В юриспруденции это вовсе необязательно. Статьи, цифры, нарушение логических цепочек, пламенная речь – и оп-ля, никто уже наказания не несет. Вот такая работа. Никакого благородства, а раньше-то представлялось, представлялось…
Все не так.
И в профессии, и в личной жизни.
Милый Лешка, пушистые ресницы, бессонные от счастья ночи… Куда все это ушло?
Нового любовника звали так же, как мужа.
И можно называть его Алексом, стараясь избежать ненужных ассоциаций. Но сценарий отношений будет все равно тем же. Что-то выгорает в душе при такой работе. Мужчинам нравятся живые женщины, пепелище их не прельщает. Лешка ушел к продавщице из магазина. Алекс…
…Про Алекса Кате вспоминать не хотелось. К тому же где-то внутри ее заверещал будильник. Таймер. Допрос длится уже около четырех часов, надо прерываться.
Видимо, у следователя тоже был таймер. Или он взглянул на настенные часы, казавшиеся в сравнении с висящим рядом огромным портретом Путина совсем небольшими.
– Я попрошу вас в ближайшее время не покидать Москву. Мы будем проводить проверку обстоятельств смерти Костенко. И, возможно, нам придется еще раз встретиться, – устало сказал следователь, а потом прикрыл ладонью зевок. – У адвоката вопросов нет?
Катя отрицательно покачала головой и собиралась сказать, что все в порядке.
Но дверь кабинета отворилась, на пороге появились мужчина лет тридцати и симпатичная женщина моложе его.
Такого Катя Некрасова раньше никогда не видела.
Темная-претемная аура мужчины в считаные секунды стала сияюще белоснежной…
Глава 4
В густых декабрьских утренних сумерках Адольф Гитлер вышел из обветшалого здания мужского общежития. Вжав голову в плечи, торопливо пробежал одну улицу, другую. И лишь тогда, убедившись, что никакой случайный свидетель не сможет увидеть его вблизи ночлежки, замедлил шаг.
Он поправил черную шляпу, распрямил спину. Засунув руки в карманы еще почти не заношенного темно-синего пальто, придирчиво осмотрел свое отражение в витрине, уже украшенной к Рождеству.
Между стопками бумаги и конвертов (в лавке торговали писчебумажными принадлежностями) отразился сосредоточенный бледный юноша с сурово поджатыми тонкими губами под щеткой пышных черных усов[18]. Вроде бы казалось, что юноша похож на студента. А может, даже на писателя или музыканта. Но уж никак не на нищего обитателя ночлежки, спящего на койке с худым, кишащим клопами матрасом.
«Общежитие сводит меня с ума, – мрачно подумал Адольф, поднимая воротник пальто. Шарф недавно украли, а зима только начинается… – Глупые разговоры, опустившиеся слабые люди. И я среди них. Страшно думать об этом. Хочется вырваться. Но как перевернуть эту жуткую страницу моей жизни?! Денег, нанять квартиру, нет[19]. Акварели мои продаются плохо. Почти никто их не покупает, как это ни обидно. А если я нанимаюсь как рабочий, то меня через день-другой выгоняют. Утверждают, будто не имею способностей к физическому труду! Что за вздор! Увы, увы, меня окружают лишь жалкие лгуны и завистники!»
Пытаясь согреться, Адольф ускорил шаг. От слабости кружилась голова. Узкая, чуть заметенная снежной крупкой полоска тротуара начинала раздваиваться, а потом разделилась на три части, стала расползаться множеством тротуарных ручейков.
Прислонившись к стене, Гитлер вытер аккуратным, чисто выстиранным платком выступившую на лбу испарину. И попытался припомнить, когда он в последний раз ел горячую пищу. Не обычную черствую краюху хлеба, запиваемую бутылкой молока, а обжигающую тушеную капусту с ребрышками, или жареные колбаски, или какое-нибудь другое горячее блюдо.
И Адольф вспомнил. Но от воспоминаний этих стало еще горше.
Да, еда в ресторане была превосходной, сытной. От нее валил густой волшебный пар.
Сначала он ел клецки с ливером в прозрачном бульоне из костного мозга. Потом тушеную говядину с хреном. И много пирожных на десерт. О, о, о!!! Какие это были пирожные! Нежные, свежайшие, сладкие, тающие во рту, с заварным кремом… Затем господин, пригласивший пообедать, вдруг прекратил рассуждать о музыке и театре. Предложил, как это интуитивно предчувствовал весь вечер Гитлер, отправиться в гостиницу.
Можно ведь отказаться.
Конечно, можно! Да запросто!
Не будет же гадкий педераст скандалить прямо в ресторане?!
Но в толстых коротких волосатых пальцах мужчины появилась крупная ассигнация. И Адольф не устоял, пошел с ним, довольно улыбающимся от предвкушения…
Отвращение сменилось острым, как во время ласк Кубичека, удовольствием. Слова и мысли, ярко вспыхнув, сгорели дотла. Но только тогда, с приятелем, к расслабленному опустошению добавилась чуть горчащая от предчувствия утраты нежность; стремление запомнить сладкие мягкие губы и пылающую под ладонями жаркую сухую кожу. Полное же тело случайного любовника, после того как все было кончено, вызвало лишь еще большее омерзение. Адольфа затошнило от едкого запаха пота, и липкая влажная грязь, казалось, облепила его полностью, от макушки до кончиков пальцев на ногах.
Он долго плескался над умывальником. Отказавшись прийти к тому господину вновь, быстро выбежал из номера, чуть не расшибся на крутых ступенях узкой винтовой лестницы.
А крупную ассигнацию потратить не довелось. Той же ночью ее украли в общежитии…
– И вовсе мне не холодно. И совсем не грустно, – пробормотал Гитлер, стараясь унять бьющую тело дрожь. – Все очень-очень хорошо.
Обычно при взгляде на изысканную прекрасную Вену до слуха Адольфа доносилась едва различимая музыка барокко. Вычурная, кружащаяся, стремительная. Но теперь завывания ветра, скрип мерзнущих вдоль тротуара деревьев и ледяное дыхание зимы изменили привычную мелодию города. В припорошенных снегом улочках росла и ширилась величественная увертюра к опере «Золото Рейна» из оперной тетралогии «Кольцо нибелунга» Рихарда Вагнера.
Это сказка, но страшная и несчастливая. Это полет – но не вверх, а вниз. Грандиозное симфоническое полотно с быстро сменяющими друг друга картинами пронизывают яркие молнии надежды. Но то, что они высвечивают, не оставляет ни малейшего шанса на спасение.
Смесь ужаса и восхищения.
Хочется заткнуть уши и вместе с тем слушать эту музыку вечно.
Вагнер, Вагнер. Можно ли понять и разгадать его загадки, окруженные многочисленными хороводами лейтмотивов…
Тягучие тревожные мелодии утащили Адольфа на дно Рейна. Там находится клад, который стерегут дочери реки. Кто похитит золото и выкует из него кольцо – тот получит власть над миром. Для этого надо отречься от любви. И мужественно встретить свою гибель. Но перед тем как опустится карающий меч судьбы, будет все: вся власть, весь мир, все…
Незаметно в дивную гипнотическую вагнеровскую оперу стал вплетаться визгливый неприятный голос:
– С этим копьем связана легенда, согласно которой тот, кто объявит его своим и откроет его тайну, возьмет судьбу мира в свои руки для совершения добра и зла[20].
Адольф, взъерошив волосы, изумленно осмотрелся по сторонам.
Да это же сокровищница музея Хофбург, где находится золото ненавистных Габсбургов! Он уже был здесь прежде и видел эти стоящие за витринами малахитовые чаши и тяжелые мечи, отделанные драгоценными, яркими, как кровь, камнями. Только тогда в окне желтело солнце, а сейчас стекло задернуто белой шторой метели.
«Как меня сюда пропустили? – изумился он, неприязненно разглядывая стоящую перед служителем музея группу мужчин, судя по остреньким шляпам, тирольцев. – У меня же ни гроша в кармане, входной билет купить не на что. Наверное, смотритель пожалел, решил, что, если я в такую погоду не отогреюсь, непременно заболею, а может, даже и умру. Ничего не помню: ни как вошел, ни как разделся. А я ведь уже без пальто, и тяжелый номерок вот в кармане».
