Толчок был дан: изобретатели изобретают, математики подсчитывают все, что должно содействовать наибольшей практичности воздушных сообщений. Буркар, ЛеБри, Кауфман, Смит, Стрингфелло, Приджэн, Данжар, Помэс и де-ла-Поз, Муа, Пено, Жобер, Гиро де-Вильнев, Ашенбах, Гарапон, Дюшэн, Дандюран, Паризэль, Дьёэд, Мэлкисфф, Форланини, Брэрей, Татэн, Дандрие, Эдисон — все они проектируют и сочиняют, изобретают, улучшают и испытывают летные машины разных типов — с подъемными винтами или с крыльями, либо машущими, либо скользящими. Эти машины были готовы начать функционировать в тот день, когда был бы придуман и построен каким-нибудь изобретателем двигатель большой мощности и исключительной легкости.

Да простят мне читатели эту номенклатуру, чересчур, может быть, длинную. Разве не нужно было указать все ступени лестницы, ведущей к достижению воздушных сообщений, на вершине которой появился Робур-завоеватель?

Без нащупываний и без опытов своих предшественников разве мог бы он построить такой совершенный летный корабль? Конечно, нет. И если он чувствовал презрение к тем, кто упрямо продолжал еще верить в возможность управлять воздушными шарами, то глубоко уважал всех сторонников летных машин, более тяжелых, чем воздух.

Англичане и американцы, итальянцы и австрийцы, французы — французы преимущественно — накопили в своих работах материалы, использованные Робуром, и привели его к изобретению, а затем к конструированию замечательного летного корабля — летающей машины Альбатрос.

— Голубь летает! — вскричал один из наиболее энергичных приверженцев авиации.

— Люди будут двигаться в воздухе так же, как попирают теперь землю! — откликнулся один из его наиболее горячих сторонников.

— Вслед за локомотивом аэромотив! — воскликнул самый шумный из них, трубивший во все трубы рекламы, чтобы разбудить Старый и Новый Свет.

Ничто не было установлено так прочно в теории и на опыте, как то, что воздух представляет собой вполне надежную точку опоры. Круглое полотнище диаметром в один метр в форме парашюта может не только замедлить спуск в воздухе, но и сделать этот спуск более равномерным. Вот что известно уже давно. Известно также, что при большой скорости перемещения в атмосфере подъемная сила, порождаемая сопротивлением воздуха, изменяется приблизительно обратно пропорционально квадрату этой скорости и, значит, может быть доведена до минимума.

Не менее было известно также, что чем больше вес животного, способного летать, тем пропорционально меньше площадь крыльев, необходимая для поддержки его в воздухе, хотя движение самих крыльев при этом делается более медленным. Летная машина должна быть сконструирована так, чтобы, использовав наилучшим образом естественные законы природы, суметь подражать птице, «этому превосходному образцу для воздушного передвижения», как выразился известный доктор Марей.

Доктор Марей предполагал, что маховые перья крыльев птицы слегка раздвигаются, в то время как самое крыло приподнимается, чтобы дать проход воздуху, — движение, которое очень трудно воспроизвести в искусственном механизме.

С другой стороны, нельзя сомневаться в том, что аэропланы дали некоторые хорошие результаты. Пропеллеры или винты надвигают на воздушные слои наклонную поверхность (крыло), в результате чего образуется подъемная сила. Опыты над малыми моделями показали, что полезная нагрузка, то есть та, которой можно располагать помимо веса самой машины, увеличивается пропорционально квадрату скорости. В этом есть большие преимущества, превосходящие то, что могут дать аэростаты с собственным поступательным движением.

Робур полагал, что самые простые летные машины должны быть вместе с тем и самыми лучшими. Винты — «святые» винты, как ему в насмешку кричали в Уэлдонском институте — удовлетворяли всем требованиям его летной машины. Одни из них поддерживали корабль в воздухе, давая подъемную силу, а другие тянули его, как на буксире, вполне обеспечивая хорошую скорость и безопасность.

Действительно, теоретически при помощи винта с достаточно малым шагом, но со значительной поверхностью лопастей, как это говорил Виктор Татэн, можно поднять бесконечно тяжелый груз, затратив минимальную силу.

Если ортоптер [25] летит с помощью машущих крыльев, создавая себе опору в воздухе в нормальном направлении, к поверхности земли, то геликоптер [26] поднимается, ударяя по воздуху лопастями своего винта накосо, как если бы он поднимался по наклонной плоскости. В действительности здесь винт играет роль крыла. Всякий винт вызывает движение неизбежно по направлению своей оси. Если ось вертикальная, то в результате получается движение тоже по вертикали. Если ось винта горизонтальная, то создается горизонтальная тяга.

Летный корабль инженера Робура представлял сочетание этих двух видов движения.

Вот точное описание корабля, который можно разделить на три главные части: корпус с палубой, подъемнотяговые устройства и машинное отделение.

Корпус представляет собой прочный остов в тридцать метров длиной и четыре метра шириной — настоящий корпус судна с носом в виде шпоры. Под плоской палубой в корпусе размещены машины, предназначенные для производства механической работы, боевые запасы, снаряжение, приборы и разного рода инструменты, а также главный склад всякого провианта, включая и сосуды с питьевой водой. Вокруг всей палубы тянутся перила из стоек, соединенных между собой решетками из железной проволоки. На самой палубе возвышаются три рубки с отделениями, из которых одни служат для размещения команды корабля, а другие — для машин. В центральной рубке работает машина, приводящая в действие весь подъемный механизм; в передней — машина, приводящая во вращение передний винт; в задней — машина, приводящая во вращение задний винт. Эти три машины работают независимо одна от другой. В носовой рубке находится буфет, кухня и помещение для экипажа. У кормы в последней рубке несколько кают, между ними каюта инженера, столовая, а над ними застекленная будка для рулевого, правящего кораблем при помощи мощного руля. Все рубки имеют для освещения иллюминаторы из закаленного стекла, которое в десять раз прочнее обыкновенного. Под корпусом имеется Целая система гибких рессор, служащих для смягчения ударов о землю при посадке, хотя спуск корабля на землю совершается легко и очень мягко. Инженер является в полной мере хозяином малейших движений своего корабля.

Подъемные и тяговые устройства: над палубой установлены вертикально тридцать семь валов, из которых по пятнадцати находятся вдоль каждого борта и семь более высоких посредине. С виду — будто настоящий корабль о тридцати семи мачтах. Только все эти мачты оснащены не парусами, а горизонтальными винтами — по два винта на каждом валу. Хотя винты имеют небольшой диаметр и малый шаг, но зато они могут вращаться с исключительной быстротой.

Каждый из тридцати семи валов имеет собственное вращение, независимое от других, причем попарно расположенные валы вращаются всегда в разных направлениях. Это необходимо для устойчивости, чтобы весь корабль не получил в силу реакции вращательного движения. Таким образом, корабль имеет семьдесят четыре подъемных винта. Каждый винт имеет по три лопасти, связанные в концах металлическими обручами, которые играют роль маховиков и дают некоторую экономию в работе.

На корме и на носу корабля установлены на горизонтальных валах два поступательных винта с четырьмя лопастями каждый. При большом шаге они имеют и обратный ход. Вращаясь всегда в разных направлениях, они обеспечивают кораблю тягу для поступательного движения. У тяговых винтов больший диаметр, чем у подъемных, но они тоже могут вращаться с громадной скоростью.

В общем, в своем летном корабле инженер Робур применил и развил те технические принципы, которые предлагали Кассю, де-ла-Ландель и Понтон д’Амекур. Но в выборе и в применении механической энергии честь считаться изобретателем в полном смысле этого слова принадлежала всецело одному Робуру.

Машинное отделение: для поддержания в воздухе и для передвижения своего корабля Робур воспользовался энергией, питаемой не водяными парами или парами какой-либо другой жидкости, не сжатым воздухом или другими упругими газами и не какими-либо взрывчатыми веществами, способными производить механическую работу. Он прибегнул к электричеству — к той силе, которая станет когда-нибудь душой всей промышленности. К тому же ему не понадобилось никакой особой машины, механически вырабатывающей электроэнергию, — ничего, кроме батареи элементов и аккумуляторов. Какие же элементы были введены в состав этих батарей? Какие кислоты были возбудителями? В этом и состоял секрет Робура. То же самое надо сказать и про аккумуляторы. Каковы их полюсы, положительные и отрицательные? Тоже неизвестно. Инженер хранил это в тайне, остерегаясь даже — и был совершенно прав — брать патент на свое изобретение.

Во всяком случае, успех получился бесспорный: батареи отличались исключительно высоким коэфициентом полезного действия; кислоты обладали почти абсолютной неиспаряемостью и незамерзаемостью; аккумуляторы оставляли далеко за собою аккумуляторы Фор-Селлон-Фольк-Мара. И, наконец, вырабатывавшийся электроток по количеству ампер превосходил все прежние достижения. В результате корабль обладал мощностью, которая в пересчете на лошадиные силы выражалась громадной цифрой. Работа винтов обеспечивала кораблю подъемную силу и тягу в пределах, далеко превышавших все его потребности при каких бы то ни было условиях.

Нечего говорить о том, что корабль Робура обладал прекрасной устойчивостью благодаря удачному расположению его центра тяжести. Не было никаких опасений, что он может оказаться под опасным углом с горизонталью, никакой вероятности, чтобы он мог опрокинуться.

Остается узнать, каким материалом пользовался инженер Робур для конструкции своего воздушного корабля — название, которое как нельзя более подходит к Альбатросу.

Что представлял собой этот материал — такой твердости, что нож Фил Эвэнса был бессилен его поцарапать и природу которого дядюшка Прудэнт не мог объяснить? То была просто-напросто бумага.

Уже много лет, как бумажное производство достигло значительного развития. Из бумаги без клея, пропитанной декстрином и крахмалом, а потом пропущенной под гидравлическим прессом, получается материал, прочный, как сталь. Из него делают блоки, рельсы, вагонные колеса, более прочные, чем металлические колеса, и в то же время более легкие. Этими ценными качествами материала из бумаги — его прочностью и легкостью — Робур и воспользовался при постройке своего корабля для воздушных сообщений.

Корпус корабля, палуба, рубки, каюты — все было сделано из рисовой бумаги, ставшей под прессом прочной, как металл, и получившей еще одно свойство, которым, конечно, нельзя пренебрегать, в особенности на больших высотах, свойство полной огнеупорности.

Что касается различных механизмов, служащих для подъема и для тяги корабля, — валы винтов, их лопасти и т. п., то и здесь была применена фибра — просмоленное волокнистое вещество хорошей прочности и упругости.

Этот материал, воспринимающий любую форму, нерастворимый в большинстве газов и жидкостей, в кислотах и маслах, не говоря уже о его изолирующих свойствах, был весьма ценным и для электрических установок Альбатроса.

Инженер Робур и его главный помощник Том Тернер, механик и два его помощника, два рулевых и повар, в общем восемь человек, — таков был экипаж корабля, вполне удовлетворявший всем потребностям путешествия в воздухе. Военные и охотничьи ружья, принадлежности рыбной ловли, электрические фонари, разного рода приборы для наблюдений, секстанты[27] и компасы для исчисления пути, термометры для определения температуры, различного рода барометры — одни для определения достигнутых высот, другие для указания изменений в атмосферном давлении, штормглас — указатель бури, маленькая библиотечка, ручной типографский станок, пушка, помещенная в центре палубы на поворотной тумбе и стреляющая снарядами калибром в шесть сантиметров, запасы пороха, пуль и патронов с динамитом, кухня, отапливаемая током от аккумуляторов, запасы разных консервов, мяса и овощей, спрятанные в камбузе[28] вместе с несколькими бочками бренди, виски и джина, в общем столько запасов, что их хватило бы на многие месяцы пути без спуска на землю, — таковы были техническое снаряжение и провизия корабля, не считая его знаменитой трубы.

Помимо этого, на борту была еще легкая нетонущая резиновая лодка. Она могла удерживать восемь человек на поверхности реки, озера или моря, когда оно спокойно.

Но, может быть, у Робура были и парашюты на случай возможных аварий? Нет, он не верил в катастрофы подобного рода. Валы винтов работали независимо один от других; остановка одних не прекращала движения других. Работы половины подъемных винтов было достаточно, чтобы поддерживать Альбатрос в его естественной стихии.

— С этим кораблем, — сказал Робур-завоеватель своим новым гостям, гостям помимо их желания, — с ним я являюсь властителем седьмой части света, большей, чем вместе взятые Австралия, Океания, Азия, Америка и Европа, властелином той воздушной Икарии[29], которая в один прекрасный день будет заселена тысячами икарийцев…

ГЛАВА VII,

в которой, дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс все еще не дают себя убедить

Председатель Уэлдонского института был ошеломлен, его коллега потрясен, но ни тот, ни другой не желали, чтобы кто-нибудь был свидетелем их испуга. И это, конечно, вполне естественно.

Что касается слуги Фриколина, то он не скрывал своего ужаса, чувствуя себя уносимым в пространство на каком-то воздушном корабле.

В это время подъемные винты над их головами вертелись с особой стремительностью. Но как ни велика была эта скорость вращения, ее можно было еще утроить, если бы Альбатросу понадобилось подняться в более высокие зоны.

Что касается двух винтов на горизонтальных осях, сообщавших кораблю поступательное движение, то они работали умеренным ходом и заставляли корабль двигаться со скоростью всего лишь двадцати километров в час.

Наклонившись через перила палубы, пассажиры Альбатроса могли заметить длинную извилистую ленту воды, извивающуюся, как ручей, по неровной местности среди нескольких лагун, освещенных в эту минуту косыми лучами солнца. В действительности этот ручей был рекой и даже одной из наиболее важных на данной территории. На левом берегу вырисовывалась горная цепь, конец которой терялся вдали.

— Вы скажете нам, где мы находимся? — спросил дядюшка Прудэнт голосом, дрожащим от негодования.

— Я не вижу в этом — необходимости, — ответил Робур.

— А не скажете ли вы, куда мы направляемся? — прибавил Фил Эвэнс.

— В пространство!

— И это будет продолжаться…

— Столько, сколько потребуется.

— Может быть, дело идет о кругосветном путешествии? — спросил ироническим тоном Фил Эвэнс.

— Более того, — ответил Робур.

— Но если такое путешествие нас не устраивает? — возразил дядюшка Прудэнт.

— Нужно, чтобы оно вас устроило!

Вот приблизительно характер отношений, которые устанавливались между хозяином Альбатроса и его гостями, чтобы не сказать — его пленниками. Но сначала ему, очевидно, хотелось дать им время притти в себя, полюбоваться изумительным кораблем, который уносил их в лазурную высь, и, несомненно, выразить свое удивление его изобретателю. Поэтому Робур удовольствовался тем, что стал шагать с одного конца палубы на другой, разрешая «гостям» на свободе осматривать расположение машин и все оборудование корабля или сосредоточить свое внимание на пейзаже, который рельефно развертывался далеко внизу.

— Дядюшка Прудэнт, — сказал тогда Фил Эвэнс, — если я не ошибаюсь, мы летим теперь над центральной частью Канады. Эта река, которая течет в северо-западном направлении, — река Святого Лаврентия. Город, который мы сейчас оставляем позади, — это Квебек.

Это был действительно старый город Шамплэна. Покрытые жестью крыши его домов сверкали на солнце, как рефлекторы. Очевидно, Альбатрос дошел до 56-го градуса северной широты, и этим можно было объяснить более ранний рассвет и большую продолжительность зари.

— Да, — продолжал Фил Эвэнс, — это безусловно он, город, расположенный амфитеатром, с крепостью на одном из холмов, Гибралтар Северной Америки. Вот его соборы — английский и французский; вот его таможня с ее куполообразной крышей, на которой развевается британский флаг!..

Фил Эвэнс не успел еще докончить фразы, как столица Канады начала уже исчезать вдали. Корабль входил теперь в небольшую гряду облаков, которые постепенно скрывали от его пассажиров поверхность земли. Заметив, что председатель и секретарь Уэлдонского института, видимо, заинтересованы техническим оборудованием Альбатроса, Робур подошел к ним и сказал:

— Ну что же, господа, теперь вы верите в возможность воздушных сообщений при помощи машин, «более тяжелых, чем воздух»?

Было трудно не соглашаться с очевидностью, но дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс не ответили ничего.

— Вы молчите? — продолжал инженер. — Без сомнения, это голод мешает вам говорить. Но если я взял на себя миссию поднять вас в воздух, не думайте, что я не сумею накормить вас чем-нибудь другим, помимо этой малопитательной среды. Первый завтрак уже ждет вас.

Так как оба — и дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс — остро чувствовали необходимость подкрепиться, то им было не до церемоний. Один завтрак ни к чему не обязывал, а когда Робур спустит их на землю, они сумеют проявить по отношению к нему полную свободу действий. Тотчас же обоих коллег провели на кормовую рубку в маленькую «дайнинг-рум» — столовую, где стоял хорошо сервированный стол. Там им надлежало обедать в течение всего путешествия отдельно от остального персонала Альбатроса. В числе блюд за столом были разные консервы и особый хлеб, сделанный из равных частей муки и мелко промолотого мяса с небольшим количеством свиного сала. Хлеб этот, сваренный в воде, дает прекрасный суп.

В свою очередь не был забыт и Фриколин. В носовой рубке он нашел крепкий бульон, сделанный из такого же хлеба. Он испытывал сильный голод, но челюсти его дрожали от страха и отказывались работать.

— А вдруг это сломается! — повторял несчастный негр.

Час спустя дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс снова появились на палубе. Робура там уже не было. На корме, в своей застекленной рубке, рулевой не спускал глаз с компаса и с полным спокойствием, без всяких колебаний вел корабль по пути, указанному инженером. Что касается остального экипажа, то все, очевидно, завтракали там, где работали, и только один помощник механика, наблюдавший за машинами, шагал от одной рубки к другой.

Но если скорость корабля была в это время и очень велика, двое коллег не могли еще ясно осознать это, хотя Альбатрос уже вышел из облаков и внизу, на расстоянии в тысячу пятьсот метров, виднелась земля.

— Этому просто не верится, — сказал Фил Эвэнс.

— Ну и не будем верить, — ответил дядюшка Прудэнт.

Они перешли теперь на нос корабля и устремили взгляды на западную часть горизонта.

— А, еще новый город! — сказал Фил Эвэнс.

— Узнаёте вы его?

— Да. Мне кажется, что это Монреаль.

— Но мы ведь покинули Квебек всего только два часа назад, не более.

— Это доказывает, что корабль идет со скоростью по меньшей мере двадцать пять лье в час.

Такова была действительная скорость Альбатроса. Если она не беспокоила пассажиров, то это объяснялось тем, что они шли теперь по направлению ветра. В тихую погоду такая скорость не очень приятна, так как она почти равняется скорости экспресса; при встречном же ветре было бы совершенно невозможно ее переносить.

Фил Эвэнс не ошибся: внизу, далеко внизу виднелся Монреаль, который легко можно было узнать по его заключенному в трубу мосту Виктория-бридж, переброшенному через реку Св. Лаврентия, подобно тому как железнодорожный виадук переброшен через венецианскую лагуну. Далее были видны его широкие улицы и громадные магазины, его банки, словно дворцы, собор, недавно построенный по образцу собора св. Петра в Риме, и, наконец, его Мон-Роаяль, который высится над городом и превращен в великолепнейший парк.

Фил Эвэнс, уже раньше бывавший в главных городах Канады, распознавал некоторые из них, не обращаясь с вопросами к Робуру. После (Монреаля в половине второго ночи они пролетели над городом Оттавой. Его водопады, видимые сверху, были похожи на колоссальный котел кипящей воды, переливающейся через край. Это создавало исключительную по своей грандиозности картину.

— А вот дворец парламента, — сказал Фил Эвэнс, указывая на нечто похожее на нюрнбергскую игрушку, возвышавшееся на одном из холмов.

Эта «игрушка» своей разноцветной керамикой была так же похожа на здание лондонского парламента, как монреальский собор был похож на собор св. Петра в Риме. Нельзя было сомневаться в том, что это город Оттава. Мало-помалу он стал уменьшаться на горизонте и скоро превратился в одно светящееся пятно.

Было около двух часов, когда Робур снова явился в сопровождении Тома Тернера. Робур сказал ему всего три слова, и тот не замедлил передать их своим двум помощникам, из которых один находился в передней, носовой рубке, а другой — в задней, кормовой. Тотчас же по знаку Тома Тернера рулевой изменил курс Альбатроса на два градуса ближе к юго-западу… Непосредственно после того дядюшка Прудэнт и Фил Эвэнс почувствовали, что поступательные винты завертелись с гораздо большей скоростью.

В действительности (эта скорость могла быть еще вдвое большей. Она могла превзойти все, что было достигнуто самыми быстроходными машинами в наземных сообщениях.

Последняя скорость — скорость урагана, который выворачивает с корнем деревья, скорость того страшного ветра, который во время грозы 21 сентября 1881 года в Кагоре доходил до цифры сто девяносто четыре километра в час. Это средняя скорость почтового голубя, которую превосходит только полет обыкновенной ласточки, делающей шестьдесят семь метров, и стрижа, делающего восемьдесят девять метров в секунду.

Нужно ли теперь прибавлять, что появление феномена, так заинтересовавшего жителей Старого и Нового Света, было не чем иным, как воздушным кораблем инженера Робура?

Труба, так громко звучавшая среди воздушных сфер, была трубой Тома Тернера, а флаг, развевавшийся на самых высоких точках Европы, Азии и Америки, был флагом Робура-завоевателя и его Альбатроса. И если до сих пор инженер прибегал к некоторым предосторожностям, чтобы его не увидели, если он предпочитал путешествовать по ночам, светя иногда своими электрическими фонарями, а днем исчезал над облаками, то теперь он будто уже не хотел скрывать тайны своего завоевания. Если он явился в Филадельфию и присутствовал на заседании Уэлдонского института, то Не для того ли, чтобы поделиться своим изумительным открытием?

Мы знаем, как Робур был принят в клубе, и увидим, к каким мерам он хотел прибегнуть по отношению к его председателю и секретарю.

Робур подошел к двум коллегам, которые старались показать, что они вовсе Не удивлены тем, что видели и в чем убеждались помимо своей воли. Без сомнения, в черепах этих двух англо-саксов гнездилось такое упрямство, побороть которое ему было трудно. В свою очередь, Робур не хотел показать, что он это замечает. Будто продолжая начатый разговор, прерванный часа два тому назад, он сказал:

— Вы, без сомнения, спрашиваете себя, в состоянии ли наш корабль, так изумительно подходящий для воздушных сообщений, двигаться с еще большей скоростью? Не было бы смысла завоевывать воздушное пространство, если бы он не был в состоянии «пожирать» его. Я добивался, чтобы воздух был для меня прочной точкой опоры; таким он и оказался. Я понял, что для борьбы с ветром нужно быть только сильнее его, и я сумел стать сильнее. Никакие паруса не нужны для того, чтобы нести меня вперед; никакие весла, никакие колеса — чтобы меня толкать; не нужны никакие рельсы, чтобы ускорять мой ход. Мне нужен воздух — и это все. Воздух, который окружает меня подобно тому, как вода окружает подводную лодку; воздух, в котором мои винты вертятся, подобно винтам парохода. Вот каким образом я разрешил задачу авиации. Вот что никогда не будет в состоянии сделать ни один воздушный шар, ни одно судно, более легкое, чем воздух.

Ответом было полное молчание обоих коллег, что, однако, нимало не смутило инженера. Он удовольствовался тем, что слегка улыбнулся, и сказал:

— Вы, может быть, спросите меня, обладает ли Альбатрос такой же способностью перемещаться вертикально, как и горизонтально? Другими словами, может ли он при необходимости подняться в более высокие зоны, уподобляясь в этом отношении аэростатам? На это могу ответить только одно: я не советовал бы вам заставлять ваш аэростат Вперед вступать в борьбу с Альбатросом.

Оба коллеги только пожали плечами. Возможно, что именно при таком маневре они и рассчитывали поймать инженера.

Робур подал знак, и поступательные тяговые винты вскоре остановились. Альбатрос пролетел еще милю и замер в неподвижности.

По другому знаку Робура подъемные винты завертелись с такой быстротой, какую можно сравнить только со скоростью сирен при акустических опытах. Звук «фррр…» повысился почти на целую октаву в гамме звуков. Однако постепенно интенсивность его ослабла из-за чрезмерной разреженности воздуха. Корабль стал подниматься совершенно вертикально подобно жаворонку, издающему в пространстве свой резкий крик.

— Хозяин!.. Хозяин!.. — повторял Фриколин. — Только бы это не сломалось!

Презрительная усмешка была ответом Робура.

Через несколько минут Альбатрос достиг высоты двух тысяч семисот метров, что раздвигало кругозор до семидесяти миль, а затем поднялся на четыре тысячи метров, как показывал барометр, упавший до четырехсот восьмидесяти миллиметров. По окончании этого испытания Альбатрос снова спустился. Уменьшение давления в высоких слоях атмосферы вызывает уменьшение кислорода в воздухе, а следовательно, и в крови, что бывает причиной серьезных несчастных случаев, от которых пострадало уже несколько воздухоплавателей. Робур не считал нужным подвергать свой экипаж такому риску.

Альбатрос опустился поэтому до той высоты, которую он, повидимому, предпочитал, и его поступательные винты снова завертелись с еще большей скоростью, увлекая корабль на юго-запад.

— Итак, господа, — сказал инженер, — если вас интересовали такие маневры и об этом именно вы спрашивали друг друга, то сейчас вы должны быть вполне удовлетворены.

И, перегнувшись через перила палубы, он замолчал, углубившись в созерцание того, что находилось в поле его зрения. Когда же он обернулся, то увидел председателя и секретаря Уэлдонского института прямо перед собой.

— Инженер Робур, — сказал дядюшка Прудэнт, тщетно стараясь сдерживать себя, — мы вовсе не задавали себе тех вопросов, какие вы нам приписываете, но вам мы хотели бы задать один вопрос, на который, надеемся, вы не откажетесь ответить!

— Говорите!