- Давай крылаток, Умник,- сказал он затем,- Торопиться надо.

Кандид отдал ему мешок с крылатками. Крылатки уже не спали и слабо ерзали на дне мешка.

- Двоих сразу посылай,- сказал он.- Так надежней будет, мало ли что. Помедленней только говори.

Лохмач с крылатками отполз чуть в сторону и, взяв в каждый кулак по одной, стал неторопливо диктовать им послание. Ворчун вытянул шею, разглядывая дальние подступы к стоянке.

- Со стороны Лысой поляны и впрямь лучше будет,- проговорил он.- Там их, понимаешь, с трех сторон можно оцепить, как миленьких... А хижин-то у них побольше, чем у нас, хотя, конечно, и не намного побольше, не совсем уж, скажем, побольше, а так, малость...

- Если Одноухого хорошенько окружить,- заметил Сухой,можно было б его ночью бить. Никуда б они не делись, если окружить как следует. А так повоевать придется, у Одноухого сильные мужики в племени.

- Это они, когда проснутся,- сильные,- сказал Ворчун.- А пока спят, совсем даже не сильные. Не сильнее, понимаешь, слепца, их бы только не перебудить...

Раздались негромкие хлопки крыльев - Лохмач выпустил крылаток.

- А с этой что делать, спрашивается? - Он потряс мешком, где оставалась еще одна.

- Прибереги на всякий случай,- бросил Ворчун.

- Бесполезно,- сказал Кандид.- Захлебнется она, когда поплывем. Помрет. Домой ее отпусти.

- И то верно Умник говорит,- согласился Ворчун.- Точно захлебнется крылатка. Сомневаюсь я, чтоб она не захлебнулась. Я помню, мы реку переплывали, когда к Городу силы стягивали. Тоже понабрали, понимаешь, крылаток, лягушек пахучих, пиявок древесных полные горшки... Все передохли. Нет, не все, вроде... Лягушки не передохли, лягушки плавать умеют - не передохли они.

- Да и ни к чему нам крылатка-то,- сказал Сухой.- Зачем нам она? Мы ведь через озеро переберемся и на горе укроемся. Правильно я говорю, Лохмач?

- Ну... - замялся Лохмач.- Может, конечно, и правильно... Мы, конечно, укроемся, как нам не укрыться, заметят иначе нас, если не укроемся... Но когда Рябой на стоянку нападет, тут уж... Тут, как бы, придется, в случае чего, часть сил Одноухого на себя отвлечь. Что же это, спрашивается? Наши тут будут драться, а мы там сидеть, что ли?

- Зачем же это сидеть? - возмутился Ворчун.- Никак нельзя. Сомневаюсь я...

- Получается, что обратно озеро переплывать будем? спросил Сухой.- Так, что ли?

- Переплывать не будем,- несколько озадаченно произнес Лохмач,- а внимание их отвлечем. Собьем их с толку. Какая-то часть их к нам кинется, с другого края стоянки, в обход озера, а мы и...

- Это какая же такая часть? - хмыкнул Сухой.- А ежели их в пять раз больше, чем нас, прибежит? Порубят нас на куски, Лохмач, всего и делов-то.

- А мы не сразу покажемся, Сухой,- сказал Лохмач.- Ни к чему нам сразу-то вылезать! Сначала Рябой пусть ударит, как Рябой ударит, так мы и покажемся. Не может их много в нашу сторону побежать. Зачем, спрашивается, их много-то побежит?

- Не знаю, что там у Рябого на уме, но мне это не нравится.- Сухой сделал паузу и добавил: - Какое-то чувство... Понимаешь, Лохмач...

Лохмач его оборвал взмахом руки.

- К озеру,- скомандовал он.- Хватит разговоры разговаривать. К озеру пошли, и очень тихо. Чтобы никаких разговоров. Ворчун, впереди иди.

Они осторожно, стараясь не шуметь, спустились с пригорка и оказались в объятиях тростниковых зарослей. Тростник был выше головы и шумел на ветру, можно было идти, не пригибаясь и не боясь быть услышанными. Почва под ногами стала мягкой и влажной. У самой воды они остановились, Ворчун опять прислушался, принюхался и определил направление. Они пристроили свои мешки на спины и тихо, один за другим, вошли в воду.

