Впрочем, говорить с ним больше не имело смысла. Пакит его пожалел. И ударил ниже подбородка, отключая. После такого удара человек не помнит, что с ним происходило до этого. Он как бы заснул. Сам по себе. Без чужой помощи. Такое случается с устатку, когда помногу стоишь на страже. Дворцовые, которым тоже приходится помногу стоять, это хорошо знают. Только у них против подобного выработаны свои приемы, передающиеся из поколения в поколение, от старших к новичкам.

Скоро Пакит понял, что он недооценил солдат. Из-за того, наверное, что всю жизнь смотрел на них свысока. Только годами и долгими тренировками отточенные рефлексы позволили ему в последний момент упасть, пропуская над собой копье, рассекавшее воздух с шелестящим свистом. Откатываясь в сторону, он еще успел увидеть, что копье вонзилось в шею одного из коней, в предсмертной агонии взвившегося на дыбы с громким ржанием, в котором угадывалась смертельная тоска.

Второй солдат, Пакит знал его, приходился старшине каким-то родственником, набегал на него, на ходу вытаскивая меч. Хотел, очевидно, застать его на земле, лежачим, не понимая, что в этом положении опытный боец опасен не меньше, чем в обычной боевой стойке. При этом солдат двигался с похвальной быстротой, демонстрируя приличные скорость и ловкость. Да и копьем он начал действовать сразу, не раздумывая и не тратя времени на переговоры и выяснение отношений. Такого даже жалко убивать, лишая властителя хорошего солдата.

Вскочив, Пакит вырвал из ножен клинок и сделал ложный выпад, целя вояке в глаза. Конечно, такой прием наиболее эффективен при солнечном свете, когда отраженные от клинка блики слепят противника и заставляют его подсознательно поверить, что лезвие меча длиннее, чем на самом деле. Но и сейчас, при свете одной из лун, этот выпад оказался достаточно действенным. Свою роль сыграл и всеобщий страх перед дворцовыми. По крайней мере солдат отпрянул, теряя инициативу, чем Пакит не замедлил воспользоваться. Он даже не стал доставать свой кинжал, который в паре с мечом очень опасен.

Второй выпад Пакита, последовавший сразу за первым, был обращен в левый бок противника, но солдат довольно уверенно отбил его меч, при этом подавшись назад и в сторону и одновременно попытавшись атаковать в ответ, но дворцовый легко ушел от удара, продолжая теснить солдата влево, туда, где он разглядел парочку камней; все же убивать солдата не входило в его планы. Два последующих быстрых удара привели к тому, что он и хотел – солдат, отступая, споткнулся и упал навзничь. После этого его, оглушенного и дезориентированного, было несложно обездвижить, оглушив отработанным ударом за ухом.

Теперь, когда было наделано столько шума, не было смысла особо таиться. Отвязав агонизирующего коня, Пакит потянул остальных туда, где оставил монахов.

– В седла! – велел он, с трудом удерживая разнервничавшихся животных. Он начал жалеть, что выбрал именно этих, пусть холеных, но уж больно изнеженных. Нормальный боевой конь, привыкший к виду смерти и крови, зачастую оказывается куда лучше, чем эти скакуны.

Сам он сел на коня одного из горцев, привыкшего к передвижению в горах. Идя первым и задавая темп остальным, он поможет беглецам вырваться из этого ущелья.

Вместо того чтобы двигаться прочь от лагеря, стараясь побыстрее скрыться в темноте, Пакит направился чуть ли не в противоположную сторону. Еще днем, осматривая окрестности, он разглядел заметную седловину, напоминающую перевал. И хотя это был не восток, а север, даже с отклонением на запад, он решил двигаться в том направлении, тем более что они почти сразу попали в лес. Правда, здесь оказалось так темно, что вскоре Пакиту пришлось спешиться и двигаться чуть ли не на ощупь. Со стороны лагеря все еще продолжал греметь бубен.

Из-за темноты и густых зарослей, в которые он то и дело влезал, к намеченной точке выхода из ущелья пробираться пришлось куда дольше, чем он рассчитывал. К тому же его все время беспокоили монахи – как бы они не потерялись в этой темени. Но, к счастью, все обошлось без потерь, если не считать исцарапанных рук, кое-где порванной одежды и оброненной в темноте шапки.

К рассвету они уже двигались по склону другого ущелья, набредя на едва заметную тропинку. Направление их движения все еще было далеко от востока, но это уже и не было севером. Когда солнце начало палить, он устроил дневку, зайдя в лес вверх по руслу ручья, в быстрой и прозрачной воде которого тут и там шныряли рыбы.

Устали и кони, и люди. Только если корм для животных находился прямо у них под ногами, то людям пришлось довольствоваться тем, что оказалось у них с собой. Один из монахов, тот самый, с неестественно отблескивающими глазами, кивком подозвал Пакита, протягивая что-то на ладони.

– Съешь.

Дворцовый недоверчиво посмотрел на угощение. Коричневая плитка очень напоминала брикеты из веселящей травы, которыми торгуют купцы с юга. Отличалась она разве что более темным цветом и аккуратностью, с какой была изготовлена. Дворцовым подобные покупки запрещались строго-настрого. При этом вкус дурмана знали все; властитель вправе от любого своего воина потребовать попробовать то или иное кушанье или питье, по своей прихоти или если рядом вдруг не окажется штатного пробователя, который, дабы господина не отравили, первым отведывает каждое блюдо.

– Нет, – сказал он, отрицательно поводив головой.

– Это вкусно. Ешь.

Монах отломил кусочек и положил себе в рот, принявшись энергично жевать. При этом он закатывал глаза и всем своим видом показывал, какое блаженство испытывает.

– Вот видишь? Ешь, не бойся.

Чтобы не привлекать внимания, Пакит, выбираясь из лагеря, не взял с собой ни припасов, ни даже фляги или бурдючка для воды. К счастью, воды в этих горах хватает, а вот еды немного. Так что есть хотелось, хотя и терпимо; вечером он довольно плотно поел. Да и что значит «не бойся»? Кого ему бояться или чего? Сказать такое в адрес опытного дворцового воина значило либо оскорбить его, либо просто по глупости или незнанию. Монахи были чужими и многого не знали, поэтому Пакит решил не обижаться и попробовать угощение, тем более что остальные трое монахов жевали то же самое.

– Хорошо, я возьму.

– Конечно бери.

Стреноженные собственными поводьями кони паслись рядом, в кустах перекрикивались невидимые птицы, ветер шевелил верхушки деревьев, донося до ноздрей дворцового густой лесной дух, замешенный на прели, и влажную прохладу ручья, над водами которого, то замирая в воздухе, то стремительно мчась, охотились насекомые. Ничего тревожного не наблюдалось и не ощущалось. Звуков погони тоже не доносилось. Пакит, успокоенный, лег под куст и осторожно надкусил аккуратный брикетик. В случае, если это дурман, он просто выплюнет, а остальное просто выбросит, спрятав под слой прошлогодней листвы.

К его немалому удивлению, то, что оказалось у него во рту, было неожиданно сладким и одновременно горьким, но при этом очень приятным на вкус, а еще очень и очень неожиданным. Однако он не рискнул съесть все целиком, только половину. Остальное убрал в сумку, висящую на поясе. Еще раз вслушавшись и оглядев окрестности, положил руку под голову и заснул, периодически просыпаясь, как его научили когда-то давно, еще в первый год его службы во дворце. Монахи тоже устроились в теньке, но один спать не стал, а сидел и смотрел по сторонам. Через некоторое время, в очередной раз проснувшись, Пакит увидел, что его сменил другой.

В путь тронулись после полудня, когда заканчивалось время мыши и жара спала. Отдохнувшие кони шли хорошо, ходко. Признаков погони все еще не чувствовалось. Ущелье, понемногу искривляясь, стало уходить к северу. Монах с блестящими глазами – он, как Пакит понял, держался тут за старшего – окликнул его.

– Стой! Нам нужно туда, – показал он рукой влево, на лысый хребет, по склону которого они ехали.

– Тут мы не пройдем.

– Должны пройти! – настаивал монах.

– Будем искать перевал, – наполовину согласился Пакит. Сам он полагал, что им стоит сделать крюк, уходя от возможной погони и найдя более удобный путь к неведомой ему цели. Что там такое? Святилище? Горный монастырь? Место для жертвоприношений? От последнего предположения он почувствовал неприятный озноб. Знать бы кто или что послужит в качестве жертвы.

– Тогда быстрее. Ночью мы должны быть на месте.

Пакит кивнул. Он очень рассчитывал на принца. Тот, закатив вчера большой пир по случаю удачной охоты, сделал все, чтобы погоня по горячим следам не состоялась. Он и сегодня мог запретить дробить свой отряд. Что для сына властителя несколько коней и один пропавший воин? По сравнению с его делами – как песчинка на подошве его сапога. Наступит и не заметит. Дворцового волновали горцы. Те из-за своего коня могли отправиться на край света. Оставалось надеяться, что принц задержит и их.

Перевала все не было. Горы становились выше. Монах все больше волновался, хотя Пакит старался к нему не оборачиваться. Решение пришло, когда Пакит увидел на противоположном склоне цепочку всадников. Их было много, несколько десятков, а то и за сотню.

– Это они! – воскликнул один из монахов.

Обернувшись, Пакит увидел, что он держит у глаз какой-то черный предмет.

– Кто? – недовольно спросил он. У него хорошее зрение, но и он на таком расстоянии не смог узнать этих людей.

– Горцы. Из клана Рогуна.

– Как ты их узнал? – не поверил Пакит.

– С помощью этого, – потряс монах непонятным предметом и пояснил: – Это приближает далекие предметы.

Теперь понятно. У воинов властителя тоже есть трубы, глядя через которые можно увидеть то, что обычным взглядом не углядишь. Ими пользуется стража на дворцовых башнях и наездники драконов, когда высматривают неприятеля. Но они большие и тяжелые, не всякий человек может удержать одной рукой, а это вон какое, совсем маленькое.

Вскоре стало ясно, что и горцы их увидели. Начали показывать руками, съезжаться группами. А потом, что-то решив, заспешили вниз. Пакит прикинул, что еще до сумерек те их достанут, если немедленно не начать уходить от них. Надо двигаться вверх и уже там искать возможность перевалить через хребет, на дальних пиках которого уже виден был снег.

На крутом и неудобном подъеме они потеряли одну из лошадей, на которой ехал как раз монах с блестящими глазами. Та, оступившись, сорвалась вниз, а монах, показав неожиданную прыть, соскочил с седла прежде, чем животное упало, увлекая за собой поток мелких камней. Теперь у них не осталось ни одной запасной лошади, а монах, за которого Пакит жизнью отвечал, серьезно ушибся и поранился о камни. Не смертельно, но в ближайшее время самостоятельно ходить он вряд ли сможет.

Наверное, им повезло, потому что еще задолго до темноты они поднялись на хребет.

Пострадавший монах посмотрел на браслет на своем запястье и уверенно показал рукой прямо.

– Нам туда.

Там, куда он показывал, было нагромождение гор, но, чтобы до них добраться, нужно было пересечь еще одно ущелье. Успеть туда к ночи казалось нереальным.

– Мы будем там не раньше, чем завтра, – сказал Пакит. Он не стал озвучивать вторую часть реплики: «Если повезет». В некоторых ситуациях от подобных уточнений лучше отказаться.

– Нужно успеть до утра, – не согласился монах.

Уже с первых дней службы дворцовых отучают спорить со старшими. Можно иногда высказать свое мнение. Но монах не был его командиром. Всего лишь подопечный, тот, которого охраняют.

– Мы не пройдем в темноте. Сломаем себе шеи. К тому же я не знаю гор. Лучше стоит подумать о погоне. Здесь, наверху, нам легче отбить нападение.

Он сказал «нам», хотя про себя не очень рассчитывал на монахов как на серьезную боевую единицу. Правда, они оказались куда более ловкими, чем он мог ожидать. Спустить камни на головы преследователей они вполне в состоянии.

Монах, отвернувшись от ветра, достал из-за пазухи скомканный и не очень чистый платок, взмахом руки развернул его, поколдовал или сделал что-то другое, и платок, затвердев как доска, засветился ровным светом. Пакит суеверно пробормотал про себя охранное заклинание.

– Так, – проговорил монах, уперев палец в центр чудесного платка, – мы сейчас здесь. По прямой нам, – он произнес непонятное слово, – девять с хвостиком. Час езды. По кривой, – он поводил пальцем, – м-да, около сорока. Можно успеть. Смотри сюда, – подозвал он Пакита.

