Беззаботно насвистывая, Митя пошел по улице. Почему-то он был уверен, что на этом все неприятности закончатся. Вывод был поспешным. На затормозившую у обочины машину он не обратил внимания. Но его вынудили сделать это под нажимом грубой физической силы. Ему выкручивали руки и толкали к машине. Митя оказался зажат между двумя дюжими парнями на заднем сиденье, рядом с шофером сидел еще один. К его удивлению, там не было ни Андрюхи, ни Витеньки, и он понял, что попал в руки более серьезных людей. Чем это грозило, он не мог представить, поэтому сидел тихо.

После пяти минут гробового молчания заговорил тот, что сидел справа.

— Ну и как ты собираешься дальше жить?

Видимо, вопрос был обращен все-таки к Мите, потому что, как он предполагал, собственные проблемы выбора жизненного пути похитители должны были решить давным-давно раз и навсегда.

— Да я бы и сам не против уяснить это для себя, — вздохнул Митя.

— Понима-ает, — протянул тот, что был спереди, не оборачиваясь.

— И чей сыр слопал, надеюсь, ты тоже понимаешь, — сказал первый. — Объяснять не надо?

— Не надо, — грустно ответил Митя. — Лишние объяснения — лишние слезы.

— Грамотный! — похвалил второй.

— Так какие выводы у тебя в мозгах созревают по этому поводу? — спросил первый, все так же глядя куда-то в сторону.

— По поводу чего, уточните, пожалуйста, — попросил Митя на всякий случай.

— Ну ты артист, — усмехнулся его сосед слева.

— По поводу волшебно исчезнувшего архива Перца. Знакомо имя?

— К сожалению, да, — ответил Митя. — Но вы, господа, опоздали. Архива больше не существует. Я и сам только полчаса назад об этом узнал. Так что прощения просим.

— А ты наглей, да меру знай, — повернулся к нему передний. — Мы с тобой не в игрушки играем, если ты еще не уяснил. И не рассчитывай на милости природы, ты свое сполна получишь…

— Что с архивом? — перебил его первый.

— Сдан в макулатуру, — твердо сказал Митя. — По ошибке. И не мной. Я не знал об этом.

Реакции, которую ожидал Митя, не последовало. Все трое (не считая водителя) оставались невозмутимы — то ли не осмыслили его слов, то ли не поверили. Скорей всего, второе.

— Ладно. Учтем макулатуру, — непонятно сказал первый. — Ты такой смелый от глупости или на крышу свою рассчитываешь?

«Понятно, — подумал Митя, — они меня не сильно трогают, потому что не знают, кто за мной стоит». А поскольку за ним никто не стоит, он не станет разуверять их. Пусть остаются в блаженном неведении относительно его значительности.

— На крышу рассчитываю, — сознался Митя.

— Нет, ты все-таки глуп, — вздохнул первый. — Не знаю даже, хорошо это или плохо. Пяти тысяч тебе хватит?

Прихлопнув отвисшую было челюсть, Митя спросил:

— Пяти тысяч чего?

— Вечнозеленых, — лениво ответил передний. — Он не только глуп, он еще и фишку не рубит. Тебе чего, деревянные, что ли, нужны? Патриот х…

— Ребят, я ж вам объясняю, нет у меня архива, улетел он на бумажную фабрику. Там из него приличную бумагу гнать будут.

— Пять кусков для тебя, значит, неприличная бумага, — задумчиво произнес первый. — Пятнадцать приличнее будет?

Кажется, у них слишком сильно развито метафорическое мышление, подумал Митя. Кто бы объяснил, что на их языке означают «макулатура» и «бумажная фабрика»? Разговор принимал какое-то безнадежное направление и избавления Митя уже не чаял. Оставалось только одно — вежливо поддерживать беседу, стараясь не гневить этих троих, набивая себе цену.

— Да я бы вам сам с радостью пятнадцать отдал, только бы не слышать больше об этом вонючем архиве.

— Зарываешься, — укоризненно посмотрел на него передний и покачал головой.

— Такая уж у меня трудная судьба, — ответил Митя. — Меня таким мама родила.

— А мама не говорила тебе, что у всякого козла есть своя цена? — спросил сосед слева.

— Увы, эту тайну моя мама унесла с собой в могилу, едва я родился.

— Так сколько наш сиротка стоит? — лениво поинтересовался первый. Очевидно, он был здесь главным и только он мог ограничивать или подстегивать Митины аппетиты.

— Сиротка не может продать то, чего у него нет, — ответил Митя.

— Нет — так достанешь, — уверенно сказал главный. — Все расходы оплачиваются, если ты еще не въехал. О том и базар. Нам не весь архив нужен, а только одна маленькая папочка. Твою крышу она не заинтересует, там разное ученое барахло, ему красная цена — полтинник отечественный. Даю тебе за этот полтинник двадцать пять кусков — это последняя цена. На экстренные расходы добавим под честное слово.

— Господа, вы меня не поняли. Я же вам русским языком объясняю — и архив, и папочка находятся вне пределов любой досягаемости. В конце концов, я не Воланд, чтобы из воздуха рукописи доставать.

— А он не только тупой, — брезгливо сказал передний, — но и жадный. — Он вдруг достал пистолет и быстро приставил его к Митиному лбу. — А жадных я не люблю. Я люблю их отстреливать. Гоша, — он повернулся к водителю, — гони куда-нибудь за город, лучше в Бор. Зачем поганить любимый город падалью, я правильно говорю? — спросил он Митю.

Тот молчал, стиснув зубы и не зная, что еще сделать или сказать.

— Эй, ты никак уже обо…ся? — Идиот с пистолетом шумно принюхался, театрально морщась и двигая головой по сторонам. — Не слышу ответа. — Он с силой ударил Митю по лбу стволом пистолета.

Голова резко откинулась назад, а рука у бедра непроизвольно сжалась в кулак. Дальнейшее происходило уже без его сознательного участия. Он почувствовал какой-то предмет, лежащий в кармане брюк. Автоматически сунул туда руку и крепко сжал каменный треугольник. Наверное, у него что-то происходило в этот момент с лицом. Он увидел, как с физиономии переднего умника сползло наглое выражение и появились нечаянный испуг и детская растерянность. С боков сразу же отлипли амбалы и тоже стали боязливо глазеть на него.

А потом Митя заговорил. Да так, что и сам себя испугался, не узнавая своего голоса и не понимая смысла слов.

— Приходит день всему что смертно гибелью грозя в стремнине тока время скачет и ярость гнева обрушится на малых предавших дух темно и свет не видно смерть придет страх наступает свет прольется гибнет и бунтует и клокочет страшно им молят спасенья мир устал притих увечен взлететь не может тяжесть тянет вниз альфа и омега танец волн ветров и птиц легко на сердце от музыки сфер слушайте музыку революций конца эволюций огонь бессилен вода времен иссякнет…

Раздался хриплый крик:

— Тормози!

Взвизгнув, машина остановилась.

— Выкидывай его, а то дымиться начнет! Шиза невдолбенная, пускай Лихоманец с ним сам разбирается.

Митю вытолкнули на обочину дороги. Хлопнули двери, и машина с похитителями мгновенно умчалась. Минуты две он лежал неподвижно в пыльной придорожной траве. Голова раскалывалась на части от страшной боли в висках и затылке. Потом, медленно поднявшись с земли, Митя перешел через дорогу и стал ловить попутку до города.

7

В окно светило яркое солнце, мешая смотреть телевизор. Оно остервенело бликовало на экране, да еще начались какие-то помаргивания и подмигивания. Экран то тускнел, то вновь разгорался. Через пять минут телевизор погас окончательно. Ругнувшись, Матвей подошел к выключателю и щелкнул. Электричества не было. Поразмыслив с минуту, Матвей решил не уходить. Может быть, свет выключили ненадолго, и он еще успеет досмотреть фильм. Он поудобнее устроился в кресле и не заметил, как заснул.

Когда проснулся, увидел за окнами голубые сумерки, а перед собой двух незнакомых подростков в одинаковых темных одеждах, держащих его на прицеле неподвижных, немигающих глаз.

— Вы кто такие? — Матвей спросонья был подозрителен и неприветлив — ситуация к тому располагала. — Как сюда попали? Это неприкосновенная собственность, частные владения…

— Мы пришли за тобой, — прервали его. — Пойдем.

Матвей открыл было рот, чтобы сказать, что никуда не пойдет. Но в этот миг говоривший с ним юнец протянул вперед руку. Матвей медленно поднялся и произнес:

— Я готов.

Все трое, не торопясь, покинули квартиру.

Во дворе Митя нагнал Анну. С большим полиэтиленовым пакетом в руке она шла к дому. На ней было короткое платье без рукавов. Каштановые волосы собраны в немного беспорядочный водопад.

Митя предложил помощь и отобрал у нее тяжелый пакет. В последнее время она появлялась здесь часто — стала почти сиделкой для матери Ильи, который где-то подрабатывал.

Шагая рядом, Митя думал о том, отчего это женское совершенство встречается так редко и случайно, и к тому же предназначено другому. Хотя, разумеется, никто его ни к чему не предназначал. Совершенство не нуждается в оправдании какими-то целями и назначениями. Оно само по себе есть оправданная цель, а то, что оно находит возможность одарить собой кого-либо — не более чем случайность. Собственно говоря, сила красоты состоит именно в ее абсолютной случайности и мимолетности. И если по-хорошему вдуматься в сущность этой силы, то все вздохи о редкости красоты покажутся вялотекущей истерией старой девы. А вздохи, за которыми следуют практические выводы в виде растиражированного совершенства, прямо переходят в разряд преступных действий. Мите было до слез жалко Джоконду, наштампованную на майках. Потерянное создание, она вела жалкую жизнь субретки, основательно потрепанной известно каким образом…

Сипло гудя и подрагивая спустился лифт. Лампочка в кабине подмигивала, собираясь перегореть. Но когда она вдруг совсем погасла, а лифт, дернувшись в последний раз, остановился на полпути, Митя понял, что лампа и не думала перегорать. Просто в доме опять отключился свет, как бывало не раз и не два, а очень часто.

— Ой! — сказала Анна. — Застряли!

— Только без паники, — ответил Митя твердым и бодрым голосом. — Свет у нас обычно вырубают максимум на несколько часов. Так что жить будем.

Они оказались в кромешной темноте, зависнув где-то между этажами. В их распоряжении был квадратный метр лифта и много свободного времени. Ситуация складывалась очень интересная. Для очистки совести и демонстрации своей благонадежности Митя попытался вручную открыть двери. Потерпел фиаско, вытер пот со лба и констатировал:

— Наглухо засели. Можно располагаться поудобнее. Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией?

— Через час мы здесь будем умирать от духоты и жары.

— Ничего, прорвемся, — ненатурально радостным голосом сказал Митя. — Воздух поступает, хоть и немного. Только бы с голоду не умереть.

— Может, покричим?

— Маловероятно, что кто-то услышит. Да вы не волнуйтесь. Я не кровожаден и даже могу быть интересен. Если хотите, конечно.

— Я не за себя волнуюсь. Там Любовь Андреевна одна осталась. Илья придет не скоро. А если мы здесь до утра просидим?

— Все в руце Божьей, — лицемерно сказал Митя. — Ну, чем прикажете вас развлекать? Анекдотами?

— Избавьте, — поморщилась она.

— Отлично. Давай на «ты»? Знаешь, о чем я подумал? Вот представь — на земле произошла глобальная катастрофа, человечество вымерло, остались мы вдвоем. Мы забыли свое прошлое и нам кажется, что мы и не жили совсем вот до этого момента. Нас только двое на всем свете. Как Адам и Ева в райском саду. Заманчиво?

— На первых людях всегда лежит слишком большая ответственность.

— По-моему, эту ответственность нагружают на них постфактум их потомки. Первые люди абсолютно свободны, в том числе от всяческих предрассудков. Они должны быть по-настоящему счастливы в своем раю.

— Если бы этот лифт был райским садом, я предпочла бы изгнание из рая.

— Забавно, — сказал Митя. — А если серьезно?

— Если серьезно, я выбрала бы то, что имею сейчас.

— Значит, лифт, — уточнил Митя…

— Ну уж нет. Я выбрала бы то же, что Ева. И мой Адам сделал бы то же самое. — В ритме ее дыхания появилось нечто интересное.

— Ты думаешь? — спросил Митя и замолчал, размышляя. — Черт, жарко, — выдохнул он затем и расстегнул рубашку.

Лифт наполнился долгой тишиной. Молчание было полно смыслами, и от этого у Мити начинала кружиться голова. Она была так близко, совсем рядом, он мог до нее дотронуться. Но в замкнутом пространстве любой жест, любая мысль, любая эмоция рикошетом отскакивают от стен, приобретая накал безумия…

Время осталось снаружи, а в лифте из ничего родилась вечность. Бесконечность спустя Анна прошептала:

— Ну и жара!

Мите показалось, что он еще на шаг приблизился к границе безумства. Сам он давно избавился от рубашки и вытирал ею пот с лица.

— А знаешь, эта игра — в Адама и Еву… Мы могли бы продолжить ее. — В ее тихом голосе Митя уловил неуверенность.

Вдруг он почувствовал, как она дотронулась до его руки. В один миг он оказался по ту сторону границы — она перевела его через черту, и не было больше препятствий. Митя накрыл ее руку своей, поднес к губам и поцеловал в ладонь.

— Нас только двое, — сказала она. — Мы могли бы сотворить целый мир…

Митя целовал ее. Как и полагалось Адаму, помнившему о рае, — неторопливо и нежно.

— Моя Ева, я люблю тебя, — тихо говорил он. — Не бойся, я держу… Так хорошо?

— Да. Только не торопись… В этом и в самом деле что-то есть, — шептала она. — Первобытное.

Она негромко застонала, голова ее упала на плечо Мити.

— Теперь ты настоящая Ева.

— После грехопадения…

В их раю по-прежнему царила темнота, и повисшее молчание все так же было наполнено немыми смыслами — но совсем другими. Ева молчала о чем-то в своем углу, Митя безмолвствовал в своем.

— Ты жалеешь?

— Я хотела этого, — ответила она после паузы. — Ты, наверное, презираешь теперь меня?

— Разве Адам может презирать свою Еву?

— Мой Адам, скорей всего, еще не вернулся домой, — вздохнула печально Анна. — Я должна тебе сказать. Все, что здесь произошло с нами — просто случайность. Не знаю, что на меня нашло.

— Не надо ничего объяснять, — остановил ее Митя. — Конечно, это случайность. А случайности не нуждаются в оправданиях.