Подхватил было тело, но что-то его держало. На мгновение Пакита охватила суеверная и страшная мысль о духе горы, который схватил и не хочет отпускать свою жертву. Но потом в дрожащем луче света увидел, что нога монаха застряла в стремени, вычурном, глубоком, с широкой подножкой. Это стремя он узнал. Если бы не оно, глубокое, удобное, монах, может, и успел бы выскочить из седла. И ведь сказано же всем было – вынуть ноги! А может, и не спасся бы. Как тут угадаешь.

Высвободив ногу, вдруг увидел на пучке травы незнакомый предмет. Наклонился, поднял – вроде шкатулки с закругленными углами и гранями. Осторожно взял в руку и вспомнил просьбу старшего из монахов посмотреть вокруг. Огляделся в прыгающем пятне света, пошарил глазами, но больше ничего не нашел. Последнее, что увидел здесь, это глаз животного, смотревшего на него как... Нет, не передать. С мольбой? Особенно странно это у гордого, если не сказать высокомерного коня, привыкшего грудью раздвигать других. А теперь глаз округлился и почти вывалился, налившись кровью. В одно движение Пакит выхватил меч и рассек коню горло, отступив так, чтобы кровью не забрызгало. Круг света вздрогнул и отскочил в сторону.

Взвалив мертвое тело на плечи, поспешил вверх, двигаясь наискось. Звуки погони приближались. До того как он достал монаха, Пакит старался не обращать на них внимания, сосредоточившись на спуске, но теперь они стали слышны очень отчетливо. И, если он не ошибался, преследователи разделились на две группы. Что ж, правильно...

Когда взваливал мертвого на седло, ноги его дрожали так, что идти не мог. Усталость и страх. Страх и усталость. Двоих монахов уже не было. Куда же они все-таки так...

– Помоги, – попросил он монаха.

Сил влезть в седло самому не было. Тот сноровисто подставил руки, а когда воин поставил на них колено, прямо подбросил, так что в седло Пакит не сел, а упал, плюхнулся, звонко припечатавшись задом. Привязать бы труп, упадет. Оглянулся сказать, но монах уже что-то проделывал с телом товарища. Догадался.

– Вперед, – сказал он.

Тот, с блестящими глазами, был прав. На последнем этапе все средства хороши. Но это их последний этап. Не его. Ему еще предстоит возращение во дворец.

Кони не то отдохнули, не то тоже что-то поняли про последний рывок, но сразу пошли ходко, выкладываясь. Из-за облаков выглянула желтая луна, так что можно было и не светить. Пару раз Пакит проваливался в забытье, засыпая на короткое время. Страх и усталость... Вскоре они догнали двух монахов. Те были в нескольких шагах от края склона, до которого добираться пришлось почему-то долго. Или так только показалось? Вспомнив о горько-сладком брикете, которым его угощали, сунул пальцы в кошель, достал обломок и сунул в рот. Вскоре захотелось пить. А потом они выбрались на плато.

В лунном свете оно казалось ровным, пусть и с заметным уклоном, тут и там видны камни, большие и не очень, кусты и пучки травы, какие-то холмики и ямки, но после склона здесь казалось не хуже, чем на дворцовом плацу. Шагай себе и шагай. Или скачи во весь опор. Конь под Пакитом тяжело поводил боками.

А слева с гиканьем скакали горцы. Видно, они знают куда более короткий и удобный путь на плато. И никакого волшебного платка им не нужно.

– Куда дальше? – спросил он.

Ни вокруг, ни впереди не видно ничего такого, к чему стоило бы стремиться с таким упорством. Горы и камни. Дикая, неприветливая местность.

– Туда, – показал рукой старший.

На горы показал.

– Далеко еще? – спросил Пакит, скрывая безнадежность. Не уйти.

– Прилично, – со вздохом ответил монах. Тоже скрывая безнадежность.

Все устали. И все всё понимали.

– Садитесь. По двое на коня. Я сзади. Постараюсь вас прикрыть. – И сразу поправился. – Прикрою.

Видно было, что монах колеблется. Тоже решил драться? Голыми-то руками? А ведь не мальчишка уже.

– Быстрее!

– На, – наконец решился он, что-то протягивая на ладони. Маленькое, белое и круглое. Жемчужина? Только почему плоская?

– Не надо.

– Съешь.

Это он спрятать так хочет, что ли? Или волшебство? Да хотя какая разница. Пакит взял это с ладони и положил в рот. Сделал усилие, собрав вязкую слюну, и проглотил.

– Надо было разжевать, – с сожалением проговорил монах. – Ладно! Погнали.

И они погнали. Луна очень некстати вышла. Самая пора ей спрятаться и спрятать беглецов, видных теперь, как муха на блюде.

С жизнью воин должен расставаться с гордостью, потому что жизнь ему дана для того, чтобы служить господину, которому она принадлежит без остатка и до конца. Смерть в бою почетна, ибо свидетельствует о доблести воина, которой станут гордиться. Подвиг во имя господина есть служение ему, а служение – высшая доблесть воина. Один дворцовый воин стоит любых десятерых солдат.

Повторяя это про себя, Пакит почувствовал, как силы возвращаются к нему. Никакой усталости! Даже странно, что кони такие вялые. Потому, наверное, что не знают таких простых, но важных заповедей. Знай они их – летели бы сейчас стрелой.

Оглядываясь через плечо, он видел приближение погони. Кони горцев тоже устали, поэтому преследователи растянулись, как говорится, в кишку.

– Далеко еще?! – крикнул он.

– Вон скала! С двумя вершинами. Нам правее нее.

Далеко. Очень далеко. Горцы настигнут раньше. Уже видны белые пятна их лиц. А он правильно сделал, что выбрал лучших коней. Пусть друзья принца Тари не обижаются.

Нужно задержать. Он это сумеет. А потом прорваться в сторону. Конь хороший, вынесет. Должен вынести. Пакит чувствовал себя так, будто ничего не весит. Как перышко. Как слинявшая кожа дракона. Пух. Воздух. Вздохни поглубже – и улетишь.

– Я вас догоню!

Он попридержал скакуна, потихоньку разворачивая. Тот всхрапнул, расставаясь с товарищами, но поддался, переходя на шаг. Отдохни, подыши. Скоро тебе... и мне потребуются все твои силы. Без остатка. Сколько бы там их ни было.

Пакит шагом ехал навстречу погоне, поправляя на себе одежду и оружие. Все должно быть готово к схватке. Его дух, его тело, его оружие.

Горцев было много. Слишком много на него одного. Но сейчас дворцовый воин Пакит готов был с ними сразиться. Со всеми. Со всеми, сколько их здесь, в горах, есть. Количество не имело значения.

Не глядя сунув руку в кошель, нащупал замшевый мешочек с порошком. Достал и щедро посыпал на ладонь. Еще осталось. Это не имело смысла, но он убрал оставшееся, растерев между ладоней мелкую пыль. Теперь его руки стали сухими и хваткими, способными прочно держать оружие.

Когда до первого горца – молодой, едва усы пробились – осталось локтей тридцать, вбил каблуки в бока своего скакуна.

Перекрывая стук копыт, раздался клич дворцовых:

– За честь властителя!

Звучало это как «зачвалля» или, иногда, «залля», допускалось и так, и так, но сейчас Пакит постарался произнести каждое слово четко, раздельно. «За честь властителя!»

Сдернув из-за спины щит – легкий, почти невесомый, маленький, – обратным движением взял в левую руку кинжал, выбрав оборонительную стойку, которая всегда вводит противника в заблуждение. Правой, хлестко ударив коня по крупу, выхватил из-за пояса метательный нож. Расстояние великовато, но темп дороже.

Страшно вспомнить, как ему, совсем еще молодому, тогда только кандидату в дворцовые, ставили руку на бросок. Ночами, сутками! С присяда, со сна, на бегу, на разных расстояниях, через кувырок. Пот был кровавым.

Молодой горец, открывший было рот в боевом кличе, захлебнулся железом. И мешком свалился на землю, на камни.

