше не можем отступать. Не имеем права. Не можем снова отдать власть в стране таким “лучшим евреям” и “лучшим немцам”, как Андропов и Горбачев. Мы обязаны и… обречены победить. Мировым силам нужен послушный русский бездуховный раб, у которого Христос заменен золотым тельцом. А нам необходим возврат к традиционным принципам русской державности. Чтобы было яснее: единство патриотизма и православия - предварят путь к освобождению.

- Я познакомлю вас с одним уникальным документом, - продолжил генерал, вынимая из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. - Его появление в печати произойдет месяца через три. Так решено. И будет походить на взрыв бомбы. С этого момента деятельность Русского Ордена приобретет открытый характер.

- Что это? - спросил Анатолий, разворачивая бумагу.

- Завещание Сталина, - отозвался генерал.