— Так в чем же был прав покойник?

— Я, видите ли, имел в виду совсем не этого демократического покойника. Я говорил вот о нем. — Он указал рукой на памятник в нескольких метрах от скамейки, посреди газона.

Это был постамент с бюстом Гоголя, насмешливо и одновременно тоскливо смотревшего на площадь.

— О Гоголе? — переспросил Митя.

— Разумеется. «Скучно на этом свете, господа!» — вот в чем он был прав… Да-а, — протянул незнакомец. — Все мы вышли из шинели Гоголя… Кто из подкладки, кто из кармана, а кто из рукава.

Он встал и сказал:

— К сожалению, мне пора. Труба зовет. — И кивнул в сторону гроба.

Митя вдруг подумал, что у этого человека, безусловно, есть нечто общее с Фаддей Фаддеичем. Может быть, эта манера смотреть на мир так, будто у них в кармане все его сокровища, которыми они готовы поделиться на оговоренных условиях?

Речи закончились, толпа пришла в движение. Музыканты снова грянули траурный марш.

Когда площадь опустела, Митя отправился своей дорогой.

Дверь квартиры, как он и ожидал, была лишь прикрыта, а замок безнадежно искорежен. С замирающим сердцем Митя вошел внутрь.

Непрошеных гостей, к счастью, не было, лишь царил беспорядок чуть больше обычного. Комод и книжный шкаф выпотрошены до основания, кушетка стояла не на ножках, а на боку. В кухне тоже все было перерыто. И тут Митю прошиб холодный пот.

Он кинулся в комнату, припал к комоду и засунул руку в потайную щель. Камень был на месте. Митя с облегчением извлек его и тут же решил никогда больше с ним не расставаться.

Затем он выкинул в мусорное ведро пижаму и принялся наводить порядок. Через полчаса ударный труд был прерван звонком в дверь. Кто-то постеснялся зайти в открытую дверь.

Это был Илья. Он изумленно рассматривал выломанный замок.

— Привет. Я видел из окна, как ты вернулся. Ты сбежал из больницы, а ключ остался там, я правильно понимаю ситуацию?

— В общих чертах, — согласился Митя. — Заходи. Понимаешь, — начал он объяснять посреди разора в комнате, — после недели продавливания постели появляется дикая жажда деятельности. Вот и решил перетряхнуть тут все. Отделить хлам от плевел. Руки так и чешутся. — В доказательство Митя потер ладони друг о дружку и с остервенением принялся за разборку вываленных из комода вещей.

— А-а, — сказал Илья.

— Ну, выкладывай, какие новости.

— Да какие новости. Мать просила тебя позвать. Ты ей зачем-то понадобился.

— Ладно, приду. Как она?

— Плохо… — Илья нахмурился и поменял тему: — Слушай, хотел тебя спросить. Ты об этих парнях во втором подъезде что-нибудь знаешь?

С недавнего времени поговаривали, будто во втором подъезде (выселенном подчистую) по ночам справляют шабаши сектанты. Но доказательствами никто не располагал. Было решено в милицию не обращаться, чтобы не привлекать к дому излишнего внимания и не будить лиха, пока оно тихо беспамятствует на верхах власти.

— Кроме слухов, ничего. Но по-моему, эти сказки Адель сочиняет со страху. Очень она бомжей боится, вот и малюет им рога с копытами.

— Да нет, — поморщился Илья, — она здесь ни при чем. Там действительно кто-то обживает верхние этажи. Я на крыше как-то раз видел двоих ночью. Они не говорили, а просто стояли. Я хотел к ним подойти, но они как увидели меня, сразу шарахнулись на чердак. Конспирация у них там, что ли, или еще чего, не знаю. Какая-нибудь криминальная подпольщина. Или неформалы.

— А чего ты от них хочешь? — Митя почесал в затылке и наткнулся на тонзуру со шрамом. От бинта он избавился, когда пришел домой. Заметив в куче тряпья красный козырек, водрузил бейсболку на голову.

— Ничего не хочу, — пожал плечами Илья. — Но как-то это все… стремно. Я туда потом сунулся. Просто так, посмотреть. До пятого этажа поднялся — так чуть обратно не полетел. Как привидение вырос передо мной…

— Кто? — не выдержал Митя. — Упырь с пятачком?

— Не, парень. Моложе меня, наверное, весь в черном и смотрит… как будто насквозь дырку буравит. И молчит. И дальше не пускает. Ну я объясняю: я не вредный, просто хочу познакомиться. Он молчит, а потом к нему второй подошел. Я и второму тоже самое вешаю, а сам думаю — глухонемые они что ли, ни бельмеса не понимают. И вообще, какие-то странные. Почти одинаковые, в черных каких-то тряпках, на театральный реквизит похоже. Физиономии только разные. И глаза ненормальные. Как будто не на тебя смотрят, а сквозь тебя. Я плюнул да и пошел обратно. Психи какие-то. Может, все-таки ментам сообщить? Вдруг это сборище маньяков?

— Или штаб гуманоидов, — с серьезным видом добавил Митя. Он не стал рассказывать, что уже встречался с двумя из этих «психов-инопланетян». — Оставь их в покое. Почему-то мне кажется, что от милиции у них найдется какое-нибудь сильнодействующее средство.

— Ну ладно. Тогда я пошел. Так ты зайдешь к матери? — грустно спросил Илья. — Ей, наверно, уже недолго осталось.

Митя кивнул.

— Пошли.

А на лестнице он вдруг вспомнил утренние похороны. Наверное, потому, что Илья часто говорил, что собирается вступить в ДРП и начать политическую карьеру.

— А все-таки странное время выбрали для похорон. Ты был там?

— Где? Какие похороны?

— Ну, Дубянского же хоронили утром. Ты не знал?

— Дубянского? — Илья выкатил глаза и стал как вкопанный.

— Его, — ответил Митя растерянно. — А ты что, не знал, что его убили?

— Когда? — спросил Илья ошарашенно.

— Я вообще-то тоже не знал, мне на похоронах один человек рассказал. Я туда случайно попал, когда из больницы шел домой. Он сказал, три дня назад, и шуму было порядочно. Странно, что ты не в курсе.

— А ты ничего не путаешь? — Илья смотрел на Митю пристально и непонимающе. — Дубянский вчера улетел в Европу. Никто его не убивал три дня назад. Может, этот твой человек пошутил?

— Может, и пошутил, — промямлил Митя. — Только не похоже было, что это шутка. И митинг там был нешуточный. Вся площадь народом была забита.

— В шесть часов утра? — уточнил Илья. — Ты пришел в шесть с чем-то, я видел.

— Ну да, я поэтому и удивился, почему так рано и… — Митя осекся, потому что до него дошла абсурдность диалога.

Илья, видимо, подумал о том же и, выразительно посмотрев на Митину бейсболку, молча зашагал наверх. Митя поплелся за ним.

Илья впустил его в квартиру.

— Мам! Ты не спишь? Я привел Митю.

Любовь Андреевна лежала на кровати. Она сильно исхудала и как будто уменьшилась в размерах. Посеревшее лицо было почти безжизненным.

— День добрый, Любовь Андреевна, — сказал Митя.

Ее серые, истончившиеся губы чуть растянулись в улыбке.

— Митя! Я рада, что ты пришел. Подойди поближе. Дай руку.

Когда-то Любовь Андреевна и Митина бабушка были большими подругами, несмотря на разницу в возрасте.

— Как вы себя чувствуете, Любовь Андреевна? — спросил Митя.

— Да я ничего, потихонечку, — ответила она слабым голосом. — Главное — ты. Я видела тебя, Митя… Тебе суждено что-то… необычное. Ах, если бы ты знал, Митя, какой это был чудесный сон. — Ее голос слабел, речь становилась невнятной и путаной, глаза устало закрылись.

— Мама, тебе нельзя много говорить, — вмешался Илья.

— Ничего, сынок. — Любовь Андреевна открыла глаза. — Кто-то говорил со мной, там… но я плохо запомнила. Ах, боже мой… Я должна тебе сказать, Митя… что же я должна… От тебя ждут ответа, за тобой придут… скоро, ты только жди. Ты должен прийти к ним. Они ищут тебя… — Она задыхалась, глаза горели, и вокруг них ярче проступили синие круги.

Ее рука вдруг разжалась и бессильно упала вниз с кровати.

— Мама! — позвал Илья.

Но она не ответила.

— Идем, она заснула, — сказал Илья.

Они вышли в коридор.

— Бредить начала, — мрачно произнес Илья.

— Одним бредом больше, одним меньше, — ответил Митя. — Все вокруг бредят, разве ты не замечаешь?

Илья истолковал это по-своему. Посмотрев на Митю внимательно и с сочувствием, он вздохнул:

— Да-а, замечаю.

Митя спустился к себе. Это не бред, его мать говорила вполне здраво, он был уверен в этом. И то, что он не понимал ее слов, ничего не значило.

«Жди, за тобой придут!» Хорошенькая перспектива. Звучит как дымно-пепельный отголосок тысяча девятьсот тридцать какого-то года. Романтика постреволюционного империализма: ночь, «черный ворон», глухой стук в дверь, путешествие в никуда.

Это утро засыпало его ворохом загадок. Похороны отца местной демократии — ну, это, допустим, можно еще как-то отклассифицировать, если бы там был… Митя хлопнул себя по лбу. Конечно же, там был кто-то из них! А не заметил он его потому, что мудрено найти в траурной толпе парня в черной одежде.

Молодые люди в черном со взглядом не от мира сего начинали обретать реальные очертания и их сфера интересов вырисовывалась вполне конкретно. Они что-то делали со временем. А что если тоже нагрянуть к ним в гости и спросить, как они проделывают эти штуки?

Разумеется, они ничего не расскажут, подумал Митя.

Он вновь принялся за уборку. Чудеса чудесами, но на очереди стояли и другие тайны мадридского двора, имеющие гораздо более реальные очертания. Отбойные кулаки Витеньки не шли у Мити из головы, а ведь это самое простое оружие из их арсенала. Потом пойдут в ход раскаленные утюги, а там и до пули в лоб недалеко. «Как же вбить в их безмозглые ослиные головы, что нет у меня никакого архива?» — решал он. Ослиные головы… хм… пожалуй, не стоит оскорблять уважаемых животных этим сравнением. Вот совсем недавно, например, он познакомился с одним вполне разумным ослом…

От стремительной догадки у Мити чуть не подкосились ноги. Он медленно сосчитал до десяти, а потом захохотал. Может, у него действительно что-то стало с головой после падения? Это же надо было так глупо забыть о любвеобильном кавказце, одарившим его изобличительным чемоданом!

Как только Митя вспомнил о чемодане, он заметил и его исчезновение. А ведь Витенька чуть не клялся, что они обыскали весь дом и не нашли нужного. Быть может, за чемоданом гоняются не только они? Но ведь уже вырисовывалась стройная цепочка: владелец кривых зеркал — тощий эпилептик — рядовые орангутанги. Кто еще мог сюда затесаться?

Вдруг его осенило. Матвей. Вот кто зарился на чемодан, желая отправить его во вторсырье! Рассыпая на бегу проклятия, Митя вылетел на лестничную площадку и затарабанил в соседнюю дверь.

— Открывай, несчастный!!

Последние удары кулаков обрушились в пустоту. Дверь распахнулась, и из-за нее выглянул испуганный и взъерошенный Матвей.

— Ты чего?

Митя схватил его за тесемки жеваной майки и начал трясти:

— Где? Куда дел? Быстро говори, я за себя не ручаюсь, честное слово, лучше по-хорошему скажи — это ты его взял?

— Да кого? Объясни толком!

— Чемодан!!! — заорал Митя. — С бумагами.

— А-а. Так это… я его… ты ж сам сказал, что его сжечь надо… — Матвей смущенно и виновато моргал.

— Ну! — подстегнул его Митя.

— В макулатуру сдал, — выдохнул Матвей и зажмурился, как перед прыжком в воду с вышки. — Я думал, оно тебе не нужно, старье это. Деньги я отдам, чесслово, и чемодан тоже. — Он испуганно лепетал, делая слабые попытки вырваться или вылезти из майки.

— Адрес! — орал Митя.

— Чего адрес? — глупо спросил подследственный.

— Макулатуры! — в тон ему ответил Митя.

— Циолковского, семнадцать, — отрапортовал Матвей и, отпущенный на свободу, прокричал Мите вслед: — Там напротив бакалея и пивной ларек.

Митя помчался на улицу Циолковского.

Чуть отдышавшись возле пункта приема вторсырья, чтобы его не приняли за укушенного бешеной собакой, он вошел внутрь.

— Девушка, здрасьте. У меня караул.

— Слушаю вас.

— К вам случайно попали мои личные бумаги, а они мне позарез нужны. Может, вспомните, вам приносили большой клетчатый чемодан…

— Да, помню. Но помочь ничем не могу. Вчера машина все забрала. Не повезло вам — у нас отгрузка два раза в месяц…

— Черт! А куда вы отправляете макулатуру? Может, успею догнать?

— На комбинат, в Алешино. Только вряд ли это вам поможет, — она с сомнением покачала головой. — Там тонны бумаги.

Митя в умопомрачении побежал на вокзал.

Но по дороге почувствовал, что выдыхается, охладевает и трезвеет, хотя не пил ни капли. Когда процесс охлаждения достиг критического уровня, Митя упал на первую попавшуюся скамейку и опять расхохотался, напугав шедшую мимо старушку. Чем он занимается?! Гоняется, словно угорелый, за смердящими бумажками, в которых прописана вся подноготная обожаемых властей местного масштаба. И для чего?! Чтобы вручить их Витеньке с Андрюхой, получить благодарность с занесением в личное дело?!

Архив будет превращен в мокрую, серую бумажную массу. До папки с историческими изысканиями Старого Перца уже никто не доберется. Перестав смеяться, Митя рассудил, что это, быть может, к лучшему.