Второй нож полетел вслед за первым и угодил в предплечье крепкого и немолодого горца со злым сосредоточенным лицом. Тот вскрикнул и выронил длинный кривой меч, который держал на отлете. Сталь, упав на камень, отозвалась звоном. Больше на броски времени не оставалось, хотя в запасе имелось еще два ножа. Выхватив свой меч, Пакит ринулся на горца в надвинутой на самые глаза меховой шапке. Теперь луна, до этого мешавшая Пакиту, должна была сослужить ему свою службу. Не солнце, конечно, но все же она светила из-за его спины и, соответственно, в глаза нападавшим.

Горец, уходя от удара, перегнулся в седле и нанес коварный удар сбоку, целя под короткий щит, но Пакит не дал прорубить себе селезенку, подставив окованное ребро щита, и, проскакивая мимо, наотмашь полоснул кинжалом по ноге горца, а мечом в это время уже замахивался над очередным нападавшим. Работать одновременно против двух противников сложно, может, поэтому клинок лишь скользнул по его плечу. Хорошо, что никто из наставников не видит, как он тут позорно мажет.

Следующий оказался куда более подготовлен, поэтому в его руках блеснули сразу два узких клинка. Но и Пакит достаточно разозлился. Он пришел к своему последнему шагу, когда уже нечего и некого жалеть. Он ткнул жалом своего меча в морду лошади, та резко прянула в сторону и выбросила из седла седока вместе с обоими его клинками. Дворцовый не стал даже смотреть на него, потому что следом несся еще один, привстав в стременах для нанесения разящего, разваливающего удара. И Пакит дал ему этот удар провести, подставив под него щит так, что клинок скользнул по нему, уходя в сторону, а дворцовый сунул свой меч из-под него, попал в мягкое и посчитал это достаточным.

А потом началась мешанина. На него наскакивали, рубились, он рубил, отбивая удары и нападая, уворачиваясь и подставляясь. Будь их трое или даже пятеро, он мог бы рассчитывать уйти живым. Их подготовка куда слабее его. Численными понятиями подобная разница не определяется, нельзя сказать, например, вдвое либо впятеро. Просто он каждый день занимался тем, что готовил себя к выполнению долга. Они же кроме ратного дела заняты еще и добыванием пищи, что отнимает много сил и времени. Только сейчас их оказалось просто слишком много против него одного.

Вскоре его кто-то ранил в спину – он даже не заметил кто, только отмахнулся вслепую, ударив железом о железо. Потом подсекли коня, рубанув по его задней левой ноге. В последнем прыжке измотанное животное вынесло Пакита за круг нападавших, после чего упало, едва не подмяв его под себя.

Пакит еще успел увидеть, как три человека на двух конях едут к скалам и их никто пока не преследует, после чего стал сражаться пешим. Только настоящим сражением это сложно назвать. Он главным образом отбивался да еще старался держаться подальше от всадника, расправляющего ловчую сеть из тех, с которыми верховые охотятся на волков.

Поначалу горцы больше мешали друг другу, толпясь, и он сумел некоторых ранить, но потом несколько организовались, подчиняясь крикам неизвестного руководителя, и стали действовать слаженнее. С затылка Пакита срубили часть кожи, и теперь кусок ее болтался, щекоча шею. По спине текло теплое. Удачный удар почти перерубил щит, так что управляться с ним стало труднее, и пользы от него стало куда меньше. Еще один удар пришелся на плечо, подрубив мышцу.

Он чувствовал, что силы его иссякают. Да и горцы, похоже, собрались взять его живьем. Он не стремился к смерти, только знал, что существует кое-что пострашнее ее. Он сбавил темп, всем своим видом показывая, что выдохся, и, похоже, ему удалось обмануть противника, потому что нападающие ослабили натиск, пропуская вперед ловца с сетью. Тот взмахнул ею, победно скалясь в предвкушении ценной добычи, и тут Пакит, подбросив щит вверх, нырнул под его коня и уже с другой его стороны и снизу сунул жало меча ловцу под ребра, круша селезенку и легкие, а то, может, и до сердца достав.

Теперь он рубился без обмана и хитростей. Меч в паре с кинжалом в умелых руках работают как ткацкий станок, через который одновременно проходят сотни и сотни нитей, и каждую нужно не упустить, обработать. Вот Пакит и обрабатывал все, до чего сумел дотянуться. Люди, животные – все годилось. Он уже почти не обращал внимания на боль. Почти, потому что боль была в нем везде. Даже нога его оказалась ранена, хотя не понять, как это сумели сделать всадники, которым сподручнее рубить сверху, по голове и плечам. И он уже мало что видел, потому что кровь залила ему лицо.

Вдруг перед ним вспыхнул ослепительный свет и раздался громоподобный рокот. Это последний судья призвал его к себе.

Пакит упал, продолжая сжимать свой меч, по рукоять залитый чужой кровью. Упал, но почему-то продолжал видеть. А видел он мелькающие конские ноги, уносящиеся прочь. Он почти ослеп от нестерпимого света, но щурился, не давая глазам закрыться, и продолжал ждать. Он хотел увидеть, как подойдет к нему последний судья или кто-то из его слуг, и тогда он сможет посмотреть ему в лицо и скажет то, что должен сказать. Но долго, очень долго никто не шел. Наверное, подумал Пакит, судья не хочет, чтобы его увидели горцы, которые еще недостаточно далеко ушли.

Он уже почти терял сознание, когда кто-то подошел к нему, заслоняя свет. Но кто – не разобрать. Против света он видел только темный контур и не больше того.

– Я... жду...

Он говорил с трудом и не смог закончить ритуальной фразы.

– Молодец. Потерпи еще немного.

Пакит закрыл глаза в знак согласия потерпеть. И уже не смог открыть их. Он чувствовал, как его подняли, коротко перенесли и положили на что-то. А потом вцепились в пальцы, но он не дал их разжать. Погибший с мечом в руке с ним же должен быть похоронен.

– Он не отпускает.

– Ничего, давай так.

Пакит почувствовал, как его руку и меч в ней положили вдоль его тела. Спасибо... А потом он поплыл. Мягко, ласково, без толчков и потряхиваний. Он только чувствовал на своем лице легкий ток воздуха. И вскоре остановились, когда рядом зазвучал новый голос, произносивший непонятное. Ему ответил другой. И тут же ему в шею больно укололи.

Пакит открыл глаза. Над ним возвышалось что-то громадное и блестящее, невиданное никем из живущих. Краем глаза он увидел рядом с собой человека в монашеской одежде, но она его интересовала мало. Он любовался домом последнего судьи, впитывал его в себя и улыбался, даже погрузившись в небытие.

Глава 3

ОБУЗА

Орбиту проскочили часа на полтора раньше, чем к планете с радостным каталожным названием Живая приблизился автоматический зонд-наблюдатель. Так ее когда-то назвал капитан корабля-исследователя, обнаружив на ней признаки жизни. К сожалению, он оказался недостаточно прозорлив, установив башенку маяка в месте, оказавшемся весьма пригодным для жилья. Вероятно, капитану место это просто приглянулось, и он устроил там свой лагерь, позволив себе и экипажу пару недель понаслаждаться жизнью. А позже там появилось становище, за ним поселение, позже превратившееся в город и региональную столицу. В результате многие поколения техников из Управления технической поддержки вынуждены были придумывать черт знает какие предлоги, чтобы наведаться к маяку, каждый раз рискуя собственными жизнями – раз... и оказавшись обвиненными в подстегивании прогресса со стороны наблюдателей – два. Для контроля этого-то, второго, по длинной эллиптической орбите вокруг Живой уже лет двести и вращался спутник-наблюдатель, замаскированный под комету. Кстати, и маяк, и этот дурацкий спутник стали объектами религиозного поклонения у аборигенов. Впрочем, сотрудники Управления этому только радовались.

Дело в том, что спутник, запущенный, так сказать, в противовес маяку, принадлежал Агентству по контролю за контактами, призванному осуществлять и сдерживать межцивилизационные промахи Управления, а когда их наблюдатель стал почти таким же объектом поклонения, как маяк, руководство Управления не могло не ухмыляться в кулак. Сдержали, называется, влияние.

Старший оператор Денисов как раз выходил из санитарного блока, когда в наушнике раздался вызов капитана.

– Андрей Федорович, зайди ко мне.

– Прямо сейчас?

– Ну не завтра же!

– Иду.

Раздражение капитана было понятным – на борту посторонний. Это, как ни крути, ЧП. Но понимание этого Денисов старался не демонстрировать. Наоборот, прилюдно он ничего не понимал. Дело, дескать, не в постороннем. Просто они выполнили свой гуманитарный долг. А что, надо было бросить его умирать?! Ведь он не по своей воле их защищал. Или земляне превратились в неблагодарных свиней? Нет? Тогда что? И вообще! Если считаете необходимым вернуть этого парня обратно – пожалуйста. Но для этого не нужно улепетывать отсюда с черт его знает какой скоростью.

– Разрешите? – спросил он, нажав на клавишу спикерфона у двери капитанской каюты. На кой дьявол она нужна, если каждый член экипажа обеспечен постоянной персональной связью?

– Входи!

Капитан имел прозвище Крокодил. Из-за характера, наверное. Потому что внешне он больше чем на паршивого интеллигента не тянул.

Дверной замок чмокнул, и Денисов вошел в капитанскую каюту, точнее, в его рабочий кабинет. В личные покои Лялин никого не допускал.

– Садись, – кивнул он на кресло. В воздухе чувствовался запах табака, с которым не удалось расправиться мощной воздухоочистительной установке. Нарушал капитан регламент, еще как нарушал. – Что думаешь делать?

– Вы это о чем? – невинно поинтересовался старший оператор.

– Ты мне тут дурочку-то не строй! – рявкнул Крокодил. – Я про боевика этого спрашиваю.

– А, вы дворцового воина имели в виду, – ласково пропел Денисов.

– Да мне по хрену, кто он такой! Или ты совсем уже? Так смотри, я живо представление на тебя накатаю.

Вот это было уже серьезно, это грозило отстранением от полетов и, как следствие, лишением очень хороших премиальных, полетных, командировочных, суточных, планетарных, ускоренной выслуги и прочего, чего Денисов не хотел бы лишаться. Он быстренько принял деловой, сосредоточенный вид.

– Есть одна идея.

– Ну?

– Я тут прошелся в поисковой системе. В общем, мы можем закатать ему язык. Говорить будет – не отличишь.

– Ты совсем офонарел?

– А что? Нормально. Я поговорю с ним. Так, мол, и так. И выставим его на бои. Знаете, какие это деньги?

Крокодил знал. Отлично знал. Потому что просадил на них не одну капитанскую зарплату. Старший оператор бил в самую уязвимую точку чрезмерно азартного капитана.

– Ты думаешь? – засомневался Лялин. – А легализовать его как? Или представишь его своим внебрачным сыном? И вообще, он справится?

– А вы не видели?

Капитан, конечно же, видел. Больше того. Он эту запись, как парень сражался один против без малого полусотни горцев, прокрутил не один раз. Эта запись вообще стала бестселлером на корабле. Денисов даже догадывался, что кэп собирается продать ее одной известной кинокомпании, где на вторых, а то и третьих ролях трудится его сын. Каждый зарабатывает, как умеет. Да что там говорить – зрелище того стоит. Денисов бы и сам его запродал, не обладай капитан, так сказать, правом первой ночи. Но, кроме того, он чувствовал себя обязанным этому молодцу. Жизнью обязанным. И не он один. То, что погиб Витька Игнатов, не его вина. Жалко хорошего товарища, конечно, но так уж получилось. За Пакитом вины нет. Есть перед ним обязательства.

Много всякого повидал Денисов, мотаясь по объектам полтора десятка лет. Это если считать по земным меркам. По выслуге – три с половиной. Больше его биологического возраста. Скоро можно уже и пенсию оформлять. Но годиков пять еще протянуть хочется. Чтоб на повышенку. Но кроме этого, кроме материального (а в Управлении шустрили все, кто имел возможность), он вынес для себя еще одно. Надо оставаться человеком. Подлость – не забывается и не прощается. Ни людьми, ни небесами, которые они пашут и никак перепахать не могут.

Крокодил, например, при всей его крутости и почти болезненном азарте в подлости замечен не был.

Капитан пожевал губами. Он думал. Но для успешного мыслительного процесса ему кое-чего не хватало.

– На ведущего целишь? – спросил он.

Денисов не отказался бы от должности ведущего оператора, это хорошая прибавка, но имелись у него грешки, которые, как известно, в рай не пускают.

– Ну-у, – неопределенно проговорил он.