Приближался Новый год. В комендатуре его встречали за общим столом, и украшением его, как сказал сам господин комендант, была сидевшая между ним и своим «супругом» фрау Роз-Мари. Все с воодушевлением подняли бокалы, когда комендант провозгласил тост за победу. В этот момент Саша и Белов, переглянувшись, поняли друг друга без слов: «Пьем за нашу победу над захватчиками!» Ни пышными тостами, ни вином не могли гитлеровцы заглушить своей тревоги: русские продолжают наступать.

После Нового года лица немцев, служивших в комендатуре, становились все мрачнее, комендант ходил темнее тучи и даже со своим любимцем Гедером разговаривал порой раздраженно. Чуть не каждый январский день приносил вести, одна другой тревожнее: русскими взят город Великие Луки — важный стратегический пункт западнее Москвы. На Северном Кавказе германские войска вынуждены были оставить Моздок, Нальчик. В районе Сталинграда немецкие войска все еще в окружении, русскими предъявлен ультиматум о сдаче.

— Проклятое число! — сказал утром тринадцатого января комендант Гедеру, явившемуся к нему со служебным докладом. — Я только что получил сообщение, что русские начали наступать и на нашем участке фронта. — Комендант кивком головы показал на окно, в стекла которого вьюжный ветер хлестал сухим снегом: — Иванами снова, как в сорок нервом году под Москвой, командует генерал Стужа. Это сулит нам серьезные неприятности, мой дорогой обер-лейтенант. Мы с вами должны сделать все от нас зависящее, чтобы их было меньше. — Комендант снова покосился на окно, стекла которого звенели под ударами ветра: — Черт возьми, так может занести дорогу, придется выгонять на расчистку пути русских баб. Надо будет заблаговременно отдать распоряжение... А вас, Гедер, прошу тщательным образом следить, чтобы путь охранялся должным образом. Эта русская метель — хорошая помощница злоумышленникам. Старайтесь, Гедер!

— Буду стараться, господин майор! — щелкнул каблуками исполнительный обер-лейтенант.

С этого дня настроение сослуживцев Гедера по комендатуре ухудшалось чуть ли не с каждым часом: русские продолжают продвигаться, правда, от фронта до Щигров еще больше сотни километров, но он приближается...

Прошло несколько дней. Теперь Белов подолгу задерживался на службе и домой возвращался поздно: как и все офицеры комендатуры, он был очень занят — в связи с нашим наступлением у противника усилилось движение через Щигры. Но еще более Белов был занят делом, ради которого находился там. Если бы немцы знали, что по ночам прямо из здания комендатуры в Щиграх советскому командованию передаются все сведения о передвижениях их войск на воронежском участке фронта, если бы знали, что этим занимается обер-лейтенант Гедер и его жена!

Восемнадцатого января — Саше запомнилось это число — Белов, поздно ночью вернувшись домой, сказал ей:

— Знаете новость? Паши под Острогожском окружили группу «Крамер» — пять дивизий! Теперь домолачивают.

— Острогожск? Это ж совсем близко от Коротояка! — взволновалась Саша. — Страшно вспомнить, сколько тогда фашисты на коротоякской переправе народа загубили... Ну, теперь им на том самом месте слезы отольются! Пусть их там так же бомбят, как они матерей с детьми бомбили!

А еще через несколько дней стало известно, что советские войска одновременно с севера и с юга начали наступление в направлении станции Касторной. Это чрезвычайно встревожило всех немцев в Щиграх. От Касторной до Щигров меньше ста километров. Если русских не остановят, положение станет катастрофическим. В комендатуре стали всерьез поговаривать о возможной эвакуации. Но приказа о ней еще не было. Возможно, немецкое командование надеялось, что положение удастся выправить и русские до Щигров не дойдут. Тем не менее комендант, встретив как-то в коридоре комендатуры Сашу и Белова, сказал ему:

— Не пора ли отправить вам жену подальше от фронта, Гедер? Сами понимаете: на войне возможны всякие неожиданности...

— Спасибо за заботу, господин майор! — поблагодарил Белов. — Я думаю, что...

— О нет, нет! — перебила его Саша. — Мне с Адольфом ничего не страшно, я готова быть с ним всюду! Я не могу оставить его.

— Ваша решимость делает вам честь, Роз-Мари, — похвалил Сашу комендант. — Это решимость настоящей германской женщины. Но опасности войны — это все-таки но для женщин.

— Вы правы, господин майор, — поспешил согласиться с комендантом Белов. — Но ведь еще есть время. А главное — я твердо верю, что мы остановим русских!

— Да, да, конечно... — комендант, возможно, несколько смутился тем, что его подчиненный проявил больше веры в силу германского оружия, чем он сам. — Обстановка подскажет вам решение.

С каждым днем все нервознее вели себя сослуживцы Гедера: привыкшие к тыловой жизни, все они жаждали приказа об эвакуации, зная, что с каждым днем фронт на сколько-то километров приближается к Щиграм. Двадцать пятого января стало известно, что русские уже полностью заняли Воронеж. Двадцать восьмого — что русские с юга и севера подошли вплотную к Касторной, окружив несколько немецких дивизий, пытавшихся удержать оборону западнее только что оставленного ими Воронежа.

«Наши вышли к Касторной!» — Саше с трудом удавалось скрыть свою радость от осточертевших ей гитлеровцев. А радость била в ней ключом: «Если наши вышли с юга к Касторной, значит, им остается совсем немного до Рогозцев. А может быть, Рогозцы уже и свободны? Как там мама, Ниночка, уцелели, нет ли?» Тревога о матери и о маленькой сестренке, о которых она не знала ничего вот уже полгода и ни на день не переставала беспокоиться, смешивалась с радостным предчувствием встречи с ними. Все эти полгода Саша жила со странным чувством недоступности и одновременно близости к родному дому: от Щигров до Рогозцов не очень далеко, всего какой-нибудь час езды на автомашине; но Саша, обязанная оставаться в роли жены Гедера, не имела права на риск.

Уже перестали ходить поезда. Через Щигры на запад тянулись обозы отступающих немецких частей, катились грузовики и санитарные машины, полные раненых. В комендатуре служба еще шла, но уже был получен приказ готовиться к эвакуации в любой момент.

Белов теперь целыми днями пропадал, оставляя Сашу одну.

Однажды он ушел, как это довольно часто случалось в последнее время, еще затемно, когда Саша спала. Лишь сквозь сон она слышала, как Андрей собирался, и, когда ушел, снова заснула. Но вскоре ее разбудил встревоженный шепот:

— Одевайтесь быстрее, Наташа!

Она открыла глаза. Белов стоял спиной к двери, плотно прижимая ее спиной:

— Нас выследили! В комендатуре еще никто не знает, уходите немедленно! — Он повернул ключ в двери, запирая ее. — Из гестапо могут явиться в любую минуту. Если начнут ломиться в дверь, я задержу. — Белов положил руку на кобуру. — А вы тогда в окно!

— А вы?

— Обо мне не беспокойтесь. Догоню.

Саша оделась мигом, всунула ноги в валенки, накинула пальто, шаль. Белов отступил от двери, открыл ее, выглянул:

— Кажется, пока спокойно.

Как ни в чем не бывало Саша прошла по коридору мимо хорошо знакомого ей дежурного, который разговаривал по телефону и не обратил на нее никакого внимания, мимо часового, который ежился на морозе у крыльца. Вдоль улицы мела поземка, словно подгоняя тянувшийся по дороге какой-то обоз, уходивший на запад, медленно вращались облепленные снегом большие колеса грузных фур, запряженных крупными, толстоногими немецкими лошадьми. Пройдя немного по улице, Саша вскоре свернула в проулок.

Задворками, огородами она выбралась в поле и напрямик по нехоженому, рыхлому снегу, стараясь держаться подальше от всех дорог, пошла на восток. С Беловым у них заранее было условлено, что их пристанищем до прихода своих станет дом Сашиной тети, Натальи Ивановны, в Липовском. Та, конечно, не была предупреждена об этом. Но Саша была уверена, что тетя не откажет им в приюте.

С трудом пробираясь по глубокому снегу, под студеным ветром, скрытно, балками и перелесками, упорно шла Саша на восток в метельной белой полумгле.

Она шла и вслушивалась: не донесется ли сквозь посвист ветра гул артиллерии; может быть, наши уже совсем близко?

До Липовского добралась к ночи. Немцев там уже почти не осталось. Через село проходили последние из отступавших. В доме тети Саша стала ждать Белова: удастся ли ему дойти?

Опасения ее оказались напрасными. Белов пришел и принес с собой обе рации — ее и его. Развернув одну из них, они связались с командованием, доложили, где находятся, и получили указание ждать подхода своих.

На всякий случай, пока село еще не было освобождено, Белов оставался в немецкой форме.

С нетерпением с часу на час ждали они прихода наших. И все-таки получилось как-то неожиданно, когда в избу вдруг вошли несколько бойцов в полушубках, в запорошенных снегом шапках с родными пятиконечными звездочками.

— Товарищи! — с радостью бросилась к ним Саша. Но бойцы посмотрели на нее хмуро:

— Ты с немцем? Эй, фриц! Хенде хох!

— Не надо на меня ярость изливать, — улыбнулся Белов, — с удовольствием в плен своим сдамся.

— Какие мы тебе свои, фашист!

— Отведите нас к вашему командиру.

— Без тебя знаем, куда вести. Оружие есть? Сдавай!

Как ни пытались Белов и Саша объяснить, что они разведчики, бойцы не поверили им. А документы у Белова были только немецкие, на имя обер-лейтенанта Гедера.

Сашу и Белова доставили в штаб дивизии. Там их встретили сперва не очень приветливо, но потом, по просьбе Белова, пообещали сообщить о них в штаб фронта. Пока же оставили под охраной.

Каково же было удивление многих в штабе, когда спустя некоторое время они увидели задержанного «немца» в советской форме, со знаками различия капитана, а его спутницу — тоже в военном обмундировании, с треугольничками в петлицах воротника, означающими сержантское звание.

— Ой, хитра ты! — изумленно сказал Саше один из солдат, до этого охранявших ее. — Из немецкой в советскую обернулась.

— А чего мне оборачиваться? — ответила Саша. — Какой была, такая и есть.

Вместе с Беловым Саша прибыла в штаб фронта. И там они расстались: его уже посылали с каким-то новым заданием. Что это было за задание, куда Андрей должен отправиться, какие новые опасности ждут его? Она знала, что он ничего ей не скажет. Уже привыкла не расспрашивать его ни о чем, что непосредственно не касалось их совместной работы. Но своей тревоги, когда они расставались, все-таки сдержать не могла. Очень уж многое теперь связывало их — все те полные беспрестанного риска месяцы, которые они прожили в щигровской комендатуре.

Расставаясь, они крепко пожали друг другу руки.

— Я буду помнить все, Наташа! — сказал на прощанье Белов. Даже теперь она не сказала ему своего настоящего имени, как и он ей. Правило разведчиков оставалось правилом. И Саше подумалось, что если они больше не встретятся с Андреем, а ей захочется узнать о нем, она никогда ничего не узнает: ведь в каждом новом задании он будет под новым именем.

Саша полагала, что и ее сразу же пошлют на новое задание. Ей сказали: «Отдохни немножко». Но для Саши отдыхом было уже то, что она среди своих, что можно говорить на родном языке, а не притворяться немкой, что можно спать спокойно, не опасаясь быть опознанной и схваченной, не жить в постоянном страхе за судьбу свою и товарища.

Временно, до получения нового задания, Сашу направили радисткой в штаб армии. Никто из тех, с кем она теперь служила, не знал, что она разведчица, недавно вернулась из вражеского тыла. Для ее новых товарищей она была девушкой, только что закончившей курсы радистов далеко в тылу.

Саша несла свою новую службу и ждала, когда же ее вновь пошлют за линию фронта, А фронт тем временем неудержимо перемещался к западу: наступление продолжалось. Второго февраля стало известно, что полностью покончено с немцами под Сталинградом. Восьмого — о том, что освобожден Курск. Штаб, в котором служила теперь Саша, перемещался следом за наступавшими войсками, и все дальше позади оставались родные ее Рогозцы, куда все время так хотелось слетать хотя бы на часок.

Но в любую минуту сержант Кулешова могла потребоваться для выполнения задания.

Почти каждый день в ту пору приносил вести о новых победах. Освобождены Краснодар, Ростов, Ржев, Гжатск, Вязьма...

Проносились дни и недели. «Мы наступаем, мы наступаем!» — пела душа Саши, и ей хотелось верить, что пришло, наконец, долгожданное время, когда мы будем идти и идти вперед, начисто выметая врага с родной земли. Собственно, это время и пришло после Сталинградской победы.

Но война имеет свои законы. На фронте установилось затишье. Оно длилось с весны до середины лета. А в июле над степями Орловщины и Курщины загромыхал гром новой битвы: гитлеровцы начали наступление в районе огромной, выгнутой к западу, Курской дуги фронта.

Бои разгорались. Вскоре немцы были вынуждены перейти к обороне: развернулось наше контрнаступление. Саша своими глазами не видела этих боев. Но, работая на штабной рации, принимая донесения и передавая распоряжения, она понимала, что идет гигантское сражение.

Однажды, в один из самых напряженных дней этого сражения, офицер, начальник Саши в штабе, сказал ей:

— В частях не хватает радистов: многие выбыли из строя. Нам приказано послать несколько человек на замену. Мы наметили и вас...

— А что ж, пойду! — не раздумывая, согласилась Саша.

В тот же день она приняла дежурство на рации артиллерийского командного наблюдательного пункта, который находился на одной из высот вблизи села Тросна. За это село, стоящее на шоссе, идущем вдоль линии фронта, ужо несколько дней шла ожесточенная схватка. В высоких дозревающих хлебах, покрывавших поля вокруг Тросны, горели и наши, и немецкие танки, черный дым вздымался к безоблачному, прокаленному августовским солнцем небу, и в этом безоблачном небе почти не умолкал гром — голос артиллерии, «бога войны».

Пять дней и ночей бессменно дежурила у своей рации Саша. Глаза слипались от усталости, тяжелела голова... Но руки оставались твердыми, слух — острым. Саше придавало силы сознание того, что она не в тайном, а в явном бою с врагом. Сколько раз, когда была вынуждена жить среди врагов, мечтала она вернуться к своим, надеть гимнастерку, быть в общем строю, мечтала о том, чтобы открыто называться своим настоящим именем. И теперь Саша была счастлива, как бывает счастлив солдат, когда он возвратится в свой родной полк. Таким родным полком для нее была вся Красная Армия.

* * *

...Это случилось совершенно неожиданно, в жаркий полдень боевого дня. Сидевшая в окопчике возле своей рации Саша вдруг увидела, что небо, мгновенно потемнев, со страшной быстротой падает на нее.

Только позже, уже в госпитале, придя в себя, по еще не будучи в силах поднять головы, она узнала, что немецкий снаряд, разорвавшийся возле ее окопа, засыпал ее землей.

Тяжелая контузия... Слабость во всем теле, нестерпимые головные боли. Бессонные ночи, томительные часы, дни, сутки, месяцы лежания на госпитальной койке. Скорее бы выздороветь, вернуться в строй. Лучше самые тяжелые испытания, лучше любое, пусть самое опасное боевое дело, самое рискованное задание во вражеском тылу, чем лежать вот так, беспомощной, бессильной, обременительной для самой себя... «Скорее бы встать на ноги!» — этой мечтой жила Саша.

Но должны были пройти еще долгие месяцы госпитальной жизни, прежде чем она смогла сказать хотя бы самой себе: «К выполнению задания готова!»

ВСЕ, ЧТО МОЖЕШЬ

Дождь надоедливо колотит по железной кровле. Затяжной, осенний... Сколько он будет долбить вот так? Всю ночь, а, может, потом и весь день... Почему не спится под его монотонный стук? Раньше, дома, под это постукивание дождя так быстро приходил спокойный сон. Но то был ровный, добрый голос дождя, бесконечный и однообразный, как колыбельная песня. Та песня, которая сохранялась в памяти с самого раннего детства. Песпя, которую пела мама...

Мама... Как хорошо, что ты не знаешь, где я. Хоть бы и

не узнала об этом никогда — так будет спокойнее для тебя.

Пусть ты обо мне узнаешь только то, что сообщают в обычных похоронках.

А дождь стучит, стучит, стучит... Но как-то странно: посыплется, словно даст длинную очередь, и замолкает. Потом снова очередь...

Нет, не очередь. Не дождь. Трещит пишущая машинка в кабинете следователя. Сначала он задает вопрос на русском языке. Потом повторяет по-немецки для писаря, сидящего за машинкой. Следователь до сих пор не догадывается, что подследственной знаком немецкий язык и что она понимает все диктуемое писарю. Вопрос за вопросом. Все те же вопросы, которые уже задавали много раз: «Имя?» «Состав группы?» «Задание?» «Пароли?» «Явки?» «С кем из местных жителей должны связаться?» Вопросы разные. А ответ на каждый из них следователь диктует один и тот же: «Не отвечает». И машинка выстукивает: «Не отвечает».

«Не отвечает». Следователь новый — сколько их уже было! — еще не потерял терпения. Но, наверное, и этот кончит допрос тем же, чем и все его предшественники: начнет бить сам или призовет подручных.

Стучит, стучит машинка...

Нет, она стучала днем, в кабинете следователя. А сейчас в одиночке тихо. И только в памяти это: стрекочет машинка, сыплется, сыплется дождь... Все смешалось в голове. Где сон, где явь, где то, что было прежде, где то, что есть сейчас...

Постукивает, постукивает дождик по кровле... И — словно молнией высветило на миг в темноте ночи — вспыхивает в памяти: осень, ночь, дождь. Вспыхивает и гаснет — мозг Саши слишком утомлен.

Но если бы она способна была вспомнить...

Поздняя осень сорок третьего года, октябрь. Беззвездная промозглая ночь и дождь, дождь, дождь, который сеется с низко нависшего, сплошь затянутого тучами неба. Темная улица. Ни одного огонька в окнах низких одноэтажных домов. Приказ немецкого командования: за нарушение правил светомаскировки немедленный расстрел. Как и за хождение ночью без особых пропусков. В Мозыре, прифронтовом городе, строжайший режим.

Не видно, не слышно ни одного прохожего. Только шелест дождя. Да иногда чуть различимые в его шелесте размеренные шаги проходящего патруля.

Стараясь держаться в тени стен и забора, по улице спешит девушка в темном платке, ватнике, сапогах.

Скособоченный одноэтажный домишко в конце улицы. Из-за ограды торчат давно оголившиеся ветви старых деревьев, похожие в темноте на огромные узловатые черные пальцы, Калитка, набухшая от сырости, открывается с трудом. Не скрипнуть... Осторожнее прикрыть ее за собой. С улицы никто не должен заметить, что кто-то вошел во двор.

Девушка поднимается по ступенькам крыльца.

— Кто там? — спрашивает из-за двери настороженный женский голос.

— Тетя Маруся, это я, Клава...

— Клава? — голос становится еще более настороженным.

— Да, я, Клава. Привет вам от брата Алексея. Письмо прислал.

— Что пишет? — дверь все еще заперта.

— Пишет, что поправляется. Ждите в гости.

Дверь наконец открывается: ее открыли слова пароля, только что сказанные ночной гостьей.

На пороге хозяйка конспиративной квартиры.

— Заходи, Клава.

Клава — очередное имя Саши Кулешовой, полученное ею перед вылетом на задание. Несколько дней назад ее в составе группы разведчиков сбросили на парашюте в лес неподалеку от линии фронта, близ Мозыря. Разведчики связались с подпольщиками. А теперь Саше предстоит с помощью подпольщиков обосноваться в городе Мозыре — узле четырех железнодорожных линий. В Мозыре полно немецких штабов и тыловых учреждений. Сведения о противнике, которые должны собрать здесь Саша и ее товарищи, нужны командованию для подготовки нового наступления.

В сенях темно. Хозяйка, накрепко заперев входную дверь, нащупав Сашину руку, вводит ее в дом. Там не светлее, чем в сенях, Саша не видит хозяйки, слышит только ее голос:

— Света нет, с электростанцией опять что-то приключилось. Ни керосину, ни спичек. От всего освободил Гитлер. Два года уже при таком новом порядке живем.

Хозяйка в темноте подводит Сашу к кровати:

— Здесь спать будешь. Документ у тебя для немцев правильный?

— По всем статьям, — успокаивает Саша. — Если полицаи заявятся — знаете, как про меня сказать?