Плыть пришлось долго и тяжело. И не только потому, что они старались плескать, как можно тише,- вода оказалась сильно заросшей и изобиловала водорослями. Руки и ноги вязли, словно кто-то невидимый в темной воде хватал их при каждом движении, обволакивал, не пускал. Пахло непонятно чем, но явно не съедобным. Когда Кандид выбрался из воды на берег, то упал прямо в тростник и несколько минут лежал и переводил дух, чувствуя, как медленно возвращаются силы в онемевшие мышцы.

Этот берег зарос значительно меньше. Сразу за небольшой полосой тростника простирался пологий бугристый склон Дурман-горы. Трава на склоне была короткая, похожая на мох, с жесткими, колкими травинками. Кустарника здесь не оказалось, и, чтобы спрятаться, им нужно было ползти по склону выше, туда, где высились скрюченные редкие деревья с пышными, похожими на пену, кронами. Мокрые и усталые, они забрались по склону и, когда достигли корявых, усеянных шипами стволов деревьев, распластались на траве. Отсюда хорошо были видны и озеро, и стоянка Одноухого, и, разделявшая их поляна: большая, вся в глиняных проплешинах.

- Думал - не доплыву... - пропыхтел Лохмач.- Чуть топор не выкинул... Давненько я не плавал через такие озера. У нас разве такие озера, куда меньше... А это крупное какое, рыбы, наверное, полным-полно, на брюхоноса можно ходить...

- Не знаю, как насчет рыбы,- выдохнул Ворчун, вытирая мокрое лицо и стаскивая мешок через голову,- но запах мне не нравится. Нехороший запах. Не такой какой-то запах в этом озере, не должны так озера пахнуть. Раньше такого не было, раньше вкусно пахло.

- Раньше и воздух в лесу был не такой,- проговорил Сухой.- Душно, я помню, было... Сыро как-то... А сейчас что? Одежда сохнет быстро, мясо вялится быстро...

- А еще мне не нравится, как пахнет иногда ветер,- сказал Ворчун.- С Юга откуда-то часто дует. Его нюхаешь, нюхаешь, заразу, и все одно не нравится. И внутри как будто все настораживается.

- И ты тоже заметил? - сказал Кандид.- Он особенно ночью усиливается...

- Непонятный запах,- произнес Ворчун.- Чужой.

- Наверное, что-то меняется,- сказал Сухой.- На то он и лес. Этот меняется... климат...

- Что? - встрепенулся Кандид и удивленно уставился на Сухого.- Что ты сказал?

Сухой не ответил. Он задумчиво отжимал одежду.

- Откуда ты взял это слово? - спросил его Кандид.- "Климат" откуда взял?

Сухой не сразу пожал плечами.

- Не знаю... - пробормотал он.- Само как-то так... Я не знаю. Выплыло откуда-то... У меня часто так бывает: выползают какие-то слова, а почему, зачем - не знаю.

- Ты прямо как наш Умник,- сказал Лохмач.- У того все время непонятные слова из глотки прут... Я вот у тебя все хотел спросить, Умник, ты откуда узнал, что Сахар - это Сахар? Ты ж его так назвал! Никто вот не знал, а ты знал. Умник. Даже безлицые его так не называли, а ты, значит, увидел и сказал, что это - Сахар. Почему это, спрашивается? Ты что, его раньше встречал, что ли? Ты ж не был в Лучшем лесу, Умник, откуда ты знаешь про Сахар?

- Отец знал,- ответил Кандид.- Он его раньше видел, еще до того, как в лес попал.

- Чудно все это,- сказал Ворчун.- Сомневаюсь я, чтоб твой отец его видел. Не было тогда никакого Сахара, где это он его мог видеть? Ни безлицых не было, ни Сахара - это всем известно. Просто ты не такой, как все, Умник. Но у тебя же отец был странный, много о нем слухов-то ходило, так и ты такой же. Это дело понятное.

- А я вот еще хотел узнать, Умник,- сказал Лохмач.- Давно уже хотел узнать. Болотники, правда, твой отец придумал? А то разные про них сплетни ходили, про болотники-то...

- Отец, конечно,- сказал Кандид.- Он придумал. Хотя, не совсем так... Не то чтобы придумал... Их давно уже придумали, не здесь, не в лесу... Как тебе это объяснить? - Кандид замялся.- Отец про болотники знал. Раньше знал. Ну, вспомнил и применил... Надо же было как-то на болотах жить.