Тем временем музейный служитель продолжал:
– В Средние века некоторые германские императоры владели этим копьем и верили в легенду. Однако за последние пять столетий никто уже не испытывал доверия к этим сказкам, если не считать Наполеона, потребовавшего себе это копье после победы в битве под Аустерлицем. После разгрома наполеоновских войск наконечник копья был тайно вывезен из Нюрнберга и спрятан в Вене[21].
Ближайший к рассказчику толстячок изумленно взмахнул руками:
– Да он ржавый, посмотрите! Разве могло быть такое? Все, что касается Христа, – нетленно. Это не настоящее копье, не настоящий наконечник! Да так про любую вещь можно сказать, что она к Христу имела отношение. А потом в музее выставить и деньги грести.
– Иисус был и человеком тоже, – возразил, краснея, высокий молодой человек с острым кадыком. – Его в сердце кольнули. Это не обязательно ржавчина, это может быть кровь. Его кровь! Только подумайте, мы видим кровь самого Иисуса, копье, которое вонзили прямо в его сердце! – Он перекрестился и почтительно посмотрел на витрину.
Музейный служитель едва заметно пожал плечами и ровным голосом произнес:
– Прошу пройти в следующий зал, где мы увидим…
Группа послушно устремилась вслед за рассказчиком. А Адольф, неожиданно сильно волнуясь, приблизился к той самой, стоящей у стены, витрине.
Наконечник копья, лежавший на красной бархатной подушечке, казался невзрачным. Узкий, длинный, потемневшего металла, с кое-где заметными завитками ржавчины, был он в средней части, напоминавшей изгиб женской талии, покрыт серебром или золотом. А может, и тем, и другим – оттенок драгоценного металла казался желтее серебра и менее ярким, чем золото. Древко как таковое отсутствовало, хотя в нижней части наконечника и различались неровные щепочки. А еще в середине лезвия можно было рассмотреть обычный ржавый гвоздь. Над витриной с копьем крепилась белая, точь-в-точь как над другими экспонатами, табличка.
«Священное копье, эпоха Каролингов», – старательно прочитал Адольф. И слабо усмехнулся. Конечно, это фальшивка. Таким реликвиям не место в музее, где на них таращатся тирольцы, в глубине души мечтающие лишь о кружке янтарного хмельного пива. Если это настоящее копье, то находиться оно должно в церкви. Уж Христос бы об этом позаботился, ему это было бы совсем не трудно.
В самом деле: почему Христос не сделал так, чтобы наконечник оказался в церкви? Там хорошо. Горят свечи у фигурки Девы Марии, у распятия. Сквозь витражи льются потоки красного и синего света. А когда раздаются звуки органа, душа, очищаясь, воспаряет к небу, и всю службу сердце впитывает радость и покой…
В храме – Адольф сглотнул подступивший к горлу комок – хорошо. Но только хорош ли бог? Нет, пожалуй что, нехорош. Вся Библия – перечень кар за грехи, да и не за грехи, а так, для острастки, на будущее. А еще написано там: бог любит каждого человека, и добродетельного, и грешника. Но разве же это правда? Разве так происходит в жизни?
«Какие у меня грехи, господи? – думал Гитлер, разглядывая копье. – Исповедовался я всегда, причащался, постился. Не делал никому зла, старался даже в разуме преграду плохим намерениям воздвигнуть. За что же мне тогда все это? Голод, холод и вечное одиночество? Да разве же все это – любовь божия? Нет, нехорош ты, несправедлив. И копье это, право же, простая железка. Не твое это копье, господи».
– Конечно, не его. Это мое копье. Мое орудие. В моих руках. Поэтому и не в церкви. В церковь мне никак невозможно, вы же понимаете…
Вдруг оказавшийся у витрины господин выглядел необычайно элегантно. Хотя его черный фрак, белоснежная рубашка, галстук-бабочка под воротничком да еще и цилиндр, конечно же, уместнее смотрелись бы в опере.
– В оперу не хожу. – Господин сверкнул зелеными кошачьими глазами, отчего у Адольфа мурашки побежали по телу. – Не люблю, знаете ли. А копье и правда мое. Некоторые могут сказать: ах, вы лукавите, а как же центурион Гай Кассий[22]? Знаете, солнце в тот день палило немилосердно. Лонгин стоял ближе всех к Нему и от жары ничего не соображал. Центурион так и не понял, почему кольнул Его под сердце. А Он… Он, конечно же, решил: милосердие. По себе всякий судит. А мне на самом деле просто жарко стало. И, признаться, скучно. Так что зря вы заладили, что Он нехорош, недобр. Я-то Его не люблю. Но вот не сказал бы, что Он нехорош.
Адольф ошалело осмотрелся по сторонам. Зал был полон людей. Девушка с простоватым лицом смотрела на меч Карла Великого. И целая группа мужчин и женщин таращилась в витрину, где на красном бархате сияли атрибуты императорской власти – держава, скипетр, корона. Но никто не обращал ровным счетом никакого внимания на страшные речи зеленоглазого высокого незнакомца.
– А они нас не слышат. Они мне неинтересны. А вот вы… Мне кажется, мы договоримся. Я готов вам открыться. Но готовы ли вы выслушать? Если не готовы, идите же. Про меня говорят: искушаю. Помилуйте, при чем тут я, искушение в самой природе. Я всего лишь нужен тем, кто сам хочет поддаться искушению. Таким, как вы. Я прав?
«Любопытство сильнее страха», – пронеслось в голове у Адольфа, и он выдохнул:
– Можно и послушать вас. Может, вы и правы.
И снова никто из присутствовавших в зале людей даже головы не повернул в их сторону!
А господин – Черт, Дьявол, Сатана, Черный бог – говорил…
Да, все сложно. И трудности, и лишения, и голод. Многие немцы на своей шкуре знают, что это такое. А почему? Почему они страдают? А очень просто. Потому что к этой нации присосались паразиты. Много жадных паразитов. Они везде. Владеют лучшими магазинами, пишут статьи в журналах, а еще придумали вреднейшую коммунистическую теорию. Впрочем, что хорошего могли придумать евреи?
«Богоизбранный народ не любит. Оно и понятно», – Адольф с тоской осмотрелся по сторонам. Никак не верилось, что люди в зале не слышат их беседы. И все-таки было очень, очень страшно от всего происходящего.
Господин широко улыбнулся и, приподняв свою легкую тросточку, назидательно изрек:
– Богоизбранный?! Как бы не так. Что этот народ сделал с Ним? Паразиты, натуральным образом, мешают и препятствуют нормальному развитию. Вы это сами со временем поймете, конечно же. А сейчас можете спорить со мной. Есть у вас, как мне представляется, именно такое желание. Давайте, спорьте же!
Гитлер собирался рассказать про своего приятеля, славного еврейского мальчика, с которым он играл в школе на переменах. А потом вдруг вспомнил, что отец мальчика был владельцем шикарного ювелирного магазина.
А голос незнакомца все пьянил, кружил голову. Чаровал, как оперы Вагнера.
Будет все. Власть, любовь, деньги, восторг. Все узнают имя Адольфа Гитлера. Никогда не забудут, запомнят крепко и навечно. Успех, великие дела. Для того чтобы это получить, требуется самая малость…
Как Адольф хохотал, когда увидел бумагу, которую ему протянул незнакомец!
«Я, Адольф Гитлер, передаю свою душу Дьяволу». И число с подписью! Ну точно как на тех бумагах, которые приходилось подписывать, чтобы получить жалкие гроши, заработанные на стройке.
Это просто безумие.
От голода, оказывается, можно сойти с ума, и бредить, и разговаривать с собой.
– Документик-то подпишите! – Галлюцинация весело подмигнула и, тоненько хихикнув, протянула ручку с золотым пером. – У нас там все строго, без подписи недействительно.
Ощущение металла ручки, гладкого холодка, сжимаемого пальцами, было таким натуральным.
«А. Гитлер», – вывел Адольф на глянцевой бумаге светло-фиолетовыми чернилами.
– Вот и славно!
Галлюцинация исчезала постепенно. Таяла, как льдинка на теплой ладошке, становилась все тоньше и прозрачнее.
Адольф протер глаза и облегченно вздохнул. Привидится же такое! И как хорошо, что теперь все в порядке, голова даже не кружится. Надо скорее покинуть этот большой прохладный зал с малоинтересной фальшивой железкой на бархатной подушечке и отправиться в общежитие. Там, должно быть, уже можно получить нехитрый обед – кусок всегда черствого, чуть отдающего плесенью хлеба и стакан вкусного молока.
Одевшись, Адольф вышел из музея. Поднял воротник пальто, в очередной раз поминая недобрым словом вора, польстившегося на теплый шарф. Невольно отмечая, что тротуар уже покрылся хотя и тонюсеньким, но сплошным слоем снега, заторопился к ненавистной ночлежке. И…
Черный кожаный кошелек, лежавший на белоснежной перине первого снега, не заметить было невозможно. Никаких следов рядом с туго набитым мешочком не наблюдалось вовсе.
Первой реакцией Адольфа стал испуг. Но потом он решил, что, должно быть, владелец обронил кошелек давно, а затем началась метель, вот и следов никаких нет.
Кошелек приятно звенел и был таким тяжелым! Через пару часов Адольф, захмелевший от горячей еды и пива, уже ничего не помнил ни о своих галлюцинациях, ни о копье Лонгина.
Но потом, позднее, воспоминания все же возвращались.
Когда он прочитал первую брошюру про антисемитизм. И ему показалось, что автор просто украл его собственные мысли.
Когда быстро стал во главе партии, которой руководили другие. Не сомневаясь, что так и должно быть, не испытывая ни малейшего удивления.
Когда слышал восторженные выкрики толпы. Да, конечно, это правильная политика и заслуженный успех!
Но все же вся эта история с копьем, незнакомцем, нелепым договором – плод воображения, не более того.
Какая власть? Смешно! Процент, полученный партией на выборах, не позволяет даже диктовать свои условия, не то что контролировать ситуацию полностью…
… – Фюрер, вот снимки с последнего митинга. – Гофман положил перед Гитлером пачку фотографий. – Есть удачные, если вам понравится, можно взять для листовки на муниципальные выборы. А еще… – фотограф извлек из нагрудного кармана темно-серого кителя розовый конвертик, – малышка Ева просила вам передать.
Он просмотрел снимки. Отобрал одну, действительно очень удачную фотографию для листовки. И, дождавшись, пока Гофман скроется за дверью, с наслаждением разодрал плотный конверт на мельчайшие клочки.
В разгар кампании писать любовные письма! Правду говорит Борман: Ева – тупая корова. Вроде тоже женщина, тоже милая. Но… но она не Гели. И никогда ею не станет, это уже понятно.
Гели была единственной девушкой, которая сумела разжечь жаркий костер мучительного вожделения и нежной любви в его сердце. Других таких нет, нет…
Вздохнув, Гитлер подумал о том, что очень хочет в Мюнхен, в свою квартиру, где самым любимым уголком всегда будет комната Гели. С той кроватью, на которой он ее любил. С теми платьями, которые он ей дарил. Стены комнаты увешаны акварелями, и каждый мазок дышит любовью и немного предчувствием боли. А в центре, на большом мольберте, стоит портрет нежно улыбающейся Гели в синем атласном платье. Тогда его девочка, возможно, еще была влюблена и счастлива. И не думала о том, чтобы нажать на спусковой крючок…
В общем и целом знакомый эксперт искренне пытался помочь. Полночи провел за компьютером, чтобы с утра пораньше можно было просмотреть предварительный вариант экспертизы. Пусть еще без данных гистологии, без ответов на вопросы о содержании в крови алкоголя и ядов. Но все же примерная картина произошедшего с Костенко должна уже вырисовываться.
Вот – следователь Седов посмотрел в монитор и вздохнул – добрых четыре листа убористого текста. И что? Казалось бы, русским языком спрашивал: могли ли имеющиеся телесные повреждения быть получены при падении с высоты собственного роста? имеются ли на трупе повреждения, характерные при самообороне? каким предметом могли быть причинены имеющиеся повреждения?
Поделиться книгой: