Пацаны скоцали, что прокололись, сразу потеряли гонор. Один Клещ улыбался: его кинул вор — будет чем похвастать перед корешами.
— Мы же не знали… ты не предупредил…
— Не знали! — передразнил Чичерин. — Ко мне всякая шлоебень не ходит!
Тут он, конечно, загнул. Кого только в этой хате не бывает, особенно, когда хозяин сидит без денег.
— Ты начал, Куцый? — напал он на полового разбойника, поднимающегося с пола.
— Он свое получил, — сказал я и закрыл нож.
— Ух ты! — уставился на выкидыш Чичерин. — Ну-ка, светани!
Я еще раз с двойным щелчком выкинул лезвие.
— С зоны, — то ли спросил, то ли подтвердил он.
— Откуда ж еще?!
— Дай секану, — попросил Чичерин.
— Дарю, — сказал я, отдавая ему нож.
— Ты чо, братан, такую вещь!.. — возвращает мне нож, а у самого от желания владеть им глаза золотыми червонцами горят.
— Мы же с тобой однокрытники, — говорю я.
Семилетний мальчишка не обрадовался бы так щедро. А пацаны посмотрели на него без былого похуизма. Видать, так много им порожняка прогнал, что уже ничему не верили, а тут авторитет подтверждает, что сидел с Чичериным в одной камере в крытой.
— Ну, Барин, я теперь твой вечный должник! Что хочешь сделаю! — сообщил он и сразу поправился: — В пределах, конечно.
Куцый и Клещ что-то слышали обо мне, рассматривали с недоверием. Легендарная личность должна быть в годах и уж совсем не похожа на интеллигента. Ничего, встречают по одежке, провожают по кулакам. Провожали меня намного лучше, чем встретили. Чичерин с Клещом до калитки довели, где долго жали руку на прощанье. Первый, правда, больше внимания уделял ножу: откроет, закроет, так повернет, эдак. Чего там смотреть — дареному коню хуй не меряют!
Ира стояла чуть в стороне, ждала, когда распрощаемся. Ветер теребил подол платья, задувал под него, охлаждая пизденку, разгоряченную постельной баталией. Краснота вокруг правого глаза побурела, обещая вскорости посинеть. В машине села на заднее сидение и продержала рот закрытым.
Я выбрал дорогу, пролегающую мимо ее дома. Когда поравнялись с ним, Ира выскочила из машины и побежала к подъезду. Торопится подружке рассказать о необратимых изменениях во внешности. У меня сложилось впечатление, что бабам безразлично, как ты с ними обращаешься, лишь бы не однообразно, а еще лучше — позамысловатее, чтобы было чем похвастаться перед подружками. А то встретятся и обсмаковать нечего, разве что скуку. Да и не каждый день из-за них дерутся. То-то Галка позавидует!..
Маман встретила меня с зоны, как завшивевшего, даже прикоснуться боялась. После принятия ванны я был допущен к накрытому столы, чтобы в процессе потребления хавки выслушать наставления на путь истинный. По ее мнению я должен был избороздить на коленях все кабинеты университета и добиться восстановления; закончить его с красным дипломом; устроиться в какую-нибудь контору; упереться рогом и выбиться в людишки.
— …Твой папа так бы и сделал! — торжественно закончила она.
Милые родители, хуя не хотите ли?! Собирался я высказаться, но вспомнил, как поступал батя, когда жена доставала его. Посреди стола красовалась бутылка «Пшеничной». Я открыл ее, налил полный стакан, выпил залпом и налег на еду, как будто и не слышал кудахтанье по ту сторону стола. Судя по насупленному виду маман, проделал все правильно. Ел с завидным аппетитом, чем потешил ее. Насытившись, произнес твердо:
— Никакие университеты, никаких контор. Пусть дураки пашут.
Я не пальцем деланный и не поперек пизды рожденный, чтобы горбатиться на коммунистов.
— Твой папа всю жизнь работал, — не унималась маман.
Ты родня по пизде, вот и вкалывай везде, а я — по хую, посижу поохаю.
— Заткнись, дура! — бросил я самый надежный ее выключатель и ушел в свою комнату.
Там все было так же, как перед моим поступлением в университет. Нет, была попытка вернуться на несколько лет назад: на книжной полке стояли плюшевый медведь и резиновый утенок — мои детские игрушки. Домашний музей.
Упал я на кровать и задумался о жизни. Люди женятся, ебутся, а тут не во что обуться. Как у латыша — только хуй да душа. На зоне я закончил факультеты карманной и квартирной тяги, но практики не было. Дали мне адресок, по которому мои кулаки могут пригодиться. Ничего другого не оставалось делать. Ебнул литр самогона, наточил топор до звона и пошел сдаваться.
Открыл мне мужик немного за сорок при костюме и подобранном в тон галстуке. Звали его Блином. Промышлял картами, мазевый был катала, по всей стране работал. Ему нужен был телохранитель. Положил он десять процентов от навара и косую выдал подъемными. Я приоделся не хуже него, и нас иногда принимали за отца и сына. Колесили с ним полгода. Кулаками работать пришлось всего дважды. После первой разборки Блин повысил мне на пять процентов. Башлей у меня было — тратить не успевал. А баб переебал столько, что хватило бы до Москвы раком наставить.
Стиры были для Блина смыслом жизни, казалось, не расстается с ними и во сне. Если не с кем было перекинуться, играл со мной. Заодно научил многому: боковому ветру, перекидке, вздержке, коробочке, вольту, лесенке, зехеру, накладке и многому другому. Вскоре он начал подключать меня к игре, сперва мебелью, потом подпаском. Затем начал учить игре на характер, когда выигрываешь независимо от того, какие карты у тебя на руках. Тонкая наука, овладевшему ею надо давать профессора психологии. Я не успел опрофессориться, потому что Блина амбиция заела, захотел отомстить другому центровику.
Встретились на катране — трехкомнатной квартире в центре Ялты. Они играли в одной комнате, катранщик сидел в другой, носа не высовывал, а в третьей, проходной в первую, по разным углам — я и телохранитель центровика. Паренек был не шибко крепкий, я был уверен, что разберусь с ним легко. Катранщик выставил нам бутылку водки и закуску, но мы оба не притронулись. Часов через шесть в соседней комнате начали базар на стену мазать. Я дернулся на помощь — и увидел направленный на меня ствол. Сразу стало ясно, почему паренек был так спокоен. Блин предлагал мне пушку, но я отказался. На хуя попу наган, если он не хулиган?!
— Сиди, без нас разберутся, — посоветовал паренек.
Его палец на курке побелел от напряжения. Пришлось мне согласиться с ним. Сидел и слушал, как Блина штыбуют. На расправу он был жидковат. Центровик вышел из комнаты с улыбкой во все еблище, кивком позвал оруженосца. Я открыл бутылку катранщика, выпил, понимая, что наши дорожки с Блином расходятся. Выполз он из комнаты с рожей на пизду похожей и с порога погнал на меня. А хуй тебе на плечи за такие речи! Я добавил ему и свалил с катрана.
Было начало лета, самый сезон. Я снял хату и занялся любимым времяпровождением — еблей баб с видом на море и обратно. Их у меня сразу по несколько было. Ту ебу я в сраку, эта хуй сосет, кто из вас милее — хуй вас разберет! Немного поигрывал в карты. Оказалось, что мы и сами с хуями. По крайней мере, жил безбедно до конца сезона и кое-что привез в родной Жлобоград.
Маман увидела меня загоревшего, посвежевшего, окрепшего и забыла свои дурацкие советы. Она всю жизнь придерживалась тех же принципов, что и мы с батей, но у нее не хватало смелости признаться в этом, а уж претворить в жизнь — и подавно.
— Предлагали у нас путевки, а я отказалась. На следующий год обязательно возьму, — загорелась она, послушав мой рассказ о ялтинских пляжах. — Да, тебе несколько раз звонил какой-то… — она посмотрела на меня, вздохнула огорченно или радостно — не поймешь, — …мужчина. Имя у него странное: Вэка.
Вэка немного подрос и потяжелел. Первым делом померился со мной ростом.
— Не догнал тебя! — с веселым огорчением произнес он.
— Сколько волка не корми, а у слона хуй толще, — подъебнул я.
Мы обменялись ударами. Бич амбалу — по ебалу, амбал бичу — по ебачу. И здесь я оказался выше.
— Ну, ты молодец! — искренне произнес Вэка. — Слышал о твоих подвигах на малолетке, думал, привирают. Теперь верю!
— А у тебя как дела? — остановил я его, потому что не люблю похвалы в свой адрес: с них всегда начинают мошенники.
— Нормально живем: где картошки накопаем, где капустки пизданем! Вор ворует, остальные вкалывают. А ты чем занимаешься?
— Работать не хочем, сидим и хуй дрочим, — ответил я. — Катаю потихоньку. Если хочешь, присоединяйся.
— Не стоят у меня руки на это дело, — честно признался Вэка.
— Зато у меня стоят. Напару будем бороды подрезать.
Жлобоград — это, конечно, не Ялта, но и здесь имелись лохи, готовые поделиться с нами. Выигранного хватало и на кабаки, и на блядей. Постепенно ручеек обмелел, и мы с Вэкой решили поставить хату. Продулся нам один щенок, три косых висело у него на гриве. Он вместо башлей притащил ключ от теткиной квартиры.
Как-то днем, когда тетка была на работе, зашли мы в гости. Суетился я, как в первый раз на бабе, хватал все подряд. Зато Вэка работал с чувством, с толком, с расстановкой. Он до меня уже успел поставить пару хат. Упаковал он все ценное в два чемодана и сумку, и мы отвезли добычу к нему домой на попутке. Самое ходовое он в тот же день сплавил барыге. Остальное вернулось к хозяйке.
Мусора не дураки оказались. Видят, что хату не взламывали, дернули племянника, придавили — он и раскололся. У меня ничего не нашли, моих следов на хате не было и Вэка все брал на себя, но все равно мне всунули трешку. Кореш получил пятерик, племянник — два.
Я ехал по вечернему городу и смотрел на быдло, томящееся на остановках. Машина — это другое видение мира, другой образ жизни. В первую очередь это свобода. Когда едешь в натрамбованном скотовозе, скотом себя и ощущаешь. Поэтому коммунисты так мало машин выпускали и так усердно развивали общественный транспорт. Наступает капитализм — и тачек стало больше. Машиноряды в основном пополнились подержанными иномарками. Я подрезаю «бээмвуху», готовую рассыпаться на ходу, отрываюсь от нее. Старая развалина быстро догоняет меня, пытается обставить. Уху ели или так охуели?! Я начинаю гулять по дороге, не давая себя опередить. «Бээмвуха» дергается минут десять, а на перекрестке уходит вправо. Счастливого пути, пизда в ландышах!
И мне удача не помешает. Ехать мне всего-ничего — три дня лесом, а потом — рукой подать, и все по темному. С одной стороны на ночной дороге меньше машин и гаишников, с другой — встречные слепят, на какое-то время теряешь контроль над ситуацией, чего я очень не люблю. Наверное, поэтому и редко напиваюсь. Путь мой лежит к границе области, где посреди чистого поля стоит огороженная высоченным забором с колючей проволокой и вышками зона строгого режима. Делали на ней запчасти к грузовикам и картонные коробки черт знает для чего. Над рабочей зоной постоянно стояло облако черного дыма. Матушка, когда первый раз приехала на свиданку, решила, что у нас пожар. Я отдыхал на этой зоне дважды — считай, дом родной.
Добрался до нее около часа ночи. Машину оставил в лесополосе, последний километр одолел на полусогнутых. От красноперых всего можно ожидать. Конфискуют тачку, как средство побега, и будет на ней хозяин разъезжать.
Остановился метрах в ста от северной вышки, присел на бревно, словно специально брошенное там. А может, так оно и есть, кто-нибудь, несколько раз и подолгу поджидая здесь, позаботился о собственной жопе. Где-то вдалеке за забором гавкнула овчарка. Отрывисто, точно спрашивала: кто? Пугало на вышке заметило меня, поправило автомат. Очкует, салага. Хотя нет, салаги боятся договариваться с зеками, скорее, дембель. Сейчас он отхватит столько, сколько на воле за месяц зарабатывают. Вертухай посмотрел внутрь зоны и тихо свистнул. Потом перешел поближе ко мне и закурил, прикрывая сигарету руками так, чтобы видел я один.
Я подошел к забору, спросил:
— Кто там?
— Свои, Барин, — ответил Лужок, подручный вора Аскольда. Вор дороги на рабочую зону не знал.
— Лови, — сказал я и, крутанувшись, как метатель молота, отправил мазел через забор.
Услышал, что поймали на лету.
— Все тип-топ? — спросил на всякий случай.
— Порядок! — радостно ответил Лужок.
— Передай Аскольду, к вам идет кумовская сука по кличке Порог. Может передать маляву якобы от Седого.
— Понял, — сообщил Лужок. — А где Седой?
— На дальняке в крытой. А как у вас тут?
— Жизнь зекова — нас ебут, а нам некого, — ответил он.
Вертухай на вышке кашлянул дважды, давая понять, что пора завязывать базар.
— Ну, бывай! — попрощался Лужок, и за забором послушались торопливые шаги.
Я быстро пошагал к машине. Мало ли что может взбрести в голову вертухаю, а быть прокомпостированным собачьими зубами я не хочу. В тачке перевел дыхание и достал термос с чифирем. Он — первая вещь на зоне, особенно северной, и при побегах зимой. Спирт лучше греет, но размаривает. Хлебнул лишнего — и все похую становится, решаешь покемарить чуток. Погоня может найти тебя раньше, чем околеешь, а может и опоздать — не знаю, что хуже.
От зоны я поехал к ментовскому поселку. Дороги до него минут пятнадцать. Двухэтажные четырехквартирные дома выстроились вдоль трех улиц, выходящих на шоссе. Восточной стороной поселок примыкал через узкий лесок к городку Хуеплетово. В этом леске чаще всего и брали тех, кто объявлял себе амнистию. Каждый год случалось по два-три побега. Обычно брали в тот же день. Полутруп кидали на час-два в жилой зоне на видном месте, чтобы остальным неповадно было. Наглядный пример не слишком убеждал. За все время, пока я гостил здесь, только один побег можно назвать удачным. На лыжи встал бык-рогомет, настолько добросовестно вкалывавший, что даже пастухи считали его ебанутым. С виду был блаженный, червяку дорогу уступит, а тянул второй срок. Первый раз отметелил до полусмерти свою подружку, а во второй — грохнул жену. Порубал благоверную на куски и раскидал по всему городу. Правда, не всю. Мусора нашли в холодильнике филейную часть, а на печке стояла полная сковородка жареного мяса. Блаженный жаловался, что мусора всю кухню обрыгали. Тряхнули его на хи-хи — нормальный. Сожрал бы кого другого, вкатили бы пятнашку или вышак, а за жену дали чирик. При первой же возможности — пурга была лютая, провода пообрывало, света по всей зоне не было, — он и пошел менять судьбу. Побежал не в лес и не на станцию, как все, а на кладбище, где прихваченной с зоны лопатой вырыл среди могил схрон и прокантовался до тепла. Чем питался — догадайтесь сами. Хотел он уже дальше топать, но погорел из-за голода. Нет бы подождать темноты, а он решил днем сготовить отбивную. Какая-то бабулька увидела дым, идущий из-под земли, и подняла крик. К нам он не вернулся, отправили в крытую. В пересылке он подзаправился сокамерником. Успел схавать сердце и печень, остальное попкари, суки жадные, отобрали. Тогда его завернули на бойню. Рассказала мне об этом зоновская медсестра Валя, жена нашего геббельса. К ней я и ехал сейчас. Чем черт не шутит — вдруг опять на эту зону попаду?!
Я оставил машину около шоссе, до дома прогулялся пешком. Хотя в тихом поселке все-равно кто-нибудь услышит мои шаги и проследит, к кому пошел.
Она ждала меня за дверью, распахнув в тот момент, когда собирался постучать. Закрыв за мной, вцепилась в лацканы пиджака и обслюнявила подбородок и шею. Я поцеловал в губы и вытер слезы с ее похорошевшего от счастья лица. Это через нее связался со мной Аскольд, это она сообщила мне о Пороге.
— Кушать хочешь? — спросила шепотом.
Раньше она не умела и не любила готовить. Спутавшись со мной, перестроилась, почти каждый день таскала на зону судки с собственной стряпней. Иногда у нее получалось довольно вкусно. Но очень иногда.
— Нет, — так же шепотом ответил я. — Прилег бы, а то спина болит, насиделся за рулем.
— Какая у тебя машина?
— «Девятка», — ответил я, бесшумно следуя за ней.
— А мой «шестерку» берет, говорит, лучше.
— Он привык с шестерками дело иметь, — пошутил я.
В спальне тихо работал, тускло светя широкой и длинной шкалой, транзистор «ВЭФ». Валя показала мне на кровать, а сама пошла в комнату сына. Вскоре вернулась и прошептала:
— Спит. Набегался за день.
О ее сыне я знал больше, наверное, чем муж. Я закрыл ей рот поцелуем и повалил на кровать. Она помогла распрячь себя. Трусы между ног были мокрые, хоть выкручивай.
— Закрой мне рот, — как обычно попросила она, ерзая и не давая засунуть. — Сильней… сильней…
Я придавил рукой ее горячие, упругие губы. Они всосались в мою ладонь, а когда хуй раздвинул мокрые нижние и, как плугом борозду, пропахал ее пизду, заскребла зубами по шершавой коже и сдавленно застонала. Ее рука царапнула мне шею, вцепилась в волосы на затылке, сжимая и отпуская их. Кончила быстро, застонав, несмотря на мою руку, так громко, что должна была разбудить не только сына, но и соседей. Пизда почмокала, пульсируя, и обмякла, хуй теперь летал, как в бочке, когда-никогда касаясь стенок. Я задрал ей ноги повыше, чтобы он сильнее загибался и поглубже залетал. Но как ни тыкай, ни ворочай, хуй пизды всегда короче. Я никак не мог кончить, даже скучно стало. Над крестцом у меня выступила испарина — конец первого дыхания. Я вспомнил Иришку, ее личико, надроченные сиськи, тугое влагалище. Появилось второе дыхание, я поднапрягся, ускорил темп и — ура! — кончил. Медсестра почмокала пиздой во второй раз и оставила в покое мою руку и затылок. Я лежал на ней такой обессиленный, будто кинул десять палок. Хотелось отпиздить ее и уйти, но не было мочи поднять руку. Я бы закурил, но муж ее шмалил «приму», такую вонючую, что как вспомнил этот аромат, так сразу отшибло желание.
— Она красивая? — спросила Валя.
Вопрос застал меня врасплох. И не потому, что Валя догадалась об Ире — на это много ума не надо, а потому, что ни разу не пробивал свою подружку по канонам красоты. Мне нравилась — и этого было достаточно.
— Наверно, — неуверенно ответил я.
— Ты ее любишь, — как приговор произнесла медсестра.
Да? А может, действительно, люблю? Я вспомнил все случаи, когда считал, что влюблен. Самое большее меня хватало месяца на два. Разве что Танька Беззубая, но с ней была страсть.
— Больше не приезжай, — попросила Валя.
Уверен, что после моего ухода упадет на кровать и будет захлебываться слезами от ревности и обиды. Я стану еще желаннее и любимее, если это «еще» возможно.
— Подождешь, пока сяду? — пошутил я.
Она попробовала улыбнуться. Я попробовал не показать, насколько она стала некрасива. А ведь было когда-то: как увижу Валентину, сердце бьется о штанину.
— Где машину оставил? — спросила она в темной прихожей, провожая меня.
— На въезде в поселок.
— Все равно узнают. Есть тут у нас одна, не спится ей по ночам.
— Будут сложности?
— Нет, — улыбнулась медсестра. — Она свою сплетню расскажет, а я свою: что видела, как она мужика провожала. Ее ведь считают блядью, а меня… — она страстно припала к моим губам, быстро отпрянула и повторила: — Больше не приезжай.
Обратная дорога показалась короче и легче. Становилось все светлее и машин почти не было. Хочешь — едь по своей стороне, хочешь — по встречной, хочешь — посередине. Я ехал по всем трем по очереди и задорно напевал: «Посмотри-ка, теща-блядь, как выебуется зять!»
Поделиться книгой: