Володя слушал о том, что предположительно скрывшийся из квартиры Костенко человек находится в гостинице «Багдад»; является гражданином Германии; забронировал номер на имя Ганса Вассермана, а потом, при заселении, предъявил и паспорт. Слушал – и испытывал огромное желание материться. Если бы не Сатыков – выдал бы уже трехэтажную конструкцию. Но хмыревидный сосед каждый почти невинный матюг сопровождает нудной лекцией о вежливости процессуального лица. И проще наступить на горло собственной нецензурной песне, чем выслушивать его нравоучения.

– Что с ним делать? – в завершение доклада поинтересовался оперативник.

Седов задумался.

Гражданин Германии – значит, русским языком, скорее всего, не владеет в той степени, чтобы отказаться от услуг переводчика. Придется обеспечить и переводчика, и адвоката. И беседовать – а время уже даже сейчас давно не рабочее. К тому же план допроса тоже четко составить нельзя – результаты экспертиз еще не готовы, даже по телефону у экспертов выяснить ничего не получится, рано.

Но…

Но, но, но.

С места происшествия человек – этот самый Ганс Вассерман – скрылся.

А если причастен? Вдруг у него есть сообщники? А ну как удерет?

– Вези, – со вздохом распорядился Седов, – в жизни всегда есть место подвигу.

– Чик-чик-чик, – возмутилась Амнистия из своей клетки, стоящей на подоконнике. – Амнистия – хорошая девочка.

– Слушай, чего она орет? – Сатыков оторвался от монитора. – Днем звонко чирикает, по вечерам шипит, как змеюка?

Седов повернулся к тумбочке, исследовал запасы кофе в синей жестяной банке. Выходило, что сегодняшней ночью еще можно все: пить горький напиток, не спать, чувствовать прилив бодрости…

– Баиньки Амнистия хочет. При свете ей сложно. Вот и шипит.

– Так, может, – сосед по кабинету оживился, – ты ее домой заберешь? Мы же работаем допоздна, а птичке покой нужен!

– А может, ты портрет свой домой заберешь? – Володя притворно нахмурился. Сурово и решительно, почти как ВВП. – Повесил тут на всю стену – что ж ты, милая, смотришь искоса. У меня все мысли в голове от этого взора парализуются.

– Было бы чему парализоваться, – обиженно заметил сосед, демонстративно отворачиваясь к монитору. – Я вообще не понимаю, как ты работаешь в таких условиях! Этот попугай! Этот череп! И эти твои девицы, Инга, Лика… Интересно, что бы законная жена Людмила на этот счет сказала?!

Про девиц и Людку он зря сказал.

После этой фразы Седову сильно захотелось вмазать по упитанной физиономии Сатыкова. И он решил себе в этом удовольствии не отказывать.

Чувства оказались взаимными. Сосед, получив по шее, резво выскочил из-за стола и замахал кулаками.

Открывшуюся дверь кабинета, ботинки, а потом и рыжую шевелюру немца Седов изучал из положения лежа, пытаясь спихнуть с себя жирное тело любителя портретов ВВП…

* * *

Ганс с ужасом смотрел, как двое мужчин избивают друг друга, и ему казалось, что он сходит с ума. Что подобные вещи – кулаками направо-налево махать – в Москве являются нормой. И от этого становится очень страшно и тревожно. Хочется съежиться, сжаться, превратиться в свою собственную тень – только бы шумные агрессивные русские прекратили чего-то от него постоянно хотеть. А еще лучше, конечно, было бы оказаться в самом замечательном месте на всем белом свете, в родном Потсдаме.

Потсдам, Потсдам… И личный, персональный, самый любимый уголок этого города…

При мысли о доме Ганс аж всхлипнул. Но как же он прекрасен! Там так спокойно, уютно, предсказуемо. Там такой порядок!

Голландский квартал, старушка Миттельштрассе, шеренга зданий из красного кирпича с белыми ставнями, мощенная серым булыжником улица. Вид на желтые башни-ворота Nauner Tor из окна своей квартиры. Распорядок дня прост и понятен. Велосипед – работа – дом. Так будет всегда, и эта предсказуемость называется счастьем. Некоторые недоумки говорят с пренебрежением: бюргерское счастье. Недоумки! При чем тут характеристики того, кто испытывает это чувство? Счастье – это просто счастье, целое счастье…

На выходных можно себе позволить кружку пива и две белые сардельки с горчицей в гаштете возле парка Сан-Суси. Полюбоваться золотыми колоннами Чайного домика или бесцельно, просто так, побродить по бесконечным залам Нового дворца.

О! Все, что угодно, можно отдать за то, чтобы теперь оказаться рядом со своим старым кирпичным домом или пройтись по тенистой, заросшей высоченными буками аллее Цицилиенхофа…

– Я – ваш переводчик. Меня зовут Рита, – сказала женщина, которая ждала возле здания, а потом тоже поднялась в этот ужасный кабинет, где полицейские бьют друг друга по физиономиям. – С минуты на минуту сюда должен приехать адвокат. Вот этот человек, – Рита кивнула на тяжело дышащего мужчину с покрасневшим полным лицом, – следователь Седов. Он хочет с вами поговорить по поводу того, что произошло в квартире Юрия Костенко.

– Конечно, – покорно кивнул Ганс, опускаясь на хлипкий стул возле стола следователя. – Я сам хотел идти в полицию. Но мне требовалось время для того, чтобы прийти в себя. Я очень сильно испугался…

…Он всегда опасался русских. Не любил их. Отец долго объяснял про историческую ошибку немцев, позволивших разрастись раковой опухоли фашизма. И про личную трагедию семьи. Дед, Фридрих Вассерман, служил в СС, входил в личную охрану фюрера. Его лицо даже мелькает в кадрах известного фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли», посвященного съезду национал-социалистической партии. Нюрнберг, 1934 год. Камера снимает сверху: по чернильной мгле плывут сотни огоньков. Потом крупный план: дед, молодой, одухотворенный, несет факел. И на почти мальчишеском лице, освещенном отблесками огня, отражается такое же экстатическое блаженство, как и у всех участников ночного митинга. Нацисты любили устраивать факельные шествия. Ночная темнота, окутывавшая многочисленные колонны, обещала ярчайший рассвет. И мощь, неотвратимость, стремительность зарождающейся силы, которой предстояло залить кровью всю Европу…

Впрочем, тогда о крови, наверное, немцы не думали. Им казалось, что они просто реализуют свое законное право на хорошую, сытую жизнь. И цена не играла никакой роли. Почему? Сегодня понять это сложно. Гипноз, массовый психоз, паранойя? Отчаяние, тот самый угол, из которого загнанный зверь рвется вперед, ловко орудуя зубами? Старенький дед, вспоминая те события, от стыда то и дело ронял слезу. Особенно угнетала Фридриха мысль о том, что он, еще до начала войны, закрыл фюрера своим плечом от шальной пули фанатика. А если бы не закрыл?… Юридически деда никто ни в чем не обвинял, в нацистской иерархии чинов он стоял слишком низко для участия в громких процессах. Но дед сам себе вынес приговор, так и не простил собственных заблуждений до конца дней своих. Укоры совести выдолбили в его душе незаживающую, постоянно кровоточащую рану…

Чувство вины в семье культивировали, пестовали, холили и лелеяли. Отчисления на нужды благотворительных еврейских, а потом, после начала перестройки, и российских организаций осуществлялись ежемесячно. А еще один день в неделю все Вассерманы общались только по-русски. За ошибки полагался штраф в пять марок или внеочередная стрижка газона.

Ганс пытался относиться к русским, как дед или как отец, – с покаянным уважением. Но только ничего у него не получалось.

– Украли, украли, – изумленно повторял герр Гольдсмит, вертя в руках пустой поднос и пустое блюдце для мелочи. – Украли всю редиску! И ведь я же написал мелом цену, всего 80 пфеннигов. Как так можно! Не понимаю, не могу понять!

Герр Гольдсмит жил в Русской деревне Александровке. Очень красивый квартал. Недалеко от центра, отгороженные от дороги старыми липами, расположились несколько домиков в русском стиле – деревянных, с резными ставнями. Говорят, домики срубили русские артисты, подаренные царем для потехи курфюрста. Теперь в этих отреставрированных комфортабельных домах обожали жить люди преклонного возраста. Еще бы, коттедж с большим участком, и к тому же в городе, рядом с магазинами, – о чем еще можно мечтать на пенсии! Герр Гольдсмит любил копаться в земле. Весной возле его дома на выставленном у ворот столике высились горки редиски и огурцов, летом – цветы, осенью – румяные яблоки. Хозяин довольно скрипел мелом по черной доске, выводя символическую цену. Ставил тарелку для мелочи и уходил назад к своим грядкам и теплицам. Вечером поднос с овощами пустел, зато тарелка была полна монеток и купюр, заботливо присыпанных пфеннигами. Только в тот день, когда Ганс зашел к приятелю отца, все оказалось совсем по-другому.

– Это русские украли, – расстроенно вздохнул герр Гольдсмит, продолжая вертеть в руках пустую тарелку. – Больше некому.

И, к сожалению, герр Гольдсмит был совершенно прав. Александровка упиралась в перекресток, за которым находилось унылое кирпичное замызганное здание. А в нем была русская школа. Через деревню туда водили детей из двух военных городков, располагавшихся за заборами с проволокой недалеко от парка Цицилиенхоф. И вот явно кто-то из мамаш этих детей утащил пучки крупной розовой редиски, пожалев заплатить пару марок. Немцы, как это ни банально, не воруют…

Любить русских у Ганса не получалось. В Потсдаме находилось слишком много частей ГСВГ[17] для того, чтобы солдаты, офицеры и их семьи могли незаметно раствориться в толпе коренных жителей.

Они были везде. На пляже озера в Цицилиенхофе. Смущались наготы немецких семей, загоравших без купальников и плавок. И не смущались пить водку с пивом, играть в карты и включать на полную громкость магнитофон с дурацкими песнями.

Еще очень противно было наблюдать за русскими в магазинах. У них существовали какие-то странные предпочтения, непонятная страсть к тому или иному товару. Красные и бежевые плюшевые накидки на кресла или перламутровые светильники в виде фигурок птиц и животных. Русские заранее узнавали, когда в магазины должны привезти эти товары, организовывали дичайшие ночные дежурства, очереди. А потом сметали все, оставались лишь пустые прилавки, как после нашествия саранчи.

Еще они напивались, ругались, вели себя слишком фамильярно, не здоровались с продавцами в магазинах…

– К культурным традициям, к особенностям любого народа надо относиться с уважением, – отвечал отец на недоуменные вопросы Ганса. – Надеюсь, ты это понимаешь?

Он согласно кивал: спорить с папой неприлично, это же отец! Но в глубине души был уверен: речь идет не о культурных традициях, а о полном их отсутствии.

Но то, чего не удалось отцу и деду – заставить Ганса почувствовать горечь раскаяния за историю, – смогла сделать Марта.

Марта, милая. Любимая до каждой веснушки на ровном носике.

Она была совершенна. Светловолосая, с большими голубыми глазами, стройная и спортивная – и вместе с тем прекрасная хозяйка, экономная, умеющая создавать в доме уют, но без вычурной роскоши.

Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Ганс оформил кредит на покупку небольшого коттеджа. Выбрал просторный минивэн – чтобы было удобно ездить с детишками, которые, конечно же, скоро появятся, на пикники.

Потом, при знакомстве с родственниками будущей супруги, выяснилось, что в жилах Марты течет и семитская кровь. Гансу это было совершенно безразлично. Но не Марте, узнавшей, чем во время войны занимался его дед. Внук нациста в качестве мужа – для нее это было табу.

Как она плакала, выгоняя Ганса…

Господи, господи, какие глаза у нее были тогда. В них все читалось, как в открытой книге. Дом, уют, сын и дочка, размеренная семейная жизнь. Ей этого так хотелось… «Мы созданы друг для друга. Мы должны делать хороших детей, милый, – говорила она всегда после занятий любовью. – Ты подходишь мне идеально. Только рядом с тобой я чувствую, что я есть. Две половинки одного целого – это не выдумки. У нас будут потрясающие дети». Расставание, мучительное, как затяжная болезнь, далось ей очень трудно.

У Ганса сердце разрывалось, когда он вдруг замечал Марту возле своего дома или у их любимого фонтана в центре Торговки, главной улицы Потсдама.

– Ты только меня не трогай, милый. Твоих рук мне не вынести. Я просто посмотрю на тебя, можно? Не могу тебя сразу оставить. Это слишком больно, – шептала она. Старалась уйти, не приближаться. И все-таки не выдерживала, касалась его губ солеными губами. Потом убегала.

Ганс вспоминал ее заплаканные глаза и понимал: ему легче. Боль ударила его так крепко, так сильно, что потом… тут же пропала, стала приглушенной. И все чувства тоже пропали, стали смутными и неявными. Как пробегающие по стене тени от фар ночного автомобиля.

Вина.

Крест исторической ошибки.

Все точно, правы были дед и отец. Вот оно – платить и не расплатиться.

Навсегда.

… – Юрий Костенко собирался написать книгу о последних днях Гитлера. Мой дед был офицером СС. У него остался большой архив, записи, фотографии, даже документы. Костенко попросил меня приехать в Москву, и я согласился. Хотя мне очень не хотелось. Но, понимаете, меня так воспитали. В нашей семье относились к русским с уважением, и поэтому я не мог отказать Костенко в его просьбе. Хотя и не знал его лично, – рассказывал Ганс, стараясь говорить как можно медленнее. Переводчица попалась не очень профессиональная и все время просила не спешить. – Я приехал в отель «Багдад», оставил там вещи и отправился к Костенко. Мы успели только поздороваться. Потом в квартиру ворвались мужчины. Они повалили меня на пол, стали ощупывать карманы. Кажется, эти люди – грабители. Я видел, как Юрий упал. И, кажется, сам потерял сознание. Память и рассудок отключились. Просто отключились. Я совершенно не помню, как убегал из квартиры, как добирался до гостиницы. Видимо, брал такси, потому что даже не знаю, возле какой станции метро находится «Багдад». Пришел в себя уже в отеле…

– Вы говорили кому-нибудь о том, что собираетесь к Костенко? Вы видели прежде тех мужчин, которые вас обыскивали? Вы сможете их опознать?

Вопросы следователь задавал разные, но Ганс все время отрицательно качал головой. Внести ясность по этим моментам он действительно не мог. А по другим – не хотел…

* * *

Ну и дела. Следователь не в форме, одет в светло-серый кашемировый свитер и черные джинсы. А аура у него форменная, темно-синяя, спокойная. Мужик настроен все делать по правилам. Не будет наводящих вопросов, превышения разрешенного времени допроса и прочих процессуальных неточностей. Он дотошный, как все следователи, но не подлый. Дело даже не в том, что полученные при нарушении УПК доказательства будут признаны судом недействительными. Просто темно-синий цвет энергии для этой профессии – скорее исключение из правил.

А вот клиент…

Адвокат Катя Некрасова посмотрела на Ганса Вассермана, старательно дававшего показания, и нахмурилась. Клиент находится в оранжево-красном беспокойном тумане. И этот туман – не просто реакция на стресс, это страх. Говорить о нем Ганс отказался. Перед допросом следователь Седов предоставил возможность коротко обсудить ситуацию наедине с клиентом, однако Ганс предпочел оставить свою тайну при себе. Более того, облако его энергии в тот момент стало ярче. Паника. Ужас.

Откровенности в этом случае ждать не стоит. Что ж, клиент всегда прав. Даже в своем стремлении лукавить. Это совершенно не оригинальное желание. Преступники очень часто предпочитают врать. Всем подряд: адвокату, следователю, судьям. В этом случае у адвокатов принято не добиваться искренности, а придерживаться выбранной клиентом модели поведения. Он имеет право на защиту, и если предпочитает отрицать вину – это его выбор.

«Не нравится мне этот Ганс, – подумала Катя, разглядывая в оконном стекле свою прическу. Не прическа – взрыв на макаронной фабрике. Короткие вьющиеся светлые волосы после ванны торчат в разные стороны. – Еще бы не выглядеть, как чучело, – из джакузи достали. Но все-таки как же кстати мне позвонили! Работа – это именно то, что мне больше всего требовалось на ночь глядя. Алекс, оказывается, заноза. Придется вытаскивать. Будет больно…»

…Сначала она думала: все видят разноцветные облачка, сплошные или прерывистые линии, обводящие фигуры человека. «Ты фантазерка», – смеялась мама, и желтое покрывало, укутывавшее ее тело, становилось ярче. А девочки со двора обижались. Думали, что Катя так дразнится.

А потом она – всего в семь лет – поняла: правду на эту тему говорить не стоит. Никого правда не интересует. От нее всем только хуже.

– Я вижу облачка. Они разных цветов. Желтые бывают и розовые, папа – синий, – важно говорила Катя. Она уже такая взрослая: собирается в первый класс, и мама привела ее в поликлинику. А тут тетя в очках, спрашивает и слушает так внимательно. – А вы, вы – красная, бордовая, почти коричневая. Нет! Я пошутила. Это такая шутка! Я придумала эти тучки, их нет на самом деле.

Тем временем окраска тетенькиного облака поменялась уже до грозовой, фиолетово-темной. И сразу же Катя отчетливо поняла: женщина думает о том, что хорошо было бы отправить сидящую перед ней светловолосую девочку с красным бантом не в школу, а… в больницу.

Катя видела какое-то помещение, где белые стены, люди в белых халатах.

Острые запахи лекарств, мочи, тушеной капусты. Шприц, боль, крики, нет, нет!!!

НЕТ!

Природа своего видения была ей совершенно непонятна. Но она четко осознала одно: говорить про это никому нельзя, ни в коем случае. Люди не видят того, что видит она, не знают того, что она понимает в доли секунды. Отличаться опасно. Но если отличаешься, проще молчать. Проще, спокойнее.

Контролировать свои способности у нее практически не получалось. Видения возникали сами по себе. Хотелось Кате узнать, вызовут ее к доске или нет – а добраться до мыслей учительницы при всем желании невозможно. Понятно лишь только, в каком учительница настроении. Если контур тела очерчен светло-розовым или бледно-голубым – значит, спокойна. Эмоциональное напряжение всегда меняет цвет энергии, появляются насыщенные цвета, темные.

В общем, все получалось очень-очень странно.

Если хочется – то не видится.

Но вдруг внезапно – как озарение. И ведь никакого намека на стресс, весна, воскресная прогулка по Москве.

– Здесь я тоже буду учиться. Когда вырасту, – уверенно сказала она отцу.

Тот, заинтересовавшись, подошел поближе к зданию, прочитал вывеску.

– Юридический факультет Московского государственного университета. Хм, а ты уверена, что тебе это интересно?

Катя пожала плечами. Ей неинтересно. Она даже не знает, что это за юридический факультет такой. Просто она увидела вдруг себя в длинном коридоре, с учебниками и конспектами под мышкой. А еще промелькнули такие кадры: доска большая, с расписанием, и возле него задержится красивый высокий мальчик с длинными ресницами и ямочками на щеках…

Она забыла подробности той вдруг вспыхнувшей в сознании картины. Но через несколько лет все так и случилось. Успешная сдача экзаменов, расписание первых лекций. Когда надоедает слушать преподавателя, можно полюбоваться соседом. Лешкин ровный профиль, пушистые ресницы. Ямочек на щеках, правда, нет. Но сердце все равно радуется, предвкушая счастье.

Все будет.

И все будет хорошо. Красивый мальчик, и самая лучшая, благородная профессия, и еще множество воздушных замков.

Адвокат. Защитник. Робин Гуд с кодексами под мышкой. Ага, как же, как же.

Пламенные речи Кони и Плевако, великолепные судебные очерки Чехова и Достоевского. Поверила, купилась…

А литература ведь портит людей. Она описывает придуманные миры как реальные, и в них просто поверить, но реальнее от этого фантазия не становится. Вымысел прекрасен. Кирпич прозы жизни больно лупит по темечку. Ой больно…

Кирпич звали Анатолием Васиным. За два года он расправился с тремя женами, у всех имелись квартирки, которые Васин переоформил на себя. Особенно мучительной была смерть последней жены Васина, Леры. Он вывез девушку за город, сделал шашлык, предложил позагорать. А потом стал душить жену колготками. Они порвались – тогда Лере было нанесено более десяти ударов ножом. Васин колол супругу, как барана, бил в шею, грудную клетку. Лера уже не кричала, но еще жила. Тогда, устав, Васин решил облить тело жены бензином и поджечь… Его прозвали Синей Бородой. И отказались защищать все адвокаты из районной конторы.

– Давай, Катя, набирайся опыта, – сказал начальник. И, видя ее побледневшее лицо, попытался утешить: – Это наша работа. Думай, что ты врач. Врач же не может отказаться лечить преступника. А адвокат не может отказаться защищать. Вот такая профессия. Не ты придумала, что у каждого имеется право на защиту. В общем, есть такие правила, хорошие, плохие ли, но все мы по ним живем. Так что знакомься с делом Синей Бороды, попытайся найти слабые места в доказательной базе. И не терзайся угрызениями совести, не тот случай.

Что-то было не так в этих рассуждениях о тождестве врачей и адвокатов. У врачей на руках – только эпикриз болезни, они часто и не знают, что с того света подонка вытаскивают. Адвокатам известно про каждую рану, и про вырезанные органы, и про ветки, засунутые в рот, брюшную полость или заднепроходное отверстие.

А еще что-то было не так с самим Васиным. Его физиономия опровергала теорию Ломброзо, никаких развитых надбровных дуг и маленьких глазок. Херувимы так не выглядят, как Синяя Борода. Честнейшее лицо, большие глаза, обаятельная улыбка. Ну вылитый мальчик, запутавшийся, несчастный.

Он прекрасно играл эту роль. Он выстроил изумительную версию, приплел липовых сообщников, изобразил раскаяние.

«Васин сам выпутался, я тут ни при чем, – оправдывалась Катя, когда клиенту переквалифицировали статью и он получил срок, который дают за воровство, а не за убийство даже одного человека. Подонок же отправил на тот свет трех женщин… – Я практически его не защищала, не заявляла ходатайств, моя речь была формальной».

Зачем она врала самой себе?

Чтобы стало легче. Чтобы забыть, как менялись, с гневных на более спокойные, облачка судей после ее выступления. Чтобы не думать о родственниках несчастных жен Васина, которые потеряли своих девочек. И не получили взамен даже хилой моральной компенсации в виде соответствующего наказания для убийцы.

Через несколько лет Катя уже не понимала, что хуже: ужас после того самого первого дела Синей Бороды или равнодушная холодная отстраненность.

Адвокатура благородна теоретически.

Практически она помогает, как правило, виновному человеку получить минимальное наказание или избежать его вовсе.

Христианская и даже просто бытовая мораль подразумевает: за плохие дела надлежит понести наказание.