— Караул, в ружье! — каким-то неестественным для себя голосом, поперхнувшись, прокричал Платов. Команду продублировал помощник, после чего послышался шум подымающегося караула.

— Черный, Черный, третий пост, отвечай, Черняев!

— Третий пост слу…

— Что там у тебя, кто стрелял, Черный, с тобой все в порядке?!

— Я в порядке. Стрелял я. Все по уставу. Он где-то там.

— Кто?!. Ладно, Черный, жди!

Натянув, наконец, сапоги и застегивая на ходу портупею, он выбежал на место построения караула. Безупречно экипированный караул стоял уже в полном составе. “А на учебных тревогах за это время они бы только еще намотали портянки, и все равно уложились бы в норматив”, — успел подумать Платов. Помощник сделал строевой шаг в его сторону для доклада, но Платов, махнув рукой, скомандовал: “За мной, бегом марш!”- и выскочил на улицу. Третий пост находился метрах в двухстах. Под его охраной были склады с боеприпасами, но кроме кое-какого учебного старья, в них сейчас ничего не было, и поэтому, находясь на самой окраине территории училища, этот пост считался блатным местом для часового.

За Платовым сейчас бежали семь человек, но постороннему слуху донесся бы топот одного — все бежали в ногу, как редко бывало даже на показательных учебных занятиях. Этими мыслями старался отвлечься Платов от того, что ждет их впереди.

— Стой, кто идет?! — достигнув установленного места, услышал Платов и, перейдя на шаг, остановился. Остановился и караул.

— Начальник караула со сменой. Черняев, это мы идем!

— Освети лицо! — опять послышалось с бетонной, четырехметровой вышки.

— Черный, блин, сдурел, что ли, — все же освещая себе лицо фонарем, прокричал Платов, — хозяина не узнаешь?

— Продолжай движение!

Караул ускоренным шагом двинулся по тропинке в сторону вышки. Слева — старые, деревянные ворота складов, освещенные тускло горящими лампочками, справа, метрах в двух,- густой, старый малинник. Платов автоматически просматривал замки на воротах и деревянные планшетки с пластилиновым оттиском его печати. Все находилось в том виде, в котором он оставил при приеме дежурства.

— Осторожно, товарищ капитан! — кто-то сзади предупредил его.

Платов сбавил шаг, осветил прямо перед собой и остановился. Пучок света вырвал то, что он с искренней надеждой не хотел видеть. Луч выбрал сначала ноги, потом, все более вибрируя в руке Платова и продвигаясь в сторону малинника, — все остальное. Перед ним лежал Петрович. Юрка Петров. Курсант из взвода Платова, однокурсник ребят, стоявших сейчас за ним, приятель стрелявшего по нему Черняева. Петрович лежал на спине, повернув голову в их сторону, глаза закрыты без напряжения, одна рука неудобно подвернута под себя, ноги неестественно вывернуты. Все остальное представляло из себя перекрученное в фарш мясо. Петрович был мертв. Кого-то из караула вырвало. Платов, сам чувствуя желание своего желудка прочиститься, резко развернулся и, ослепив помощника фонариком, еле слышно приказал: “Трое по периметру, двое здесь, двое со мной”.

Военный человек — человек государственный. За свои пять лет учебы Платову внушали это десятки раз, и для него существовало тогда одно государство — армия, со своим президентом и правительством. Территория его государства была ограничена бетонными стенами училища — его границей, со своей погранслужбой — патрулем и погранзаставами — тремя КПП, своя тюрьма — губа и свой прокурор — командир.

Бетонный забор, КПП, гауптвахта стояли и сейчас, но границы были уже открыты. Все, что происходило в стране, происходило и в его “государстве”.

Сейчас не надо было курсантам ждать две недели своей очереди увольнения — после обеда иди куда хочешь, не надо снимать квартиру в городе, чтобы там переодеваться в гражданку, а потом, через замаскированную дыру в заборе попадать в училище — переоделся в общежитии и иди через КПП; не надо было ждать полуночи, чтобы в каптерке выпить бутылку вина в день чьего-нибудь рождения — спустись вниз, в буфете купи, поднимись и в комнате выпей; не надо было ремонтировать кабинет какой-нибудь кафедры, чтобы получить “зачет” — дай преподавателю сто долларов; не надо ждать денежного перевода от родителей, чтобы купить сигарет,- устройся вышибалой в бар или будь дистрибьютером; не надо после отбоя вызывать недруга в туалет, чтобы набить ему морду — найми киллера.

Для Платова все это было относительно ново, ему было с чем сравнивать. А для его курсантов — это была уже норма жизни…

Гроб с телом Петровича простоял полдня под палящим солнцем у входа в клуб. Оркестр играл марш, иногда, заходя в здание освежиться, часто менялся почетный караул из первокурсников. После трех залпов из карабинов гроб погрузили в микроавтобус, который тут же умчался, ко всеобщему удивлению, в сопровождении восьми иномарок и двадцати “жигулей”. В шесть вечера центральный ресторан города на поминках Петровича выполнил план за месяц, милиция несла дежурство в усиленном составе.

Братва поминала Петровича — сына местного авторитета по кличке Лещ…

Через два месяца Платова вызывали в суд “давать свидетельские показания по уголовному делу, возбужденному по факту умышленного убийства гр. Петрова Ю.Д. гр-ном Черняевым В.В.”.

Юра Петров — Петрович — виноват был лишь тем, что умудрился родиться сыном своего отца — какого-то там мафиози, поссорившегося с другим, себе подобным, за что в отместку и погиб. В эти подробности Платов не хотел вникать. Он хотел, чтобы его спросили: “Как вы допустили такое в своем взводе? Как смогли проглядеть? Чему вы их учили четыре года?” Он бы ответил. Но ни командиров, ни следователей это не интересовало, или, может, они без него знали ответ. Все, что им было нужно, Платов выучил наизусть за время бесчисленных пересказов и рапортов: нес службу, принял доклад от часового, принял меры. Все параллельно и перпендикулярно. Как в армии. В суде от него тоже большего не потребовали.

А Черный сознался.

Его гениальный и до глупости простой план провалился только из-за того, что в училище первокурсников, проходящих КМБ — курс молодого бойца, пока еще не отпускают в увольнение. Двое таких возвращались из самоволки как раз в том месте и в то время, когда Черняев с вышки подзывал Петровича к себе, предлагая покурить травку. Петрович отозвался и со спокойной уверенностью шел по тропинке, пока не прозвучал выстрел. Дальше происходил расстрел недвижимой мишени с расстояния двадцати метров.

А стрелял Черный потому, что за месяц до случившегося в одном из клубов крупно проигрался в карты. Взял, откуда ни возьмись, предложенное в долг, чтобы отыграться, и тоже проиграл. Стал должником. Вернее, его сделали должником. Эквивалент долга был равен жизни Петровича. Сверху давали еще штуку баксов. Черняев, недолго думая (впрочем, выбор был невелик), согласился, и сразу в его неоплодотворенных мозгах родилось то, что произошло через месяц.

Наихудшая доля совершившего преступление — осознание того, что его ищут, могут найти и наказать. Для многих это основное в решении вопроса — совершить или нет. Черняев был из таких, и у него не было выхода.

Черный знал про увлечение Юрки Петрова травкой и накануне сказал ему, что часов в двенадцать ночи на пост принесут хороший товар, и если Петрович хочет, пусть подходит. Петрович захотел. Они договорились о времени встречи и об условных окриках, чтобы Черный его свободно пропустил. Пообещав больше никому не рассказывать об этом, они распрощались. Петрович был не из болтливых, и теперь от Черного требовалось только не промахнуться — все остальное в его плане уделялось уставу караульной службы.

…Уже давно дослав патрон в патронник, Черный ждал условленного свиста. Петрович пришел вовремя. Пока Юрка выбирался на тропинку, Черный позвонил в караулку, доложил Платову о неизвестности, зная, каков будет ответ. Черный видел, как приближается Петрович. Когда тот пересек рубеж открытия огня на поражение — выстрелил в воздух. Юра остановился как вкопанный. Наверняка прошептав про себя что-то наподобие “не понял юмора”, услышал приказ оставаться на месте. Черный в это время хладнокровно прицеливался по отлично видимой фигуре своего сослуживца. Хорошо отработанная короткая очередь на счет “тридцать три” — и, как положено, одна пуля попала в цель. Петровича отбросило. Упав на колени, глядя на черный силуэт вышки, он в последний миг своей жизни успел наконец-то догадаться, какой травкой его здесь угощают. Черный прицелился заново и теперь полоснул уже как следует. Вынув ствол автомата из бойницы, он пытался разглядеть творение рук своих, когда зазвонил телефон.

— Третий пост слушает…

Черный все сделал по уставу. Задумал по уставу Советской Армии, осуществил по уставу своей. И если бы не двое шалопаев, которых, кстати, отчислили из училища за самоволку, то гулять бы Черняеву суток пятнадцать в отпуске за бдительное несение службы и пропивать в кабаках полученные от не найденного пока заказчика тысячу долларов.

НИЖНЕКАМСКИЕ ПРИЛИПАЛЫ

Алексей Григорьев

Акционерное общество открытого типа “Нижнекамскшина” известно далеко за пределами Татарстана. Вернее, не столько оно само, сколько его продукция. С ней приходится иметь дело каждому российскому водителю, если он крутит баранку отечественного автомобиля, будь это юркая легковушка или многотонный грузовик. На автомашины спрос был всегда. Ходовой товар они и сегодня. Раз так, то вокруг обязательно появляются желающие погреть на нем руки. Как за большой корабль цепляются рыбы-прилипалы, так вокруг предприятия с прибыльным производством вьются мошенники и воры разных мастей.

Восемнадцатилетний нижнекамский паренек Алексей Затулин не унаследовал фантастическое состояние в несколько миллиардов рублей по ценам 1995 года от богатой бабушки из-за океана. Он нажил его сам, взяв там, где плохо лежит. Проработав некоторое время на “Нижнекамскшине”, Затулин быстро смекнул, как можно мгновенно и с лихвой компенсировать регулярные недоплаты и невыплаты зарплаты. Требовалось лишь немного находчивости, наглости и ума, а остальное давно валялось рядом. Потому, сфабриковав соответствующие документы, он стал самостоятельно вывозить готовую продукцию. Получалось это у него достаточно успешно. Часть ее беспрепятственно разошлась по просторам Урала и Сибири. Потом Сашу задержали сотрудники спецотдела милиции “Промышленный”. Это подразделение было специально создано для борьбы с расхитителями. Отметившему свое совершеннолетие криминальному бизнесмену инкриминировали хищение шин на сумму более трех миллиардов рублей…

Достаточно длительное время на Нижнекамском шинном действовала преступная группа, которая в качестве канала хищения готовой продукция использовала… заводскую канализацию. Свои люди в цехе “отбраковывали” из очередной партии не просчитанные и не пронумерованные шины, еще не остывшие после форм. Безусловно, что выбирали только самых ходовых размеров R-13 и 14 для легковушек. После этого собранная партия сбрасывалась в сточный коллектор отвода технической воды. Дальше их сообщникам за заводской территорией оставалось только ждать, когда желанный товар сам приплывет в руки. Там его грузили на поджидавший транспорт и переправляли сбытчикам.

Канализационные или сточные воры долго оставались незамеченными по простой причине: они похищали фактически неучтенную продукцию. Никто не знал и не представлял настоящего размаха их подпольно-преступной деятельности. Попались они случайно. Протолкнуть застрявшую партию левых шин спустились два диггера-”нелегала”. Дело очень опасное даже для специально подготовленных и должным образом оснащенных специалистов. Надо знать схему подземных коммуникаций, режим сброса технических отходов. Именно последнего они не учли. Поэтому через несколько дней были обнаружены их тела, буквально сваренные в кипятке.

А начальница военизированной охраны, обслуживающей “Нижнекамскшину”, как и подобает номенклатурному работнику ее уровня, решившись на криминальный бизнес, не стала размениваться на мелочи. Уж если воровать, так с размахом… вагонами. Но, как известно, вагоны без рельс не двигаются, а тем более с грузом. Потому для выполнения намеченного плана Любови Карелиной, потребовалось содействие специалистов с железной дороги. Так она подыскала себе еще трех компаньонок, приемосдатчиц из железнодорожного цеха. Обговорив взаимодействие и распределив будущий куш, дамы из только что собранного квартета, приступили к конкретным делам. Лидия Герасимова отметила в документах один вагон, загруженный шинами как порожний, другой — как брак. Передала все по цепочке Татьяне Евгеньевой, которая, сделав соответствующие отметки, протолкнула все дальше. Начальница ВОхр, обязанная бдительно охранять общественное добро, выпустила вагоны с территории. Одновременно позвонила своей тезке на сортировочную станцию Биклянь, где та встретила вагоны и загнала на запасной путь. Здесь товару предстояло дожидаться покупателей, но вместо них нагрянули сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

Методом Надежды называют этот воровской прием в Нижнекамске — по имени его основателя, точнее основательницы. Симпатичная женщина Надежда Савина работала на шиннике начальником смены цеха отправки готовой продукции. Среди доверенных людей она подобрала группу из десять человек, где оказались и грузчики, и водители, и кладовщики. Вывоз шин производился на основании подлинных документов. Вся хитрость была в том, что сопроводительные накладные использовались дважды. Один раз продукция по ним отпускалась, как и положено, запланированному потребителю, а вот второй раз — себе, в сеть сбыта преступной группы.

Автор уже отбывает наказание по приговору суда, а метод Надежды на предприятии живет. В конце 1996 года сотрудники милиции спецотдела “Промышленный” задержали две преступные бригады из пяти и восьми человек. Действовали они точно так же.

Алексей ГРИГОРЬЕВ

Нижнекамск

ОДИН ДЕНЬ НАУЧНОГО СОТРУДНИКА

С. Станиславов

Что ни утро я вспоминаю проникновенные слова Ельцина: “После себя я оставлю цветущую Россию”? Ну как не пожелать такому замечательному человеку многия лета?

Правда, в подленькой памяти всплывают его недавние уверения: “Я не допущу падения жизненного уровня россиян. Такой путь — не наш путь.” А чей? Об этом думать не хочется.

Мне вообще утром думать не хочется. Я оттягиваю время, когда надо будет идти на кухню — там стоит холодильник и досадно ворчит. Я его понимаю: он должен работать, то есть хранить продукты. Но что поделаешь — их в доме нет. Ему вторит мой пустой желудок, и от этой какофонии звуков я хватаюсь за косяк. Впрочем, я не вполне искренен. В холодильнике второй месяц лежит дюжина яиц. Это мой валютный запас. Под него у соседей я беру кредиты. А рядом с холодильником на стене висят график роста стоимости яиц и портрет Чубайса — это наглядное свидетельство, что не всех перестройка обошла стороной. Но пока я питаю себя надеждой, что, быть может, когда он насытится, то и нам перепадут крохи с барского, демократического стола.

Ободренный этой мыслью, я двигаю на работу. А зачем — и сам не знаю. То ли по привычке, то ли это вечная общечеловеческая тяга к себе подобным. Мы не работаем вот уже десять лет. Оказалось, что наше СКБ стоит на пути демократического развития страны и, что хуже того, давно уже торчит бельмом на глазу у стран с благоденствующим общенародным капитализмом по обе стороны Атлантики. Вот и сидим без денег и без работы. Хотя был у нас золотой шанс, да мы его упустили. Пришли к нам добрые дяди и предложили создать СП по производству раскладушек. Только наш шеф возмутился — как так! СКБ, работавшее по линии космоса, насчитывающее не один десяток специалистов высшей квалификации — и вдруг будет заниматься выпуском никому не нужного ширпотреба. Дяди пожали плечами и укатили к себе за границу, а мы в дураках остались. Сейчас бы на своих раскладушках сидели, а то с тех пор, как акционировались и распродали оборудование, чтобы выплатить хоть какую-то зарплату, — сидим на подоконниках. Сидим и заключаем пари, кто первым явится: кандидат наук Надежда Сергеевна с гербалайфом и начнет уверять, что совсем небольшой кусочек ее продукта заменит обед, завтрак и ужин вместе взятые, или руководитель группы ракетных двигателей заслуженный деятель науки Владимир Петрович — наш челночник — и снова начнет трясти маечками, внутренний начес которых позволяет удерживать тепло соразмерно показателям вышедших из моды болгарских дубленок?

Так незаметно проходит день, и я возвращаюсь домой. Темными закоулками, чтобы не видеть самодовольных витрин с лоснящимися сырами, колбасами, ветчинами и прочей снедью. Я утешаю себя мыслью, что не демократы придумали их. При Ленине они были “торгсинами”, при Брежневе — “Березками”, а теперь стали “егорками”. Честно говоря, домой идти не хочется. За последнее время наша двухкомнатная квартира заметно уплотнилась. Несколько лет назад приехал и поселился у нас мой дальний родственник с семьей из Чечни, сбежавший от смерти у “серых волков”…

Нет, домой не тянет, а больше идти некуда. Приду сейчас, забьюсь в уголок, и опять вспомню золотые слова Ельцина: “После себя я оставлю цветущую Россию”.

С. СТАНИСЛАВОВ

Новосибирский Академгородок

ПОЩЕЧИНА

Николай Аверин

Проездом из Кемерова на вокзале Новосибирска я встретился с местным писателем Николаем Авериным — в начале девяностых мы вместе учились на Высших литературных курсах. Он передал мне несколько очерков для “Завтра”. Это один из немногих современных писателей глубинки, счастливо совмещающих публицистичность с художественностью. Историей о пощечине Горбачеву, о которой как-то быстро забыли, Николай Аверин начинает в нашей газете серию статей на остросоциальные сибирские темы.

Александр ЛЫСКОВ

Всеволод Топольков, сирота новосибирская, трезво холостячил в двухкомнатной квартире. С утра в воскресенье тягал гирю у открытого окна: двухметровый, сорокалетний, налитой — лаковый от пота, весь опыленный тонким кудрявым волосом, в одних трусах еще производства маменьки-покойницы — заслуженной учительницы младших классов — делал физкультуру под музыку стоящей на подоконнике старой ламповой радиолы. В этом ящике все четыре динамика из-под истлевшего декора накачивали пространство двора старинной советской песней: “И смех у завалин, и мысль от сохи, и Ленин, и Сталин, и эти стихи…” И мраморный античный локоть Всеволода с пудовиком, как заводной механизм огромного патефона, угрожающе, до хруста в суставе, отсчитывал такты.

После припева гиря долбанула язву на ленолеуме, уселась в ямку бетонного перекрытия, выбитую за годы тренировок.

Теперь он стал делать прыжки и рывки руками и ногами с замиранием то ли в какой-то позиции карате, то ли в позе “Рабочего и Колхозницы”. Он смотрел в старое трюмо на четырех ножках, почерневших у корня от тычков половой тряпки, хмурил розоватые брови, нагонял морщины на лоб, как бы пытаясь вздыбить светлые арийские кудри и напугать самого себя.

На несколько секунд он замер, отвлеченный стуком по батарее у нижнего соседа. И затем распустил по раскрасневшемуся, молодому еще лицу, ядовитый восторг, и снова принялся маршировать в подскоках и обронзовевать.

Толстая струна водопроводного стояка звенела надрывно, яростно. Били чем-то металлическим. Сосед сбоку хватил о стену кулаком. А верхние выставили на подоконник магнитофон и попытались задавить классику дешевой попсой.

Звенящая медью песня закончилась, Всеволод минуту дал соседям поторжествовать в многодневной битве на подконтрольной территории, перевернул пластинку и сквозь хрипы и трески “Апрелевского завода” опять зазвучал какой-то величавый союзный баритон. Враги-глушители снова грянули в стены и трубы. Кто-то из них даже стал ломиться во входную дверь.

Стоя под трепещущей пленкой льющейся из душа холодной воды, голый Всеволод вскрикивал от удовольствия, рычал, визжал и топал в ванной.

Когда-то он был писаным красавцем и умницей, дослужился даже до директора сельской школы. Но потом все силы кинул на спасение страны от ядерной угрозы, одно за другим проектировал легкие, общедоступные бомбоубежища в сибирских лесах, попал под надзор психдиспансера, чем свел мать в могилу, отпугнул девок и сделался в конце концов профессиональным уборщиком лестниц в подъездах…

После душа с полотенцем на шее он варил овсянку на воде. Вдруг на полпластинке оборвалась его музыкальная артобработка двора, песня закончилась не резко, а с замедлением-отъездом, будто кто-то из недругов влез в окно и выключил радиолу.

Наперевес с ложкой, истекающей диетической слизью, Всеволод на цыпочках достиг комнаты. Шнур был цел, но зеленый индикатор потух. Пришлось, как водится, ладонью слегка обстукать древний агрегат — никакого отклика на ласки не последовало. “Тока нету, — подумал Всеволод и обрадовался своей догадливости, щелкнув выключателем у люстры и не добыв огня. Его не смутило, что вражеский магнитофон наверху вовсю насаждал чуждую эстетику. За суетой он так же не подумал, что за дверью у счетчика с предохранителями его могут поджидать соседи-мстители.

Распахнул дверь, обитую старой клеенкой, — за порогом стоял при фуражке и в парадной форме совсем не страшный старый офицер — стоптанный, с дергающейся от ветхости головой. Он козырнул и представился:

— Полковник Егоров. Брат Василия, который водрузил знамя победы над Рейхстагом. Это у вас играет радиола? Давайте вместе бороться, молодой человек. Я к вам уже который день пробиваюсь. Извините, пришлось пойти на хитрость. Обесточил вас. Сейчас восстановим энергоснабжение.

Он переключил тумблеры и опять козырнул.

Когда они зашли в квартиру, радиола гремела победно.

Полковник Егоров опустился в протертое до дерева кресло и, медленно стаскивая фуражку с плешивой головы, заплакал под песню с пластинки: “Солнце скрылось за горою, затуманились речные перекаты, а дорогою степною шли с войны домой советские солдаты…”

Слезы не скатывались, а впитывались в землю дряблых подглазий и щек. Козырьки жестких подстриженных бровей дрожали.

Полковник выставил ладонь щитком, Всеволод понял эту команду, и музыка стихла.

— В каком звании служили?- спросил гость.

— Ефрейтор, товарищ полковник!

— Славно! Заводи!..

Так они познакомились.

Полковник “сбегал” домой за магнитофоном. Возвращался в своем полинялом желтоватом кителе при орденах с модной заморской игрушкой “Шарп” в руке, наводя встречных прохожих на смутные мысли. А тинэйджеры в подъезде дома Тополькова прямо попросили у него: “Дед, вруби что-нибудь из “Симплей-шот”.

— Сейчас я вам врублю, — пообещал полковник, и к вечеру, переписав на кассету все пластинки своего нового друга, спустился на лестницу к этим подросткам с песней о Красной Армии на полную мощь.

Теперь на каждом митинге оппозиции в Новосибирске можно было видеть старый “москвич” с магнитофоном на крыше. Обычно Всеволод во всем своем ярко-русском облике и спортивности, одетый по случаю публичности в костюм из лавсана с расклешеными брюками, как носили в семидесятые годы, стоял, оперевшись локтем о верхний багажник агитмашины, и как бы охранял магнитофон на кабине, а заодно раздавал всем желающим листовки, в которых печатными буквами рукой опытного чертежника индивидуальных бомбоубежищ были написаны и отпечатаны на ксероксе городского общества Ветеранов программные призывы. А полковник Егоров, сидя в кабине, в перерывах между песнями, с помощью того же “Шарпа”, озвучивал эти лозунги:

— Долой предателей Родины! Да здравствует Фидель! Мы с вами, корейские братья!..

Понемногу сколачивалась организация. Первой прибилась к “вольным минерам” (так решили назваться Топольков с Егоровым) безымянная женщина, вся обвешанная советскими значками и рыболовными колокольчиками. Потом к ним пристала частушечница тетя Валя. Иногда полковник позволял ей сесть в кабину и покричать в микрофон. Был принят под роспись как мужчина и воин торговец газетой “Молния”, травмированный на производстве танковых орудий.

И еще много других замечательных людей Новосибирска всегда отирались возле командирского “москвича” на митингах. Они кричали, спорили, жаждали растерзать какую-нибудь контру.

Самый молодой из них, высокий и красивый Всеволод чувствовал себя в этом окружении негласно избранным на главную роль и был готов на все. Случай скоро представился. В город приехал Горбачев.

В тот день полковник Егоров, пыля колесами и скрипя тормозами, зарулил на своем “москвиче” в знакомый двор. Любимых песен было не слыхать. Он сразу кинулся по подведомственным подъездам. Нашел Всеволода при исполнении в кургузом тесном сатиновом халате уборщика на одной из лестничных клеток. Мужик сворачивал шею швабре — мощными десницами выкручивал тряпку. Вода лилась по ступенькам под наваксенные кирзачи полковника, который сдвинул фуражку на затылок и расстегнул верхние пуговицы кителя для освобождения дыхания.

— Кончай хозработы, ефрейтор! Слушай мою команду. За мной!

По двору он маршировал впереди, промокал платком пот на шее и задерживал руку у затылка, чтобы хоть немного унять тряску головы. А сзади с ведром грязной воды и со шваброй на плече печатал шаг желтокудрый Всеволод.

В штаб-квартире своего подчиненного полковник в изнеможении сел в кресло и приказал:

— Неси бутылку. Будем делать коктейль Молотова. В двенадцать Горби выступает на Станкостроительном. Кончим с этим Иудой одним решительным ударом. Вот ключи от машины. Шланг в багажнике. Подсоси бензина из бака. Остальные инструкции получишь по дороге на передний край. У нас полчаса. Рекогносцировку провести не успеем. Но расчет сил и средств есть. Рубеж выдвижения есть. Время “Ч” есть. Все по Уставу. Живо, живо, Топольков!

Через минуту подметала-ефрейтор уже отвинчивал крышку бака красного “москвича”. Что-то подозрительно звонко в нем отдавалось скольжение по резьбе, похоже, горючего было на нуле. И точно, когда Топольков, стоя на коленях, цедил из трубки в бутылку, — и поллитра не набралось.

С тревожной вестью он выметнулся через четыре ступеньки, широкими гимнастическими хватами за перила к себе на третий этаж, и они с полковником в мучительной спешке стали решать: или коктейль Молотова делать и пешком достичь Станкостроительного завода, или мчать на машине безоружными. Очень убедительным показалось командиру террористической группы движение сильных рук Всеволода, каким он только что выжимал половую тряпку.

— Я его и так, товарищ полковник!..

Вылили обратно в бак бензин из бутылки и помчались на машине по широким, зеленым улицам родного города. Полковник нервничал, рвал сцепленье, мотор чихал — на последних каплях подскочили к заводской проходной. Успели только-только.

Толпа человек в пятьдесят обступила белый “мерседес” губернатора, из которого вылезал всем известный человек с черной отметиной на лбу. При виде его женщина с колокольчиками запрыгала и вся зазвенела. Ее подруга выкрикнула хулиганскую частушку. А бывший специалист по расточке танковых стволов потупился и о чем-то крепко задумался.

Никто не заметил, как полковник Егоров горячо и страстно схватил руку Всеволода и прошептал: “Вперед!”

И Топольков в нелепом халате уборщика, в больших галошах на босу ногу, в закатанных до колен трико, обнаживших мощную гидравлику икр, пробил толпу грудью и без размаха, как-то задумчиво и с виду неуверенно, но с огромной скрытой мощью, хлобыстнул Горби по голове, почти что по шее. Загорелый череп с печатью избранничества тряхнуло. Носитель его юркнул обратно в “мерседес” с закопченными окнами.

А Всеволод на несколько секунд окаменел, будто вырубленный из мрамора олимпийский бог — с легким изящным выбросом мускулистой полусогнутой руки, слегка присевший для устойчивости, подавшись вперед кудрявой головой.

И ничего, что его потом заломали телохранители и агенты в штатском, порвали его халат и разбили губу. Он все равно останется нашим национальным героем, и когда-нибудь ему здесь поставят памятник в таком виде. Ничего, что, затолкав его в автозак, кинули следом лишь одну галошу. Зато другую успел схватить полковник Егоров и прижать к груди как дорогую реликвию.