Так сложил он и, когда забрезжил рассвет, в слезах домой вернулся.

5

В давние времена жил кавалер. Под большой тайной он ходил в одно место вблизи пятой улицы восточной части города. Так как было это местом тайных посещений, то входил он не в ворота, но проникал через пролом ограды, который протоптали дети. Хоть и немного было здесь людей, но так как часты были посещения его, — хозяин заприметил и на тропе той ставил каждой ночью человека сторожить, так что кавалер хоть и ходил опять, но, свидеться не в силах, домой возвращался. И вот сложил он:

«О ты, страж заставы на моей тропе, неведомой людям,— если бы каждый вечер ты засыпал…»

Так сложил он, и, услышав это, дама очень сильно возроптала. И хозяин разрешил.

6

В давние времена жил кавалер. Ему трудно было встречаться со своей дамой, но все же целый год он с ней поддерживал сношения, и вот в конце концов дама согласилась, и он, ее похитив, увел с собою под покровом полной темноты. И когда шли они по берегу реки Акутагава, про росинки, что лежали поверх травы, она у кавалера спросила: «Это что?»… Но путь далек был, ночь темна — чуть ли не место демонов то было, — и гром гремел ужасно, и дождь жестоко лил, отчего и кавалер, — к счастью, оказался здесь простой сарай — туда даму, в глубь самую втолкнув; сам у дверей при входе с луком и колчаном стал, все время помышляя: «Скорей бы ночь прошла!» И его даму те демоны одним глотком и проглотили. «Ах!» — воскликнула она, но в грохоте раскатов грома он не мог ее услышать. Понемногу ночь светлела. Смотрит он… и нет той дамы, что привел с собою… В отчаянии затопал ногами кавалер, заплакал, но… делать было нечего.

«„То белый жемчуг, или что?“ — когда спросила у меня она,— сказать бы мне: „роса“, и тут же исчезнуть вместе с нею.»

7

В давние времена жил кавалер. Невмоготу стало ему жить в столице, и ушел он на Восток.[7] Идя вдоль побережья моря между Овари и Исэ,[8] он, глядя, как встают все в белой пене волны, так сложил:

«Все дальше за собою страну ту оставляешь,— и все милей она. О, как завидно мне волнам тем, что вспять идут.»

8

В давние времена жил кавалер. Тот кавалер стал думать, что больше он не нужен никому, и, сказав себе: «Не буду больше в столице я, пойду искать такое место, где мог бы жить», — уехал.

В провинции Синано видит он, как дым вздымается с вершины горы Асама, и…

«О дым, что встает на вершине Асама в Синано. Не дивиться ли должен путник далекий, видя тебя?»

С самого начала с ним ехали друзья — один или двое. Знающих дорогу не было никого, и они блуждали. Вот достигли они провинции Микава, того места, что зовут «восемь мостов». Зовут то место «восемь мостов» потому, что воды, как лапки паука, текут раздельно, и восемь бревен перекинуто через них; вот и называют оттого «восемь мостов». У этого болота в тени дерев они сошли с коней и стали есть сушеный рис свой. На болоте во всей красе цвели цветы лилий. Видя это, один из них сказал: «Вот, слово „лилия“ возьмем и, букву каждую началом строчки сделав, воспоем в стихах настроение нашего пути». Сказал он так, и кавалер стихи сложил.

«Любимую мою в одеждах Изящных там, в столице, Любя оставил… И думаю с тоской, насколько Я от нее далек…»

Так сложил он, и все пролили слезы на свой сушеный рис, так что тот разбух от влаги.

Шли, шли они и вот достигли провинции Суруга. Дошли до «Яви» гор, и та тропа, идти которою им надлежало, была темна, узка ужасно, вся в зарослях. Все в замешательстве, и в мыслях: «В беду нежданно не попасть бы нам…» — И вот подвижник[9] им навстречу. «Каким образом вы здесь, на дороге этой?» — воскликнул он, и видят — знакомец их… Тогда в столицу ей — той даме — письмо кавалер с подвижником послал:

«Ни наяву, Этих гор в Суруга, что „Явью“ зовут, ни во сне я с тобой уже не встречусь.»

Увидели они гору Фудзи: был конец мая, снег же ярко белел на ней.

«О ты, гора, не знающая времени, пик Фудзи. Что за пора, по-твоему, теперь, что снег лежит, как шкура пятнистая оленя, на тебе?»

Эта гора, если сравнить ее с тем, что в столице будет, — как если б гору Хиэ раз двадцать поставить самое на себя; а формою своей она напоминала соли кучи на берегу морском. И опять они шли, шли, и вот, промеж двух провинций: Мусаси и Симоса — была река очень большая. Называют ее река Сумида. На берегу ее они столпились и, размышляя: «Ах, как далеко зашли мы», отчаянию предались, но перевозчик закричал: «Скорей садись в лодку. Уж темнеет…» и, усевшись, стали переезжать. В унынии все, ведь не было ни одного из них, у кого б не оставалась в столице та, кого любил он. И вот в это время белые птицы с клювом и ножками красными, величиной с бекаса, носились над водой и рыбу ловили. В столице таких птиц было не видно, и никто из них не знал их. Спросили перевозчика. — «Да, это же „птица столицы“»,[10] — ответил тот, и, слыша это, кавалер сложил:

«Если ты такова же, как и имя твое, о „птица столицы“,— то вот я спрошу: жива или нет та, что в думах моих?»

И в лодке все пролили слезы.

9

В давние времена кавалер, скитаясь, дошел до провинции Мусаси. И вот он стал искать руки одной дамы, жившей там. Отец ее другому хотел отдать, но мать — той сердце лежало на стороне человека благородного. Отец — простой был человек, но мать — та была Фудзивара.[11] Поэтому-то и хотела она отдать за благородного.

И вот она, жениху желанному сложив стихи послала; а место, где жили они, был округ Ирума, селение Миёсино.

«Даже дикие гуси над гладью полей Миёсино — и те об одном. „к тебе мы, к тебе!“ все время кричат.»

А жених желанный ей в ответ:

«Ко мне, все ко мне — тех гусей, что кричат так над гладью полей Миёсино,— смогу ли когда-нибудь их позабыть?»

В провинции такие вещи с ним случались беспрерывно.

10

В давние времена кавалер, на Восток страны уехав, послал сказать:

«Не забывай! Пусть между нами — как до облаков на небе будет,— все ж — до новой встречи. Ведь луна, плывущая по небу, круг свершив, на место прежнее приходит…»

11

В давние времена жил кавалер. Похитив дочь одного человека, он убежал с ней на поля Мусаси и на пути — ведь был он похититель — правителем провинции был схвачен. Даму скрыв в густых кустах, он сам сначала было убежал. Дама же, слыша, как по дороге шедшие: «Здесь в поле похититель» — траву поджечь собрались, в отчаянии сложила:

«О, поля Мусаси! Вы сегодня не горите. И молодой супруг мой скрыт здесь, здесь и я скрываюсь…»

И услышав это, люди и ее схватили и вместе увели.

12

В давние времена кавалер, бывший в Мусаси, даме, жившей в столице, так написал: «Сказать тебе — стыжусь, а не сказать— мне неприятно»,[12] и на конверте сделав лишь пометку «стремена Мусаси»,[13] — так ей и послал, и вслед за этим вестей не подавал, отчего дама из столицы:

«Тебе я доверялась так, как тем стременам Мусаси. Не подаешь вестей ты — горько, весть пришлешь — ужасно!»

Видя это, кавалер не знал, что делать от волненья.

«Скажу тебе — не хорошо, не скажу — укоры… Мусаси стремена.[14] Не в таких ли случаях и смерть уделом людей станет?»

13

В давние времена кавалер как-то попал в провинцию Митиноку. Жившей там даме показался ли он — житель столицы — редкостным что ли, только она сильно им увлеклась. И вот эта дама:

«Вместо того, чтобы нам от любви умирать, не лучше ли парой червячков шелковичных стать, хоть на миг?»[15]

Даже стихи ее, и те отдавали деревней.[16]

Но все же жалко стало что ли ему ее, — пошел он к ней и лег на ложе. Еще глубокой ночью он ушел, а дама:

«Как настанет рассвет, вот, брошу тебя я лисе, гадкий петух! Слишком рано запел ты и дружка угнал моего».

Так сказала она; кавалер же, собираясь уехать в столицу —

«Если б сосна в Анэва на равнине Курихара человеком стала,— сказал бы ей: пойдем со мной, как вещь редкая, в столицу».[17]

Так сказал он, и она в радости все повторяла: «Да он любил меня, любил».[18]

14

В давние времена кавалер в провинции Митиноку познакомился с дочерью одного незначительного человека, и, к его удивлению — она показалась ему совсем не такой, какою быть бы должна.

Поэтому он:

«Гора „Любовных мечтаний!“ Ах, если б нашелся путь тайный к тебе… Хотел бы узнать я сердца тайны ее».[19]

Дама была счастлива беспредельно, но… в таком варварском месте, — можно ли было что-либо сделать?[20]

III

15

В давние времена жил человек по имени Ки Арицунэ. При дворе трех микадо последовательно служил он, и счастье по временам ему улыбалось, но потом свет изменился, времена пошли уже не те, и хуже, чем у людей простых, стала жизнь его. Был человек он с изящной душой, с тонким вкусом и не в пример прочим — не имел забот о существовании; был беден он, и все же сердцем оставался таким же, как и раньше, во времена лучшие, — забот о делах житейских не знал он. Жена, с которой сжился он за годы жизни, постепенно стала отходить от него, и, в конце концов монахинею став, к сестре старшей, уже раньше постригшееся, ушла.

Хоть и не были их отношения очень близкими, но все ж теперь, когда ушла она, почувствовал он жалость; однако, беден будучи, не мог сделать всего того, что нужно было.[21] В горе он своему другу, с которым поверяли они друг другу все, так написал: «Так и так… Теперь вот отпускаю ее я — и ничего, безделицы малейшей ей сделать не могу». И в письме:

«Если бы по пальцам подсчитать те годы, что прошли у нас,— все десять повторив четырежды будет».

Друг этот, увидев это все, пожалел его и, отослав все, что нужно, вплоть до одежд ночных, сложил:

«Если даже лет десять раз четырежды прошло с тех пор, сколько ж раз ей приходилось в тебе опору находить?»

Так он сказал, и Арицунэ к радости вдобавок[22]

«Это что? Не та ли, крылатая — с небес одежда? Она, конечно! Тебе же — в одеянье ее преподнесли».[23]

И, не будучи в силах сдержать свою радость, снова:

«Что это — осень? Роса ли? Иль слезы мои льются настолько, что их принимаю я за росу?»

16

В давние времена один, целыми месяцами не подававший вестей о себе, кавалер пришел посмотреть на вишни в цвету, — и хозяин:

«„Ненадежные…“ имя сложилось о вас, цветы вишни. А вот вы дождались того, кто так редок в году…»

И в ответ кавалер:

«Не приди я сегодня,— завтра б, как снег, опали они… и пусть бы не стаял он, все же — можно ль признать его за цветы?»[24]

IV

17

В давние времена жила дама с сердцем, о себе мнящем высоко. Вблизи жил кавалер. Дама поэтом была, и вот — чтоб его испытать, — ветку сломив хризантемы в полном цвету, тому кавалеру послала.

«Алость и блеск, куда они скрылись? На вид будто белый снег на ветвях, Так что и гнутся они…»

Кавалер же сложил в ответ стихи, как будто бы не понимая:

«Алость и блеск, и поверх их — белый снег,— то, ветку сломившей,— так кажется мне,— не цвет рукавов ли?»[25]

18

В давние времена кавалер, познакомившись с дамой одной, в услужении бывшей у дамы высокой, служившей при дворе, чрез короткое время от нее отдалился. Так как жили они в одном и том же месте, он постоянно был на глазах у дамы; но так как совершенно он не замечал ее существования, дама:

«Что ж — ходишь ты теперь так далеко, как в небе облака? Пусть так, но все же — глазам твоим видна же я».

Так сказала она, а кавалер в ответ:

«Туда, назад, — все время брожу по небу я… И это оттого, что там, на той горе, где жил я, ветер так силен…»

Так сложил он потому, что у той имелись и другие кавалеры.[26]

19

В давние времена кавалер, познакомившись с дамой, жившей в Ямато, стал ее навещать. И вот через некоторое время, — служил он при дворе, — домой вернулся и по дороге — был месяц третий, когда кленовые листы краснеют так красиво, — ветвь сломив, с дороги даме послал сказать:

«Для тебя, о друг милый, рукой моей сломленная ветка и весною даже такою красной стала, как в осень должно ей».

Так послал он ей, и ответ был принесен ему уже по прибытии в столицу.

«Когда же успел бывший пышным цветок так отцвести? В твоей стороне, видно, милый, уже не весна…»[27]

20

В давние времена кавалер и дама были в самых тесных отношениях, и ничего иного у них на сердце не было. И вот почему-то, по пустякам, она, разочаровалась в их союзе и, думая о том, чтоб ей уйти, стихи такие сложив, на месте видном написала:

«Уйду я от тебя, и — „сердце мелкое у ней“ — скажут люди… Ведь не знают, каков был наш союз!»

Написала, оставила и ушла.

Кавалер же, увидав эту оставленную ему записку, подумал: «Странно! Ничего не запомню такого, что бы должно остаться на сердце… С чего бы это она?» — и, заплакав горькими слезами, вышел за ворота, чтоб пойти отыскать ее там, где она; вышел, — смотрел сюда, туда смотрел, — но как он ни смотрел, не мог в толк взять того, где может быть она; вернувшись в дом:

«Лишенным смысла стал наш союз! А разве в шутку с тобой в союзе долгом хотел я жить?»

Так сказал он и предался тоскливым думам:

«Любила ль, нет ли она меня, — не знаю… Только образ ее, в повязке драгоценной, все время предо мною…»

Даме этой, — прошло уж много времени с тех пор, — невмоготу что ль стало, только так ему сказать послала: