А ведь не зря мне припомнилась эта хуйня. Что там поделывает Иришкин? Уж не поделилась ли с мамашей сведениями обо мне? Под синяк она много чего наговорит. Вор в законе — это тоже принц, но не для каждой. А две дуры за ночь могут такое придумать, что сотня умных мужиков за год не расхлебает. На всякий случай я перед отъездом почистил квартиру, а одних Иркиных слов не хватит, чтобы закрыть меня. Поебут мозги и отпустят.
Домой пригреб к восьми утра. Шея болела так, будто всю ночь в хомуте ходил. Тренировка на сегодня отменялась, пусть толстушка без меня машет в парке обрубками.
Иришкин, свернувшись калачиком и подложив ладошку под левую щеку, спала одетая на застеленной кровати. Синяк был выставлен на всеобщее обозрение. За ночь он налился и заиграл яркими и сочными цветами. На тумбочке рядом с кроватью лежали солнцезащитные очки. Я попытался оценить Иру по общепринятым канонам красоты. Носик можно было бы иметь потоньше и поровнее, грудь поменьше, а попку пошире. Но исправь эти недостатки — и она потеряет половину очарования. Идеальная красота холодна. Нужен недостаток, щербинка, чтобы цепляло за душу, вызывало симпатию. Венера Милосская потому и считается эталоном красоты, что безрукая.
Я случайно зацепил стул, и Ира проснулась. Похлопав длинными ресницами, поправила зачем-то юбку и произнесла жалобно, будто просила милостыню:
— Где ты был?
— На блядках, — честно ответил я, раздеваясь.
— Не ругайся, — сказала она, не поверив мне. — Я его жду, а он шляется бог знает где…
Что б ты съела, чтобы не пиздела?! И тут меня осенило:
— Жрать хочу, приготовь что-нибудь.
— Сейчас, — встрепенулась она, слезая с кровати.
Юбка задралась, обнажив стройные ноги с круглыми коленками. Я решил, что жрать — не срать, можно подождать, и повалил Иру на спину. Два рывка — колготки с трусами слетели с нее. Моя рубашка и ее кофта не мешали мне ощущать телом ее тело, даже больше заводили. Я так стремительно ебал, что мозоли понатирал. На животе.
Отпав от Иришки, захотел есть, как будто неделю голодал. Она положила голову мне на грудь и сообщила:
— Зверем пахнешь. Сними, постираю.
— Сама снимай.
Она стащила, как гондон с хуя, с меня влажную от пота рубашку и пошла на кухню готовить завтрак. Я полежал немного и двинулся в ванную мыться и бриться. Когда вышел, на столе стояли две тарелки и сковородка жареной с мясом картошки. Видимо, с вечера приготовила, а теперь разогрела.
— Когда сессия заканчивается? — спросил я, садясь за стол.
— В конце июня, числа двадцать пятого.
— Досрочно можешь сдать?
— Могу. А зачем?
— Отдыхать поедем в Крым.
Она смогла не лопнуть от счастья. Отдышавшись, принялась раскладывать хавку по тарелкам: себе — немного картошки, а все остальное — мне. Кто ебет, тому и мясо.
Мы с Вэкой попали на разные зоны. Его была немного севернее, но тоже не красная, на обоих блатные правили бал. Не первая была пизда хую, поэтому сразу попал в струю. Я выходил на рабочую зону, но не вкалывал, отсыпался, потому что ночи напролет резался в карты. Без денег не оставался, а с ними и на зоне жить можно. И тренировался каждый день. Отрабатываю каты у цеха, а гайдамаки — косоглазые чучмеки — стояли в сторонке и смотрели. Вид спорта-то ихний, восточный. У них мастера моего класса в большом почете. Соответственно и ко мне относились, если просил письмецо на волю отправить. Правда, я не злоупотреблял их добротой.
С полгода я оттянул, когда случилось кое-что, сделавшее мою жизнь еще лучше. Я отсыпался за печью для закаливания рессор. Место теплое и в тот момент тихое, потому что печь простаивала. Разбудил меня шум работающей форсунки. Кто-то зажег следующую, третью… Они загудели, как самолет на взлете. Я полез из-за печки, чтобы перебраться в более спокойное место.
Трое зеков привязывали к ленте конвейера, похожего на танковую гусеницу, четвертого — еврея Шлему, а пятый разжигал форсунки. Жидовская морда была покрыта такими крупными каплями пота и слез, каких я сроду не видел. Из губастой пасти торчал ком стекловаты. На зоне не принято лезть в чужие дела. Спросили — ответил, нет — промолчал Чем меньше знаешь, тем дольше проживешь. Я нарушил эту заповедь, пожалев моржа.
— За что вы его? — спросил я Пегу, глуповатого амбала, гоп-стопника.
Он промычал что-то невразумительное. Я посмотрел на его кореша Филю, такого же бестолкового, но хитроватого. Он мне как-то продул солидную, по зековским меркам, сумму, и я отсрочил долг, разрешил по частям вернуть.
— Химку хуевую подсунул, — перевел он речь кореша, проверяя, надежно ли привязал левую ногу, и принялся за правую. — Пега язык заглотил, заточкой выковыривали.
Теперь понятно, почему он мычит. От плохой химки во время прихода язык может чуть ли не в желудок провалиться, из-за этого и дохнет большинство наркомов. Шлеме до выхода оставалась неделя. Жадность и сгубила фраера. Все выгадывает — в пизду нырнет, из жопы выглядывает. И сел из-за этого. Открыл он подпольный винзаводик, но не захотел делиться и отгреб срок да еще и строгача, хотя шел по первому разу. Это же как надо было судью попросить?! Теперь и на зоне пришло время расплачиваться. Шлема вертел головой, стараясь увидеть, что ждет его впереди. Кроме пламени там ничего не было. Даже если ленту запустят на самую быструю скорость, до противоположного конца доедет лишь кучка пепла. Шлема отворачивался, закрывал глаза, а на лице появлялась новая россыпь капель величиной с мелкую сливу. Он пытался что-то сказать, но из набитого стекловатой рта доносились еще менее вразумительные звуки, чем из Пегиного. И я пожалел курносого.
— Сожжете его, а кто мне долг вернет? Я же отстегнул ему на… — я замялся, будто не хотел говорить, что мне должен был подогнать Шлема.
— Это твои проблемы, братан, — сказал Филя, закончив привязывать правую ногу. — Бери с него, что хочешь, пока он не поехал на прогулку!
Шлема задергался энергичнее, всем своим видом показывая мне, как много заплатит, если спасу.
— Может, уступите его за химку? — предложил я.
Четверо палачей забыли о жертве.
— Сколько дашь?
— Каждому по полтора куба будет.
— Когда?
— Да прям сейчас.
Четверка переглянулась. Сжечь Шлему они и завтра успеют, никуда он нахуй не денется. Да и мокрухой вязаться не очень хотелось. Пега яростно задергал головой и замычал. Филя перевел его пламенную речь:
— Неси.
Я нырнул за печь, достал из нычки пузырек с темно-коричневой жидкостью. Хорошая была нычка, но больше ею не попользуешься, Филя найдет и будет регулярно проверять. Он посмотрел пузырек на свет, зачем-то понюхал пробку.
— А если и эта говно?
— Тогда я сам привяжу к ленте и Шлему, и того, кто мне ее проиграл, — пообещал я.
Они пошли колоться и не вернулись. Химка была что надо. Я сначала потушил форсунки, чтобы Шлема получше проникся свалившимся на него счастьем, а только потом отвязал его. Воняло от моржа, как от общественного жидовского сортира. Выплюнув стекловату, он прошепелявил картаво:
— Расплачусь, бля буду! Не пожалеешь!
Помнил он обещание, пока давал его. Не получил я ни химки, ни денег, а хуй через плечо вместо автомата и пизду в карман — по блату. Надоело мне играть с ним в обещанку, поймал Шлему на параше. Где сгреб, там и въеб. Деньги он все равно не отдал, но перекинул мне пассажира — вольнонаемного, который за плату таскал с воли, что закажешь.
Сперва я только для себя заказывал: водочка, чаек, колбаса… Вскоре подошел ко мне мужик, делавший классные шкатулки, и попросил:
— Нужен лак бесцветный. Две бутылки.
У него встало производство, нечего было продавать пастухам и вольнонаемным, которые неплохо наваривали на его шкатулках. Пассажир запросил за две бутылки нож-выкидыш. Я потребовал с мужика два. Второй оставил себе на память о начале совсем хорошей жизни.
Шлема оставил мне свой домашний адрес, пригласил в гости, как откинусь. Я заглянул и заодно сдал ему барахло, прихваченное в хате неподалеку. Он стал моим барыгой, наводчиком и банкиром. Обращался я с жидом, как они с русскими, — стриг и презирал. Ярые антисемиты получаются из тех, в ком есть еврейская кровь. Сильнее всех ненавидит жида другой жид. Меня и Шлему устраивали такие отношения. Вор я был фартовый, нажился он на мне неплохо. Торговаться, правда, любил, хотя знал, что прошу я в меру и цену не снижаю. И у меня голова не болела, когда вновь залетел. Шлема исправно подогревал меня моими деньгами в крытой и на зоне.
Сегодня он позвонил мне, забил стрелку. Судя по чрезмерной картавости, у него крупные неприятности. Наверное, опять его бог попутал. Фраер и в яслях на сук напорется.
В назначенное время я приехал в кооперативное кафе «Светлана», принадлежавшее Шлеме. Назвал так в честь дочки. У жидов два слабых места — жизнь и дети. Если бы не эти два ограничителя жадности, давно бы исчезли с лица земли. Когда я последний раз видел его дочку несколько лет назад, светлого в ней, кроме души и платьица, ничего не было. Обычная еврейская девочка, чистая, как мытая посуда, и умная, как целый том Талмуда. Имя ей дала мама — типичная хохлушка — крупная круглая румянощекая блондинка, спокойная, как сытый удав. Шебутной, худой и мелкий муж терялся где-то в районе складок ее широкой разноцветной юбки, поверх которой был белый фартук в красных петухах. Понимаю, что в ней нашел Шлема — объемность, стабильность и домашний уют, а что она нашла в нем, плюгавом, — для меня загадка. Впрочем, умный ищет дурака, честный ищет мудака, ебарь ищет целяка и т. д…
К кафе примыкала авторемонтная мастерская. Шлема машины не имел и водить не умел, но на зоне ему привили любовь к автозапчастям, особенно к рессорам. Я остановился возле двери, над которой на покрашенной в темно-серый цвет стене корявыми белыми буквами были написано «ШИНОМОНТАЖ».
Вышел мужичок лет пятидесяти в замызганной одежде и спросил:
— Что надо?
— Заднее правое по пизде пошло, спускает все время.
— В конторе оформи, — показал он на соседнюю дверь, над которой так же коряво намалевали «ДИРЕКЦИЯ».
— Обойдемся, — сказал я и протянул ему ключи и деньги, двойной тариф. — Закончишь, подгони к двери кафе, я у Шлемы буду.
Мужичок понял, что я не проверяющий, быстро засуетился возле моей тачки, а я пошел в кафе. Можно было и на дурняк отремонтировать машину, но я хорошо знал психологию таких мужичков. Теперь я для него первый человек, в отличии от мусора, который норовит у него из кармана вытащить. Придет этот мусор плести лапти на меня, а мужичок ничего толкового ему не скажет и сразу предупредит меня.
Шлема стоял у прилавка, что-то втолковывал бармену. Наверное, первый принцип торговли: не наебешь — не проживешь. Увидев меня, бросился навстречу, вытирая на ходу руки о полы пиджака. Ладони у него всегда были влажные, будто недавно мыл и не успели досохнуть.
— Здравствуй, Барин!
Здравствуй, здравствуй, хуй жидастый! Я пожал потную руку и вытер свою о его плечо, похлопав по нему. Шлема хотел похлопать в ответ, но при его росте делать это было не очень удобно, поэтому подхватил меня под руку и потащил в подсобку, показав на ходу бармену, чтобы принес выпить и закусить.
— Как живешь? — задал он традиционный вопрос, на который никто не отвечает правду, потому что слишком долго и скучно.
— Все так же: то рубашка короткая, а хуй длинный, то хуй короткий, а рубашка длинная.
Бармен принес бутылку армянского коньяка, два мясных салатика и два из свежих овощей. Шлема наполнил рюмки и произнес тост:
— За нас с вами и за хуй с ними!
— Согласен, — произнес я и опрокинул рюмку в рот.
Коньяк был, действительно, армянский. В прошлый раз Шлема угощал меня суррогатом, налитым в бутылку из-под настоящего. Догадываюсь, что он сам и производит этот суррогат на подпольном заводике. Значит, на этот раз дела у него совсем хуевые.
— Ну, выкладывай, — подтолкнул я.
— Рэкет наехал.
— Кто?
— Свои, блатные. Заправляет у них Деркач — не знаешь такого?
— Нет. Авторитет?
— Пацан, но, говорят, золотой.
— Отстегнул бы в общак — чего жлобишься?!
— Я бы с удовольствием, понемногу каждый месяц! — очень искренне заявил Шлема. — Но они требуют сразу все, разорить хотят!
— Сколько они хотят?
Вместо ответа на вопрос хитрый еврей предложил:
— Я готов по полштуке гринами взносить в общак каждый месяц…
Я начал прикидывать, сколько же с него запросил Деркач, если Шлема так легко расстается с такой суммой.
Он понял мои раздумья по-своему и накинул:
— Хорошо, семьсот… Ну, ладно, штуку!
Произнеся это, он скривился, будто получил хуй в жопу вместо укропу. Уверен, что и на две согласится. Это какими же бабками он сейчас ворочает?!
— Будешь мне отдавать, — сказал я.
Шлема поплямкал толстыми губищами, словно хотел пососать кончик длинного загнутого клюва, и родил:
— Грабишь ты меня, последнее забираешь… Ну, ладно, договорились, — быстро закончил он, зная, что я могу передумать, увеличить сумму, а торговаться со мной бестолку.
— С Деркачом я разберусь. Где его найти?
— Сейчас придут, — он посмотрел на часы, — через пятнадцать минут обещались.
— Подождем.
На его харе было написано: дай-то боже нашему ежику слониху выебать. Кто из нас ежик — я не догонял.
— А почему бы тебе не стать моим компаньоном? — закинул жидок. Жалко было выпускать деньги из своих рук.
— И каков пай?
— Десять штук.
Я окинул взглядом подсобку, глянул в окошко на автомастерскую, оценивая их.
— Есть еще кое-что, — сообщил Шлема, подтверждая мои подозрения о существовании подпольного заводика. — Я сейчас… налаживаю контакт с одним человеком на «Тяжмаше», можно будет покупать по госцене сверхплановую продукцию и перепродавать, нужны деньги, большие. Кстати, у тебя нет знакомых на «Тяжмаше»?
— Когда-то были, — блефанул я.
— Может, сведешь? Не пожалеешь!
— Знаю я твои «не пожалеешь».
— Бля буду! — поклялся Шлема.
Поделиться книгой: