И долго ли ещё наше государство будет трусливо отворачиваться от литературы как источника новых идей и новых веяний в обществе?

В Ясной Поляне после обсуждения жюри яснополянской премии были объявлены три писателя, книги которых вошли в короткий список. Имя лауреата будет объявлено позже, в октябре. Хотя и сейчас вполне можно догадаться, каков будет выбор. В короткий список вошли прекрасный уральский детский писатель Владислав Крапивин, зарекомендовавшая себя и в критике и в прозе Майя Кучерская, и Людмила Сараскина с обстоятельной книгой о Солженицыне, написанной ещё при жизни автора, во многом согласованной с ним, но вышедшей спустя несколько дней после его смерти.

Не буду влиять на окончательное мнение жюри, среди членов которого и Золотусский, и Басинский, и Аннинский, и Курбатов, и Владимир Толстой.

Но мне кажется, что в нынешней ситуации книга, вышедшая сразу после смерти Солженицына, подводящая итоги его творчества, имеет больше всего шансов на победу.

Анатолий Ким ПОД ВЕЙМУТОВОЙ СОСНОЙ

Лев Николаевич Толстой к каждому из нас пришёл в своё время. Любой человек, которому открылся Толстой, дальнейшую свою жизнь не может представить без него. Так случилось, что давным-давно, в шестнадцать лет, я впервые прочёл "Войну и мир" и понял, что существует обыденная жизнь, которая идёт вокруг меня, — и существует жизнь "Войны и мира", совсем другая, но тоже доступная каждому. Та толстовская жизнь, жизнь его героев, была несравнимо более великой, пространной, замечательной, чем моя реальная собственная жизнь. С этим ощущением толстовской жизни я и живу до сих пор. Мир Льва Николаевича Толстого настолько больше, шире и глубже, чем мир, который я сам могу осознать, что думаю, мы все живём в его мире.

Так случилось, что когда я стал писателем, и, подчёркиваю, русским писателем, семья Толстых заметила меня, обласкала меня, и я стал своим в этой толстовской семье. Мог ли я когда-нибудь предположить это?

Прошло ещё какое-то время, настало страшное перестроечное безвременье, всё стало плохо, и в это сумрачное время Владимира Ильича Толстого назначили директором яснополянского музея-заповедника. Я приехал, навестил его, он ходил по толстовским расчищенным дорожкам и спрашивал: "Анатолий Андреевич, что мне делать, чтобы музей стал значимым, продолжил живую толстовскую традиций, избавился от мёртвой музейщины? Как использовать моё назначение наилучшим для всех людей образом?"

Мы стали фантазировать, искать варианты. Мы подумали: уже тогда существовали пушкинские дни в Михайловском, лермонтовские, литературные чтения Блока и других великих русских писателей. А дней Толстого в Ясной Поляне не было. Я и говорю Володе: первым делом надо открыть толстовские литературные встречи. Чтобы Ясная Поляна вновь, спустя век, стала центром литературной жизни России, чтобы по-прежнему звучало живое, прямое, протестное толстовское слово.

Мы открытие этих первых литературных встреч присовокупили к дню рождения Толстого. Думаю, современные литературные встречи под Веймутовой сосной уже вошли в историю русской литературы. На этих встречах за тринадцать лет побывали Андрей Битов и Владимир Маканин, Владимир Личутин и Пётр Краснов, Игорь Золотусский и Владимир Бондаренко. Веймутова сосна объединяла всех. У каждого был свой Толстой. Толстой "Казаков" и "Севастопольских рассказов", бравый имперский офицер, Толстой периода "Войны и мира", на гребне мировой славы, Толстой, погружённый в восточных мудрецов, бесстрашный искатель истины позднего периода.

С тех пор, где бы я ни находился: в России, в Корее, в Казахстане, — когда приходит осеннее время дня рождения Льва Николаевича Толстого, 9 сентября, — меня тянет сюда, в Ясную Поляну. Как птиц тянет на юг, когда приходит время, так меня тянет в толстовские места. Думаю, все, кто однажды приезжал, прилетал в Ясную Поляну на наши писательские встречи, стремятся приехать вновь.

Я надеялся, что наши толстовские дни станут важной государственной культурной датой, что страна и наше политическое руководство, вся наша отечественная интеллигенция поддержат нашу инициативу, что толстовский праздник станет всенародным праздником, как пушкинские дни в Михайловском.

К сожалению, даже нынешний юбилей Толстого не стал государственным событием, что уж говорить о ежегодных толстовских встречах.

Думаю, все мы общими усилиями должны добиваться повышения статуса наших писательских встреч. Добиваться того, чтобы любой наш соотечественник знал о днях Толстого в России, и отмечал его день рождения, как русский национальный праздник, как день Конфуция на Востоке.

Когда мы обсуждали с Владимиром Ильичом, какой должен быть (современным языком) формат этих встреч, какая философия, мы решили, что к Льву Николаевичу Толстому при жизни приходили самые разные люди, странники, философы, поэты, думающие люди со всего мира. И каждый приходил к великому старцу со своим, наболевшим, с чем-то сокровенным, главным, что он мог высказать только Льву Толстому. Пусть такой подход останется и в наших встречах, где каждому нашлось бы место для спора и полемики о чём-то главном. Пусть каждый из писателей и философов приходит со своим словом, каким бы странным оно ни казалось. Это не тематические встречи, не место для единомышленников и политических соратников.

Я рад, что эта заложенная нами позиция сохраняется до сих пор. Знаю, что за эти тринадцать лет отзвуки толстовских писательских встреч слышны и в Корее, Японии, Китае. Знаю, что на наши встречи рвутся писатели западных стран, которым надоело безверие и благополучие сытого мира. Я вижу здесь известных русистов из Ниццы, Венеции, поэтов из Англии, писателей из Франции и США.

Много молодых русских писателей, и это мне нравится: Сергей Шаргунов, Антон Уткин, Игорь Малышев.

Наши встречи тринадцатые. Но Лев Толстой выше всех суеверий, а для меня вообще 13 — счастливое число. Мы не стали, как в иных западных странах, отменять тринадцатое число. Замечательный день. Мы должны порадоваться жизни — тому, что мы вновь все вместе, и на душе у нас очень хорошо. Мы никогда не капитулируем, ибо мы все нужны людям.

Дух Льва Николаевича вместе с нами.

Игорь Манцов ЗАМЕТКИ КРИТИЧЕСКОГО РЕАЛИСТА

В середине 70-х талантливый, но всё-таки преувеличенный московский грузин Георгий Данелия сделал две картины подряд: "Афоня" и "Мимино". В первой — русский водопроводчик и его друзья немилосердно жрали водку. Во второй — грузин с армянином пели-пили обаятельно и красиво…

Внимание!!! Замечание для дураков и провокаторов: в том, что на экране русские пили и вели себя как свиньи, талантливый, но слегка преувеличенный московский грузин Данелия не виноват. Виновато центральное советское руководство. Зачем-то и почему-то было разрешено культивировать миф о том, что русские беспричинно склонны к водке, склонны нажираться. Все прочие — от грузин до французов, от американцев до евреев, — пили-пели обаятельно и красиво.

Вы видели, чтобы в советском кино американец или француз, чукча или друг степей калмык бесчувственно валились под стол?! Никогда.

Показывать русское пьянство было можно и нужно, вот Бородянский с Данелией и попользовались. Каждый фильм по отдельности — весьма и весьма хорош. В паре они — симптом и диагноз. Лично мне неприятно. Насколько же хорош в "Мимино" Вахтанг Кикабидзе! Насколько же прекрасен Фрунзик Мкртчян!

…Следите за мыслью, удерживайте нить. Только кажется, что мы всё время уходим в сторону. Терпеливые будут вознаграждены.

В период осетино-грузинской конфронтации наши пропагандисты явно поменяли интонацию. В сущности, они вернули пресловутую "ткачиху", о чём я предупреждал прошлой осенью. Иные тогда говорили: "ткачиха" была на время, для тактики. Я же утверждал иное: власть уже не может опираться на "грамотных" и на Запад, которые — каждый по-своему — в этой самой власти разочаровались и сказали своё "фи". В былое время Сталин тоже гнобил-стрелял-раскулачивал, но потом-то поднял чарку за "великий русский народ", ибо все остальные предали-отвернулись.

Теперь вот в репортажах из Осетии, из Севастополя, из ООН, из штаб-квартиры НАТО появились немыслимые ещё совсем недавно лексика и синтаксические обороты, рассчитанные отнюдь не на успешных офисных работников. Всё это живо напомнило мне позднесоветское время, когда пропаганда работала в основном с переселившимся в города русским крестьянством, которое нужно было адаптировать, сагитировать, развлечь. В котором, как это ни тяжело говорить, власть полагала за необходимость культивировать худшее.

Как думаете, можно ли вообразить, что на студии "Грузия-фильм", которую, кстати, бережно и любовно опекал-курировал сам Шеварднадзе, вдруг стали бы делать фильмы с неприличными грузинами? Нельзя, нельзя такое вообразить. Грузия встала бы на дыбы. Все грузинские режиссеры в знак протеста уволились бы.

Самый страшный удар нашему теперешнему агитпропу нанес Кикабидзе, о чём российские СМИ в массе своей стыдливо умалчивают. Он демонстративно отказался от Ордена Дружбы, который в преддверии войны зачем-то вручил ему российский президент. А попросту Кикабидзе поддерживает Саакашвили! Грузин поддерживает грузина.

Можно, я не буду проводить слишком навязчивые соединительные линии? В этих размышлениях, поверьте, ничего случайного нет. Ни одной смысловой лакуны. Исключительно последовательная речь. Оттого ли, что Манцов — умный? Нет, не оттого. Манцов — цельный. У него есть, быть может, всего-навсего три-четыре небогатые мысли, однако же они непротиворечивы и ни для кого не оскорбительны.

Смотрите, что говорит Саакашвили: "Караул, нас идут завоёвывать агрессивные варвары!" Саакашвили отнюдь не дурак, он как раз весьма последователен. Когда грузинский президент ругается на Россию, он отождествляет Россию с неадаптированным большинством русско-крестьянского происхождения. Российская власть, как уже было сказано выше, апеллирует в критическую минуту ровно к той же самой социальной страте. Заметьте, не к офисному планктону и не к эффективному бизнесу!

Таким образом, обе стороны конфликта указывают на центрального, с позволения сказать, субъекта теперешней политической ситуации. Подождите, Запад поднажмёт — и у нас снова будут ставить Ткачихе памятники.

К вопросу о Западе и отечественной "элите". Притча.

Пианист Святослав Рихтер был элитой без кавычек. Это по-настоящему крупный музыкант, крупнее многих и многих. Гений мирового уровня, без дураков. Однажды, после очередного совместного концерта с оркестром Герберта фон Караяна, Рихтер расчувствовался и решился на символический побег в сторону вожделенного Запада. Будучи этническим немцем, Рихтер так и сказал Караяну: "Ich bin ein Deutscher". То есть: "Я — немец". На что последовало: "Also, Ich bin ein Chineser!", что в переводе означает "Ну да, а я — китаец!"

Представляете? Представляете?!

Беседуют два гения, два немца. Как вдруг тутошний немец сигнализирует немцу тамошнему: "Я — такой же, как ты, один в один. Мы с тобой одной крови, ты и я. Примите же меня в свой элитарный клуб!" На что немец тамошний, человек, совершенно не склонный к гыгыканью, отвечает, точно глумится: "Не примем!"

Рихтер стр-рашно обиделся. В его воспоминаниях и дневниках редко встречаешь мелочность и желчь, но тут он начинает шить Караяну одно дело за другим. И держался-то Караян "довольно неприятно", и тройной концерт Бетховена понимал "поверхностно и явно ошибочно", и "в сделанной нами записи концерта Чайковского осталась скандальная ошибка в прочтении партитуры, в которой повинно одно лишь его упрямство"…

Как-то даже неловко. Караян — поверхностно и ошибочно понимает Бетховена? М-да. Самолюбие — страшная штука.

Не правда ли, очень напоминает теперешние прения отечественной дипломатии с дипломатией западной?!

Было дело, наши хотели с ихними дружить. Чтобы, как метко заклеймили Горбачёва, ездить по миру и тусоваться. А разве Запад говорил нашим, что согласен на дружбу до гроба и на раздевание?!

Так вот, когда наши разделись-разулись, сдали Варшавский договор, сломали Берлинскую стену и пр., Запад говорит: мы-то ничего не обещали, вы-то раздевались добровольно.

Наши: "Мы тоже немцы! Мы тоже европейцы, такие, как вы! Мы нисколько не подобны нашим неадаптированным чумазым крестьянам, мы — иные!!!"

Запад (глумливо хохоча): "А мы тогда китайцы!"

Китайцы (как всегда, сдержанно): "А мы тогда — Олимпийские чемпионы!"

Занавес.

Видите ли, в чём парадокс. Грузины, как нация, справедливо позиционируют себя в качестве аристократического сообщества. Помню интервью Отара Иоселиани ещё советских времён, по радио "Свобода": "Мы маленькая гордая вымирающая нация аристократов, князей…" Это неотменимо, это справедливо, это так.

Не было крепостного права. Культ семьи, культ искусств, почитание отеческих гробов, наконец, привилегированное положение мальчика, мужчины. Насколько я понимаю, в Грузии были и есть аутентичные города. Хорошо сохранившаяся материальная культура.

Россия отличается радикально. Наше базовое сообщество — это десятки миллионов плебеев, переехавших в советские времена из деревень в "города", это их дети и внуки. Наша "элита" не понимает, насколько смешно выглядит, когда пытается равняться с Западом или Грузией на поле "аристократизма". Народ смотрит на телевизионный выпендрёж с офисно-красивой жизнью, на бессмысленные стилизации и нелепые подражания, всё больше отстраняется. О реакции подлинных аристократов духа, аристократов тамошних — и вовсе умолчу.

— Я — немец!

— А я тогда — китаец, малаец, кто угодно. Да лишь бы не рядом с тобою.

Всё это к вопросу о базовой образности. Сейчас весь Запад шипит на Россию, и та будто бы отказывается понимать, в чём дело. Западу не нужны подделки, он намекает: Россия, будь собой, не придуривайся.

Все попытки обойтись без "народа" провалились и провалятся. Все наши элитарщики, все наши "кочевники" обломаются. Их удел — неотменимый психологический цикл: "обида — истерика — обида".

На обиженных воду возят. Запряжём.

Напомню, "народ" — это не статистическая масса, а некий категорический императив. Допустим, пропагандисты, как и прежде, хотели бы опереться на страту менеджеров. Однако, что можно сказать в ситуации войны нашему менеджеру? Покрутились пропагандисты, повертелись и — понеслось.

Чего я только не наслышался! Ожили все слоганы моего застойного детства. Почему-то особенно запомнилось из севастопольского репортажа: "Старый добрый моряк…" Что же, достаёт до самого сердца. У кого оно есть.

И наконец.

Вся эта апелляция к "простому, слишком простому человеку" радует меня лишь отчасти. Исполнилось 17 лет так называемой "Новой России", а образных инноваций — ноль. Когда и если нужно обратиться к базовому социальному слою, приходится оперировать кондовыми, позавчерашними образами, вроде лаптей, гармошки и "отзывчивой русской души".

На самом же деле должно быть так: увидишь человека в лаптях — убей его. Этот человек — ряженый. Русские лаптей не носят. Русские любят рок-н-ролл. Русская душа — потёмки.

Начинать модернизацию страны нужно было позавчера. Впрочем, стоит попробовать завтра. Необходимо оставить в покое последовательную Америку: народ наслушался про Америку в годы застоя и подобной дешёвой пропаганде больше не верит.

Вместо того, чтобы поливать Америку, следует вбросить в наше информационное пространство пару настойчивых лозунгов типа "Живут не для радости, а для совести", "Русские не пьют!"

Или даже так: РУССКИЕ НЕ ПЬЮТ!

Боюсь, однако, что и завтра, и через полгода я снова найду в телевизоре всё то же… "Афоню" еще тысячу раз покажут в лучшее время. А заваливших Олимпиаду спортивных чиновников представят к высоким правительственным наградам. Эти, в отличие от Кикабидзе, своих орденов не отдадут.

г. Тула

Полностью публикуется в газете «День литературы», 2008, N 9

АНОНС «ДЛ» N9

Вышел из печати, поступает к подписчикам и в продажу сентябрьский выпуск газеты "ДЕНЬ ЛИТЕРАТУРЫ" (N9, 2008). В номере — материалы Анатолия КИМА и Владимира БОНДАРЕНКО к 180-летию со дня рождения Льва Толстого; проза Леонида СЛОВИНА и Виктора ПРОНИНА; стихи Владимира БОЯРИНОВА, Василия ЗОЛОТУХИНА и Залмана ШМЕЙЛИНА; публицистика Дмитрия ДАРИНА и Игоря МАНЦОВА, критические работы Михаила БОЙКО, Дениса КОВАЛЕНКО, Владимира ПРОНСКОГО. Владимир ГУГА пишет о Дмитрии ШОСТАКОВИЧЕ и Иосифе СТАЛИНЕ, Владимир ПЕДЧЕНКО — о Вере ГАЛАКТИОНОВОЙ, Александр ТОКАРЕВ — об Эдуарде ЛИМОНОВЕ, Андрей РУДАЛЁВ — о Вадиме КАРАСЁВЕ. Как всегда, в номере — поэтическая пародия Евгения НЕФЁДОВА.

"ДЕНЬ ЛИТЕРАТУРЫ", ведущую литературную газету России, можно выписать во всех отделениях связи по объединённому каталогу "Газеты и Журналы России", индекс 26260. В Москве газету можно приобрести в редакции газет "День литературы" и "Завтра", а также в книжных лавках СП России (Комсомольский пр., 13), Литинститута (Тверской бульвар, 25), ЦДЛ (Б.Никитская, 53) и в редакции "Нашего современника" (Цветной бульвар, 32).

Наш телефон: [phone];

e-mainame = "note" [e-mail];

электронная версия: http://zavtra.ru/

Главный редактор — Владимир БОНДАРЕНКО.

Тит МАХРОВЫЙ ПОСТСОВЕТИЗМ О новом Центре современного искусства и его обитателях

Отчаянные маги советской архитектуры периода конструктивизма не упускали случая пожаловаться на отсталость советского быта и архаичность существовавших в то время строительных технологий. Революционные идеи соколами парили над грешной землей, но воплощение их в материале было затруднено дрянным качеством кирпича и цемента, также сугубой, вопиющей недостаточностью средств. Нынче с методами строительства все обстоит куда как лучше, и бетон у нас применяется высшей марки. А деньги у иных соискателей народной любви имеются, и в избытке. Но вот с большими идеями обстоит дело куда как хуже. Будущее, в которое так рвались представители русского авангарда, вроде бы наступило. Но это оказалось совсем не то "будущее", на будущее-то не совсем похожее!

Когда два бесспорных русских гения ХХ века — архитектор Мельников и инженер Шухов — проектировали гигантский ангар для Бахметьевского автобусного парка, они и помыслить себе не могли, что через восемь десятков лет в данном специализированном пространстве возникнет Центр современного искусства. Для современного искусства они наверняка придумали бы что-то другое, быть может, нечто более масштабное и, как сейчас любят говорить, амбициозное. Но, опять же, о каком таком современном искусстве идет речь? Такое ли уж оно современное — это предлагаемое нам искусство?

Сегодня, после стремительного и очень дорогого ремонта, гигантское, поддерживаемое металлоконструкциями, рассчитанными Шуховым, строение словно вынырнуло из тьмы забвения, но уже в бутафорском наряде из свежей краски, сверкая веселыми бликами в рамах широких стеклопакетов. Стерильное внутреннее пространство по-прежнему порядком изуродовано непредусмотренными автором толстенными вентиляционными трубами, но в целом всё еще отсылает к мечте об идеальном городе, в котором польза и необходимость достигаются через творческий порыв и массовое вдохновение. На самом-то деле, все, что проектировал Константин Мельников, отличалось необыкновенным сплавом новизны и серьезности. Каждый его клуб или дом — напоминал младенчика. Ведь все младенцы таковы — живые и серьезные… Впрочем, как и возросшие на мшистых валунах архангельские избы-пятистенки, как и приземистые каменные псковские храмы, как ампирные особняки старой Москвы или как стальные кентавры с раскаленным сердцем — вдохновенные машины-паровозы из рассказов Андрея Платонова…

В сегодняшнем облике знаменитого автобусного парка, как и прежде, брезжит жизнь, в фасадах сквозит всегдашнее очарование, но от чего-то становится грустно. Виноват синдром "постсоветчины"!

Выражения "постсоветский социум", "постсоветское пространство" описывают состояние, близкое к смысловому вакууму. Одно кончилось, а другое — не наступило! И то, что кончилось хотя бы по факту своего минувшего существования, весомее, важнее и значительнее пустоты, данной нам в ощущениях. Это тем более справедливо, если речь идет о протуберанцах галактики Красного коня, еще стреляющей алыми разрядами в синих хладных потоках времени.

Обширная выставка Ильи Кабакова в пространстве бывшего автобусного парка — апофеоз постсоветскости, явленной во всей ее муке, в больной, комплексующей силе. Ведь постсоветскость предполагает и комплекс провинциальности. В ней — ощущение переходности, маргинальности. Это мироощущение людей, оказавшихся за околицей истории. Советский художник и диссидент Илья Кабаков прежде всего "советский", а потом уже все остальное, по убыванию смыслов. Конечно, ему самому приятно было бы думать, что он, прежде всего, художник. Но тридцать лет в иммиграции для "художника" прошли как будто вхолостую. Он не поведал нам ничего о жизни в изгнании, о мигающем мире океанических городов Восточного побережья Северной Америки, о стерильных пространствах ухоженной Европы. Мысль и чувство гнали его обратно — в чад коммуналок, в тесные коридоры конструкторских бюро, на рытвины великих строек. Он думал, что оседлал советскую эпоху, проскакал на хребте Единорога по веселым автобанам под вопли жителей курфюрст, но ему так только казалось… В действительности, он давным-давно был раздавлен и съеден гипнотической эпохой. И сегодня, почти на четвереньках, приполз в галерею "Гараж", расположился под металлоконструкциями со всем своим ностальгирующим скарбом.

Последняя выставка в "Гараже" говорит о том, что престарелый рисовальщик готов рухнуть в соцреализм без берегов, а нехитрые постмодернистские приемы подачи материала, супрематические рамки и прочее только камуфлируют искреннюю тягу к давным-давно потерянной целостности.

Художник Илья Кабаков, режиссер Алексей Герман принадлежат к поколению "обидевшихся". Мессианский порыв, всосанный ими в детстве как материнское млеко, был осмеян и попран на ХХ съезде. Они ранние сироты Иосифа Сталина, с деткой страстью возненавидели бросившего их в мировой пустыне, на перекрестке дорог, мудрого отца. И посему с неуклонностью и постоянством они обречены, как призраки, возвращаться в исчезнувший мир коммуналок и великих строек.

Кто-то возразит мне: "Кабаков-де успешно продолжает паразитировать на давно забытом советском быте. Собака сдохла, а вши еще бодро прыгают в густой шерсти содранной шкуры…"

Может, это так и есть! В конце концов функционирование системы так называемого Международного современного искусства все больше напоминает игру на бирже, в основе которой — спекуляция дутыми активами.

Галерея "Гараж" создана на деньги Дарьи Жуковой — состоятельной подруги пресловутого Романа Абрамовича.

А создание нового Центра современного искусства может оказаться частью крупного надувательского проекта по взращиванию в России рыночной атмосферы, необходимого для продаж здесь западного современного искусства. Ведь именно Абрамович сделал чуть ли не самую дорогую в истории современного искусства покупку, купив за сто миллионов долларов работы абстракциониста Фрэнсиса Бэкона и сюрреалиста Люсьена Фрейда.

Настораживает и сугубо временный характер основанной наспех галереи. Ведь здание Бахметьевского гаража передано на 49 лет в аренду Федерации еврейских общин, а в 2010 году здесь запланировано создание самого большого в Европе музея Холокоста.

Да, Илья Кабаков, Иосиф Бакштейн, Роман Абрамович — как это мало сообразуется с памятью великих мастеров Мельникова и Шухова!

Но таков сегодняшний, постсоветский этап истории. Впрочем, нынче в культуре и в политике все меньше специфически постсоветского. Разложившийся на плесень и липовый мед советский миф прорастает в совершенно новых неузнанных формах. И это Новое, произрастающее на богатом торфе сожженных эпох, явочным порядком засвидетельствует себя, скинув с пьедестала нищих духом идолов постсоветизма.

Да, жить на свалке истории для кого-то — самое милое дело! Для некоторых — просто заработок. А кто-то черпает в этом постмодернистский пафос или ищет психологической отдушины… На прошлом паразитируют политические ростовщики, коллекционеры-старьевщики, мародеры всех мастей. Прошлое, как брошенный дом, притягивает безродных собак и бездомных стариков, скучающих миллиардеров и пресыщенных антикваров.

Таким вот брошенным домом был до сей поры шедевр позднего конструктивизма, огромный по объёму, исполненный дыханием иного неба — автобусный гараж на улице Образцова.

Евгений Дмитриев КАДРИЛЬ МОЯ, КРЕМЛЁВСКАЯ!..

Наша вертикаль власти не устремляется в небо, но всё же понимает, что её основы — отнюдь не в "среднем классе" и не в толще "офисного планктона", а гораздо ниже. В среде производственных рабочих. Да, именно строители, мастеровые, горные инженеры и работники оборонных НИИ суть микробиологический состав той почвы, на которую опирается пресловутая "ось" власти. Благо, что это понято чиновником.

Еще большее благо — то, что чиновник готов транслировать своё понимание ниже.

Итак. День города начался для многих уже 5 сентября. Когда Департамент семейной и молодёжной политики Москвы пригласил на "посиделки" в Кремлёвский дворец не неких "ударников капиталистического труда", а простых граждан, избранных по единственному признаку: наличию чад и домочадцев. Год-то у нас какой? — верно, семьи. Поэтому и собрались в бывший Дворец съездов, говоря шершавым языком пресс-релиза, представители различных категорий граждан, в том числе из семей малообеспеченных, многодетных, нуждающихся в поддержке государства. Всего более пяти с половиной тысяч горожан. Во главе с Первой Дамой России — Светланой Медведевой, не пустить которую в зал только по причине её семейной высокобюджетности было бы несправедливо.

Я не ёрничаю. То, что произошло, выходит за пределы акции "Суп Для Бедных Детей" (см. одноименный рассказ Я.Гашека). Выступивший для собравшихся танцевальный ансамбль Игоря Моисеева не выглядел "шубой с барского плеча", ибо на барской шубе даже пуговиц таких нет!

Нет, выступление ансамбля было знаком того, что власть намерена говорить с народом не только в терминах эстетики фабрично-заводской кадрили, но и в рамках рабочей этики позднесоветского периода.

Умеющему читать знаки времени должно быть ясно, какая "пуговица" примеривается к "шубе". Манера общения рабочего класса внутри себя испытывается в качестве универсального языка для связи внутри всей общности "российский народ", которая сейчас рискует "исторически сложиться". Ну, или мужи государственные, наконец-то, озаботились тем, что "складывать" её пора бы.

Ансамбль Моисеева здесь лучше всех. Во-первых, его участники обладают высочайшей степенью профессионализма, их верность ремеслу идеально соответствует этике квалифицированного рабочего.

Во-вторых, вненародность хореографии Игоря Александровича того свойства, что каждый представитель любого из народов бывшего СССР легко находил в его танцах что-то своё. Это "что-то" и есть перенос народной танцевальности на индустриальную почву. Это "что-то" — танец вчерашнего крестьянина, земледельца или пастуха, приехавшего в город и пошедшего работать на завод. Кадриль.