То, что он увидел, потрясло его больше всего на свете. Перед ним был словно взгляд с высоты, с дракона, только очень сильно уменьшенный. Горы, хребты, ущелья, реки, деревья, ручьи и даже отдельные, едва угадываемые деревья. И еще, когда палец монаха касался чудесного изображения, на нем появлялись какие-то значки и линии. Воистину чудо!

– Мы можем пойти сюда, – показал монах сначала на платке, а потом, взмахом руки, слева от себя. – Видишь? Тут пологий спуск. Пройдем его наискосок. До темноты мы можем быть на другом склоне.

– Кони устали, – засомневался Пакит. – Могут не дойти.

– Тогда придется пешком. Тут речка. Но небольшая. Думаю, ничего страшного, переправимся. А дальше рукой подать.

– До завтра нельзя ждать? – сделал последнюю попытку Пакит.

– Совсем нельзя. Никак.

– Тогда нужно идти.

В последний раз оглянувшись назад, на преодоленный ими склон, погони он так и не увидел. Но чувствовал, что она приближается.

Кони действительно устали. Шли тяжело, спотыкаясь и оскальзываясь, так и норовя свалиться вместе со всадниками. Все предусмотрительно вынули ноги из стремян. Так в случае падения легче соскочить с седла.

У большого валуна, чуть ниже середины склона, пал конь под одним из монахов. Пакит увидел это, потому что монах что-то громко сказал на непонятном языке, явно встревоженный, и он оглянулся. Конь встал, весь дрожа. На губах его выступила пена. Ясно же, что умирает, а монах, видно, не больно сведущий, все пытается заставить его идти.

– Прыгай! – крикнул Пакит, резко взмахнув рукой.

– Что? – переспросил тот, с блестящими глазами.

– Сейчас упадет!

Только тогда дошло. Начал выкарабкиваться из глубокого седла, зачем-то пытаясь попасть ногой в стремя. Нет, не наездник. Но, подгоняемый старшим, сообразил и вывалился на склон выше от себя, держась за луку, так что не упал, а встал на ноги. Заморенное животное будто только этого и ждало. С храпом выдохнув, конь завалился на бок, едва не придавив своего седока.

Пакит вздохнул, жалея о потере прекрасного скакуна. К несчастью, тот не был приучен к горам. Сейчас, на спуске, да еще сидя на коне, Пакит со страхом видел перед собой землю, отдаленную от его обычного роста вдвое. И не просто землю, а камни, упади на любой из них – калека.

– Спешимся, – предложил старший из монахов.

– Нет, – отрезал Пакит. – Пусть он идет рядом со мной, держится за стремя.

Монахи быстро переговорили между собой на своем языке, переполненном громкими звуками, и старший сказал:

– Не надо. Он пойдет сзади.

К речке они спустились, когда ущелье закрыла темнота, разбавленная отсветами со все еще освещенных склонов гор. Поток был неширок, но стремителен. Переправлялись, держась рядом. Пеший в середине. И уже с того берега, уставшие, увидели горцев. Они быстро спускались по склону несколькими ручейками, явно не испытывая трудностей в его преодолении. Впрочем, это так всегда представляется, когда видишь врага. Часто кажется, что он выносливей, сильнее и стремительнее тебя. Это говорит страх, который каждый дворцовый воин учится преодолевать, как и всякую иную слабость. Только на этот раз преимущество противника выглядело безусловным. И в численности, и в умении передвигаться на местности. У Пакита имелся сейчас один важный союзник – темнота.

– Коней придется оставить, – негромко сказал он.

Животные были вымотаны до предела. Впрочем, люди тоже.

– Ты уверен? – с надеждой на чудо спросил монах.

– Долго они не протянут.

– Сколько смогут.

Говоря серьезно, монах был прав. Кони лишь средство, как бы ни было их жаль. Втайне Пакит надеялся, что, спрятав коней, на обратном пути он ими воспользуется. Он уже смотрел на них почти как на свою собственность, которой всегда можно распорядиться с выгодой для себя даже здесь, в горах. А теперь он ощутил, что монах поймал его, укорил попыткой неисполнения долга. Ведь сын властителя ясно сказал ему, что нужно делать.

– Куда? – спросил он, имея в виду чудесный платок, на котором видно все. Не исключено, что он показывает не только горы, но и судьбы. Теперь понятно, почему сын вождя так жаждал поговорить с монахами, а принц Тари уклонялся от этого.

– Туда, – взмахнул рукой монах, снова посмотрев на свой браслет. Наверняка, тоже чудесный.

Погоня, несмотря на темноту, приближалась. Нюхом они чуют, что ли? Или в темноте видят, как кошки? О горцах много слухов ходит, порой самых невероятных.

Когда темень стала уж совсем непроглядной, один из монахов вдруг вытянул руку и из нее вырвался луч света. Яркий, белый, просто ослепительный. Конь под Пакитом от неожиданности шарахнулся было, но тот удержал его на склоне, жестко натянув поводья и впившись каблуками в бока. До вершины оставалось еще очень много. Впрочем, он уже слабо представлял, куда им нужно идти. Главное – вверх.

Чудесный свет вызвал прилив энтузиазма у преследователей, отозвавшихся криками. По ним Пакит определил, что они сошли со следа, но теперь у них появился отличный ориентир.

Дворцовый уже давно пожалел, что не взял только горских коней, привычных к этим местам. Позарился на дорогое. Жадность многих губит. А воина еще и непредусмотрительность.

Несмотря на то что чудесный свет стал приманкой, он принес и пользу. Теперь стало видно, куда двигаться.

Еще один конь пал прямо посреди каменного оползня. Просто оступился и повалился вниз, увлекая за собой седока. Монах, сделавший свет, проводил им падение. Человек и животное крутились, сплетясь, калечась о камни и оставляя на них следы крови. Никаких сомнений, что погибли оба. Пакит хотел было сказать, что нужно спешиться, но старший монах его опередил, скомандовав:

– Надо его достать.

Пакит, пораженный, посмотрел туда, где прыгающий луч света выхватил из темноты дергающиеся в предсмертной конвульсии ноги животного. Человек не шевелился. До них по склону было никак не меньше двухсот локтей. По склону, усыпанному камнями, часть из которых еще скатывалась вниз.

– Ты чего?! Как тут достанешь? Уходить надо. Погоня на плечах висит.

– Надо доставать. Без него не пойдем, – уперся монах. Причем уперся жестко, всерьез, видно, что не своротить. Осторожно, оглядываясь на склон, стал слезать с седла.

Но зачем ему труп? Может, у них по вере так? Пакит посмотрел на второго, того, что светил. Отсвет луча падал ему на лицо и оно оказалось таким же – решительным, сосредоточенным. Фанатики.

Он посмотрел вниз. Время убегало стремительно, как вода из ладоней. Плюнуть бы – пусть сами достают, если так хочется. Но ведь без них не уйдешь! А они... Прокопаются, в сутанах-то своих, все время и выйдет, а горцы рядом.

– Свет удержишь? – спросил он у второго монаха, подразумевая, что свет потребуется ему хотя бы до тех пор, пока он не доберется до тела.

– Конечно.

– Тогда я пошел. А вы двое спешивайтесь и идите вперед. Коней оставьте. Догоним вас.

– Погоди, мы тебе...

– Я один! – отрезал он.

– Тогда посмотри там... вокруг.

Он даже не кивнул. Масляной каплей скользнув с коня, бросился вниз по склону.

Еще в детстве, когда с другими мальчишками играл в дюнах, научился быстро спускаться по ним наискось, по нетронутому песку. А пески на его родине коварные, засыпали, затягивали даже опытных мужиков. Здесь, на горном склоне, оказалось почти так же, как в детстве. Только вместо песка камни. Спускался Пакит быстро, почти бегом, делая большие зигзаги. Если бы свет находился в руке у него, то было бы намного удобнее. Надо было спросить у монаха. Хотя волшебство, куда там.

Два или три раза оскользнувшись и едва не упав, он добрался до коня и его всадника. Животное было еще живо. Теперь, вблизи, стало видно, что оно, все еще агонизируя – долго-то как! – бьет тяжелым копытом в обтянутый сутаной бок, отчего тело монаха вздрагивает, будто тоже прощается с жизнью, за компанию. Только при такой разбитой голове даже капли жизни в теле не могло остаться. Впрочем, Пакит видел раны не менее страшные, при которых люди еще жили. Правда, не выживали. Перевернув тело на спину, хотел посмотреть в глаза, но смотреть там оказалось не на что. Месиво. А голова повернута так, словно не на костях держится, а на одной коже. Мертв.