— Знаю. Предупреждена. Только хоть и с верным документом ты, а все же не вовремя... Лучше переждала бы у наших, в лесу.

— А что случилось?

— Облавы по городу были — и вчера, и сегодня. Может быть, и завтра будут. Объявления развешаны: всем, у кого в документе штампа регистрации нет, не позже чем послезавтра к утру явиться в комендатуру. А сегодня соседка моя на кладбище пошла, к старику своему на могилу, помянуть, вровень год как помер, так немцы не пустили ее, караул там зачем-то перед кладбищем поставлен. Ну ладно, спи пока. Утро вечера мудренее.

Саша лежала на кровати, но сон не приходил. Монотонно постукивал в оконное стекло бесконечный дождь, но не навевал дремоты, как когда-то прежде, в давней мирной жизни, а словно звал: «Встань, выйди, узнай, встань, выйди, узнай!» Звал тревожно, беспокойно.

Что затевают немцы на кладбище? Почему не пускают туда никого? Это не главное, что нужно узнать в Мозыре. Главное — определить объекты для бомбежки в городе и на станции, изучить, как охраняются железнодорожный и шоссейный мост через Припять, на берегу которой стоит город. Но что все-таки затевают немцы на кладбище?

Дождь затих только к утру. Но не утихла тревога Саши. Едва дождавшись рассвета, она, несмотря на уговоры хозяйки, вышла из дома.

Даже в незнакомом городе опыт разведчицы помогал Саше ходить наверняка, никого ни о чем не расспрашивая и не попадаясь немцам на глаза. Вскоре она была уже возле кладбища, расположенного на краю города, у опушки березовой рощи. Пробираясь кустарником, Саша подошла почти вплотную к границе кладбища. Она видела немецкого патрульного, который, горбясь под пятнистой плащ-палаткой, прохаживался неподалеку, держа руки на автомате. Но он не замечал ее, да и не смог бы заметить: Саша хорошо спряталась среди кустов, а серая шаль на голове удачно маскировала ее в этот пасмурный день.

Из своего укрытия она видела, что на дальнем от города краю кладбища, примыкающем к роще, на свободном от могил пространстве немецкие солдаты, расставленные длинной вереницей, что-то роют. Саша пригляделась: копают длинную прямую яму вроде траншеи. «Да ведь они могилу роют!» Но для кого? В такую ямищу можно уложить не одну сотню человек! И потом, почему немцы работают сами, а не пригнали жителей, как они это обычно делают? Значит, держат в тайне, недаром на кладбище никого не пускают...

Осторожно отползая подальше, так, чтобы ее не мог увидеть уже никто из находившихся на кладбище немцев, Саша поспешила в обратный путь.

С нетерпением дожидалась она темноты. С помощью хозяйки и подпольщиков, с которыми та ее связала, Саша за день навела необходимые справки и теперь твердо знала, что затеяли немцы, втайне начав копать на кладбище огромную могилу.

Как только стемнело, Саша ушла в лес, в партизанский отряд, который был базой ее разведывательной группы.

О том, что произошло позже, она узнала только из рассказов партизан, которые в ту же ночь, когда Саша пришла в лагерь и рассказала о замысле немцев, спешно отправились в Мозырь и вернулись только в начале следующего дня, причем не одни.

А произошло вот что.

...Снова с утра сыпал мелкий холодный дождь. В кладбищенские ворота, тяжело ворочая колесами густую грязь, один за другим вкатывались большие военные грузовики. Их было девять. Восемь были до отказа забиты молчаливыми людьми — мужчинами и женщинами, стариками и подростками. Последний, девятый грузовик был заполнен немецкими солдатами. Когда все машины, проехав по узкой дороге через кладбище, остановились возле вырытой накануне немцами длинной ямы, с грузовика, замыкавшего колонну, соскочили солдаты, вытянулись цепочкой вокруг остальных грузовиков, откинули борта...

В эту минуту в ровное шуршание дождя ворвался четкий стук автоматной очереди.

Нет, стреляли не гитлеровцы по обреченным. Они еще не успели этого сделать. Стреляли откуда-то с окраины кладбища, из-за могил, и уже не один, а много автоматов.

Люди, привезенные на грузовиках, прыгали на землю. А немцам было уже не до них. Ища спасения от партизанских пуль, они надеялись найти для себя укрытие в приготовленной траншее-могиле. С окраины кладбища, перебегая между крестами и памятниками, деревьями и оградками, стреляя на ходу, не давая немцам открыть ответный огонь, к траншее бежали партизаны. Один из них бросил в нее, туда, где сбилось несколько немцев, гранату. За первой гранатой полетела вторая, третья...

Вскоре с гитлеровцами на кладбище было покончено. Они нашли себе могилу там, где готовили ее другим. Всех людей, спасенных от расстрела, партизаны увели с собой в лес.

Никто из спасенных так и не узнал, что они обязаны жизнью прежде всего девушке-разведчице, которая в партизанском лагере была известна под именем Клава. Из соображений конспирации Саша не показывалась спасенным ею людям. И вскоре, хотя после партизанского налета на кладбище немцы в Мозыре усилили патрули и караулы и с еще большей подозрительностью стали относиться к каждому вновь появившемуся в городе человеку, Саша вновь отправилась туда: разведку надо было продолжать, какие бы опасности ни ждали впереди.

...Уже выпал первый снег, когда Саша, выполнив задание, получила приказ возвратиться. Партизаны ночью провели ее лесами и через уже подмерзшие болота между немецкими позициями. Оставалось преодолеть «ничейную» полосу. Этот путь Саше предстояло проделать уже одной — так она имела больше шансов остаться не замеченной противником.

Распростившись с друзьями, она поползла по присыпанному только что выпавшим первым снежком полю, на котором кое-где темнели воронки. Ползла от воронки к воронке, чтобы в случае чего можно было быстро укрыться в одной из них.

Она преодолела уже примерно половину пространства, разделявшего наши и немецкие позиции. Вон там, впереди, где чуть приметно на краю поля темнеют кустики, должны быть уже позиции своих — так объяснили партизаны-проводники. Немного не доползя до них, надо лечь и негромко окликнуть, чтобы бойцы не обстреляли по ошибке.

Передохнув, Саша вновь поползла, еще осторожнее, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

Снег в ночной мгле, только что серовато-матовый, ослепительным серебром сверкнул перед глазами. Белый всепроникающий свет высветлил каждую травинку, торчащую из-под снега, каждый кустик вблизи. Саша замерла. Заметили или просто так, на всякий случай, как обычно, бросили ракету?

Тупой удар по ноге выше колена. И только после этого слух уловил дробный перестук пулеметной очереди.

Свет ракеты уже погас. Немецкий пулемет больше не стрелял. Саша попыталась ползти дальше, но с каждым движением раненая нога становилась все непослушнее. «Кажется, теряю много крови... Перевязаться бы...» Но самое главное — успеть добраться до своих, пока еще есть силы. И пока снова не заметили немцы. Надо ползти с предельной осторожностью. Ни одного необдуманного движения. Все время быть слитой с землей.

Нет, не доползти... Последним усилием Саша толкнула свое тело в направлении воронки, которую заприметила давно. Но заползать в воронку нельзя, ведь потом не хватит сил выбраться — кровью изойдешь, замерзнешь...

Осталась лежать у края воронки.

Нестерпимо мерзли пальцы рук, — наверное, от потери крови. Бил озноб, — наверное, от того же. Немела раненая нога, и все тело оковывала с каждой минутой нарастающая слабость. «Не застыть бы... И успеть хоть как-нибудь добраться до своих раньше, чем начнет светать... Вот немножко передохну, поднаберусь сил, поползу снова...»

Саша не заметила, как впала в забытье. Из него ее вырвал шорох. Кто-то полз к ней. «Немцы? — она потянулась к пистолету, спрятанному под ватником на груди. — Живой не дамся». Повернулась лицом в сторону шороха.

Вот уже различимы на голубовато-сером ночном снегу темные очертания двух человек. Кажется, на них шапки-ушанки...

— Товарищи! — рванулась Саша, но острая боль в раненой ноге словно током ударила ее.

Потом, в медсанбате, ей рассказали: ее вытащили бойцы, предупрежденные, что ночью с немецкой стороны будет перебираться наша разведчица. Саше так и не удалось узнать имена тех двух солдат, что нашли ее на «ничейной» земле и на плащ-палатке притащили в санчасть. Если бы не эти ребята, она, возможно, так и осталась бы на снегу, обессилевшая от потери крови. Она не узнала имен двух солдат, спасших ее, так же как не узнали ее имени люди, благодаря ей спасенные от расстрела на мозырском кладбище.

«Но разве суть в том, чтобы стало известным имя? — подумала тогда Саша. — Не надежда на мою благодарность двигала теми двумя солдатами. Да и я ползла по мозырскому кладбищу не ради чьей-то благодарности. Важно сделать все, что можешь...

Все, что можешь... А ведь кто-то из наших сейчас, наверное, беспокоится обо мне, надеется что-то узнать...» Когда думаешь так — все-таки немножко легче быть здесь, в стенах, из которых нет выхода. Глухая ночь, тихо в подвале гестапо. И может быть, никого нет там, наверху, в кабинете следователя. Но проклятая машинка стучит… стучит...

А ВЕСНА ПРИДЕТ

Несколько дней назад Сашу перевезли на новое место. До этого она не знала, где находится; Знала только, что из Калинковичей, где ее схватили, увезли куда-то далеко, может быть километров за сто, везли в закрытой машине часа полтора. Высадили во дворе, огороженном высоким забором, и ей так и не удалось понять, в каком она населенном пункте.

На новом месте ее поместили в одиночке. Почти каждый день водят на допрос. Допрашивают по-всякому: иногда вежливо, иногда бьют. Но самое тяжелое — это когда не дают спать, когда часами держат стоя, беспрерывно задавая вопросы и повторяя: «Ответишь — отправляйся спать».

Сегодня ночью, вызвав на допрос, почему-то сразу же вернули в камеру. Успела заметить: у следователя, писаря, конвоиров очень встревоженный вид. Что случилось у них? Может быть, наши начали наступать?

...Открыла глаза. Все равно не заснуть. А ночь, кажется, уже кончилась. Грязно-серый потолок посветлел: где-то там, на свободе, уже взошло солнце. Сюда, в камеру, оно никогда не заглядывает. Снаружи перед окном приделан наклонный дощатый щит, и над его верхним краем видна только небольшая полосочка неба. Иногда там промелькнет птица. А вчера на край щита сел и долго скакал по нему воробей. И это очень порадовало Сашу. Все-таки живое существо. Ведь с тех пор как ее схватили, она не видела никого, кроме гестаповцев, конвоиров, тюремщиков. Они отгородили от нее весь мир.

И все-таки есть где-то, совсем близко, небо, солнечный свет, снег...

Привстав с тощей подстилки, Саша села, охватив руками колени, всматриваясь в продолговатый, вытянутый по горизонтали прямоугольник неба, рассеченный на клетки толстыми прутьями решетки. Сегодня небо необыкновенно синее. Таким синим оно становится лишь к концу зимы, когда уже уловим запах чуть подтаявшего снега. Сейчас он лежит, отяжелевший за зиму, плотный, зернистый. Если идти по нему, то с легким хрустом ломается чуть заметная сверху корочка и с каждым шагом под ногами раздается еле слышный, рассыпающийся звон, будто раскатываются тысячи крохотных, не видных глазу, стеклянных бубенчиков. О, если бы можно было сейчас выйти отсюда и пошагать под этим синим-синим предвесенним небом — напрямик, звонкими снегами, навстречу встающему за дальним лесом солнцу, навстречу своим, идти, дыша чистым воздухом зимнего леса.

Весна... Даже сюда, в это подземелье, долетело ее первое дыхание. «Весна придет. А меня, пожалуй, уж не застанет». Саше кажется, что она думает об этом уже почти спокойно. Ведь у нее было столько времени, чтобы привыкнуть к этой мысли...

Она привыкла к тому, к чему человеку привыкать противоестественно: к боли, к постоянному ожиданию новых мук, к тому, что в любую минуту на пороге могут появиться палачи. Привычным стало для нее и то, что вот уже второй месяц она не видит никого, кроме врагов. В какой-то мере Саша завидовала товарищам по группе: они, наверное, вместе.

В этот день ее так и не вызвали на допрос. А когда начало темнеть, в камеру втолкнули какого-то человека в порванном полушубке. Следом за ним кинули его шапку. Человек некоторое время лежал ничком, укрыв лицо между согнутыми руками, потом приподнялся, глянул на Сашу, удивился:

— Девушка? Тебя-то за что сюда?

— У фашистов спроси, — ответила Саша.

— Известно... — проговорил человек. — Гады, они и ни в чем не виноватых хватают... — Болезненно скривив лицо, пощупал пальцами лоб, на котором багровел широкий свежий рубец. — Чуть башку не раскололи, палачи проклятые!

На щеках человека, давно не знавших бритвы, покрытых клочковатой черной порослью, на его распухших губах виднелись следы запекшейся крови.

Кто он?

Саша не спешила расспрашивать. Она следовала неписаному правилу: если ты попал в руки врага и встретился там с кем-то, схваченным, как и ты, — не только не спеши рассказывать о себе, но и сам не будь очень любопытным, чтобы не вызвать подозрения, что ты — специально подсажен.

Конечно, Саше очень хотелось узнать, кто он такой, ее неожиданный сосед: провокатор, друг-соратник или ни то, ни другое — случайно схваченный по подозрению человек. Но она уже давно научилась выдержке.

А сосед тем временем успокоился, пристроился у противоположной стены, пошарил по карманам полушубка, наскреб несколько крупиц махорки, посетовал:

— Закурить бы... Да бумагу и зажигалку отобрали, проклятые. Была бы ты мужик, может, у тебя что нашлось бы, а так-то... Тебя как звать?

— Зови как хочешь, — уклончиво ответила Саша. — Хоть Авдотьей.

— Не, на Авдотью ты не похожа... — улыбнулся сосед.— А что не хочешь по правде-то назваться?

— Тебе разве не все равно? — вопросом на вопрос ответила Саша. — А уж если ты такой любопытный, так, пожалуйста, знай, секрета в том теперь никакого нет: я парашютистка.

— Парашютистка? Вон оно что! Ну, бедовая... Да меня озолоти — не соглашусь с самолета прыгать.

— Слушай, а где мы находимся? — спросила в свою очередь Саша.

— Как где? В гестапе.

— Знаю, что не в санатории. В местности какой?

— В Копцевичах.

— А ты что, здешний?

— Здешний. Наша деревня отсель шестнадцать километров. Всех немцы поразорили, сколько замордовали, скольких в Германию свою треклятую, вот таких молодых, вроде тебя, поугоняли. От такой жизни в партизаны пойдешь.

— А ты что, из партизан?

— Не, я шорник. Меня немец с самого начала мобилизовал сбрую чинить. Я ему человек нужный, не обижали. Тут сколь времени у них при хозяйстве. И паек имел...

— А сюда попал — за работу отблагодарили?

— Кто их знает. У меня перед ними вины нет. Я здоровьем слаб, беркулез. В армию, как война началась, не взяли. Давно в партизаны бы ушел, да здоровье не позволяет.

— Чего же тебе в партизаны, если ты от немцев плохого не видел?

— Это я-то? Как это — не видел? А кто материну избу сжег? Немцы! Моего брательника, хворый он, дорогу расчищать не вышел, до полусмерти палками измолотили, инвалидом в тридцать пять годов сделали. Из-за кого мать моя на смертном одре лежит, в чужом доме, — приютили, спасибо, люди добрые. Кто во всем этом виноватый? Они, проклятущие, немцы-гитлеры. Кабы я что мог сурьезное против них — жизни не пожалел бы!

— Наверное, они тебя сюда по подозрению...

— Откель подозрение-то? Я научен при ихнем царстве язык за зубами держать. По ошибке какой-то меня сюда запихнули. С переполоху.

— С чего переполох-то?

— Наши, слышь, наступают с фронта. Немец-то и стал суетной. А тут еще партизаны склад горючего спалили, Вот гестапо и хватает всех, кого ни попадя.

— Слушай, а ты про других парашютистов не слыхал? — Саша ухватилась за надежду хоть что-нибудь узнать о товарищах. — Со мною ведь еще девятерых схватили.

— Рад бы всей душой, да ничего тебе, дева, сказать не могу.

«Подсаженный или неподсаженный?» — никак не могла решить Саша, присматриваясь к соседу. Доверия не добивается, не пристает с расспросами, с кем мы должны были связаться. Сочувствует как будто искренне...»

Новый сосед пробыл в камере с Сашей двое суток. Много ее не расспрашивал, но очень сочувствовал ей: такая молодая, ей бы жить да жить. На третий день его вызвали на допрос. Вернулся оттуда веселым.

— Выпустят меня! С другим каким-то попутали. Сказали — завтра начальнику доложат, как приедет, и выпустят.

— Поздравляю, счастливо отделался.

— Благодарствую... А вот за тебя, дева, не поверишь, как душа болит... Уж давно мозгой ворочаю, как тебе помочь...

— Наворочал что-нибудь?

— Есть одно соображение...

Оглянулся на дверь, придвинулся к Саше, снизил голос до шепота:

— Я же знаю — от партизан люди везде. Может, даже здесь. Вот я и думаю: если б они узнали, что ты тут, может, и вызволили бы. Клятву даю: ежели выпустят меня — расшибусь, а постараюсь, чтобы партизаны про тебя узнали.

Саша задумалась:

«А что, если он и в самом деле хочет, чтобы меня выручили? Тогда есть шанс спастись».

Саша знала явки, сообщенные ей перед вылетом на случай, если бы ей пришлось действовать одной. Быть бы уверенной, что ее сосед по камере тот, за кого себя выдает. И тогда дать ему нужный адрес. Саша помнила, как ее освободили партизаны летом в сорок втором году. Но тогда они знали, что с нею, где она. А сейчас скорее всего о ней никто не знает.

Дать адрес? Единственная надежда, последний шанс.

Но если все-таки этот человек подставной? Цепляясь за свою жизнь, ставить под удар других, погубить дело?

Как хотелось ей верить этому человеку! Но нет достаточных оснований. Нет.

И, как бы отрезая все пути к дальнейшим сомнениям, Саша сказала себе: «Не имею права рисковать. Не имею права никому сообщать явку. Таков приказ».

Вскоре за ее соседом пришли, и в камеру он уже не вернулся.

Сашу после долгого перерыва вновь повели на допрос.

Допрашивал какой-то еще не знакомый ей следователь. Уже давно все следователи — в черных эсэсовских или зеленых армейских мундирах, и молодые и пожилые, и грубые и въедливо вежливые, с руками холеными, умеющими изящно подставить стул, и с волосатыми ручищами, которые наносят тяжеленные удары, — все они уже давно слились в одно, многоглазое, многоротое, многорукое, мучительно омерзительное существо. Она уже знала, что никакой новый допрос ничего не изменит в ее судьбе.

Однако перед этим допросом Сашу не вызывали почти неделю, и она полагала, что объяснялось это тем, что немцам было не до нее из-за нашего наступления, если оно действительно началось. А может быть, они что-нибудь придумали?

Офицер, к которому Сашу привели на этот раз, начал с того, что сказал:

— Тебе уже давно известно — и ты и все твои соучастники приговорены к смерти. Приговор утвержден командованием. Считай, что ты уже мертвая. Но тебе дана возможность вернуть жизнь чистосердечным признанием. Не будь глупа, используй этот последний и единственный шанс.

— Ну что же,— сказал офицер, не дождавшись ответа.— Даю тебе поразмыслить до завтра.

На следующий день ее привели к нему снова.