- Все равно я не понимаю,- покачал головой Ворчун.- Как в тебе это берется, Умник? Берется же откуда-то разная польза, как ты ее придумываешь? Отец твой болотники придумал, ты, значит, петли свои хитрые. Потом, понимаешь, крючья костяные на веревки привязывать. Чудно.

- Ну и сколько мы тут будем торчать? - проговорил Сухой.Долго ведь придется торчать, пока это наши подойдут, а они ведь дольше будут идти, если со стороны Лысой поляны.

- Сидеть - не идти,- заметил Лохмач.- Сколько понадобится, столько и будем. Так Рябой приказал: сидеть, за стоянкой наблюдать, пока он знак нам не подаст. Ладно, хватит болтать,- твердо сказал он.- А то разболтались тут, как бы не засекли нас. Разбегаемся по деревьям, сидим там и ждем моего сигнала! Только бы успел Рябой вовремя подойти, хорошо бы было, если б он успел...

Стволы деревьев были усеяны шишкообразными наростами и шипами-побегами, которые вполне выдерживали тяжесть человеческого тела, так что прибегать к помощи веревочных захватов не пришлось. Кандид вскарабкался наверх, распугивая по пути жуков и муравьев, и нашел себе в переплетении ветвей удобное место. Сквозь листву было видно узкую полосу Безымянного озера, часть стоянки и соседнее дерево, на котором слегка подрагивали ветки - там устраивался Лохмач. Кандид снял мешок, закрепил его рядом, лег на живот и сразу почувствовал, что устал. Он снова был один на один с собой и лесом. Сейчас можно было какое-то время отдыхать.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Память вновь неторопливо, под шелест листвы и дуновение ветерка, под звуки просыпающегося леса потащила его глубоко в прошлое. И опять она унесла его в те времена, когда им только еще приходилось учиться жить в новых условиях, туда, где уже кончалась эпоха Одержания и начиналась другая эпоха - Затишья. И они учились, им ничего больше не оставалось, кроме как учиться и привыкать. Они учились и привыкали. Привыкали прятаться в самых непроходимых болотах и передвигаться по лесу ночью, кочевать с места на место и опасаться каждого шороха, спать на деревьях или не спать по несколько дней, привыкали охотиться и запасать вяленое мясо впрок, изготавливать веревки из лиан, а оружие из костей, жить в хижинах из шкур и палок, которые можно быстро разбирать и носить с собой, и еще ко многому и многому они привыкали... Они познали и частую смерть и жестокость, они научились ненавидеть врага, научились убивать, убивать безжалостно, потому что это был враг, научились мириться с гибелью товарищей и близких, и оплакивать их скупо, недолго, без истерик... Одержание победило везде, но - не всех. Их оставалось поначалу немного, но они были везде - разрозненные кучки не сдавшихся, затаившихся, озлобленных. Их разбросало по лесу на долгое, очень долгое время: время скитаний, случайных и редких стычек с мертвяками, время мифов, легенд и надежд на то, что когда-нибудь все вернется обратно, а это мерзкое время уйдет, сгинет, как страшный сон. Время Затишья. Они начали воспитывать детей, уже не знавших расслабленности деревенской жизни, хотя и помнивших об этом таком недавнем и одновременно таком дальнем прошлом. Кандид нашел себе в племени жену, а потом у них родился сын. Последнее из того, что у него осталось от отца, были его долгие мучительные состояния раздумья в попытках понять настоящий момент. Он был твердо уверен, что понять его необходимо, иначе никогда не понять, что их ожидает завтра. Разобраться, что же с ними произошло, чтобы знать, что с ними может произойти, а может быть, и - должно произойти. Это терзало его больше всего. Он все меньше думал о возвращении на свою настоящую родину, поскольку уже не был уверен, что ему нужно возвращаться. Да, с каждым днем он был в этом все меньше и меньше уверен... Кандид всегда сожалел, что к тому времени, когда он из маленького несмышленого пацана превратился в подростка, матери уже не было в живых, и он так никогда и не узнал, почему однажды отец собрал мешок, потрепал его по голове, шепнул что-то матери и ушел. Неизвестно куда. Один. Навсегда. А может, мать и сама не имела об этом понятия, может, не знал Молчун, как объяснить ей то, что и сам себе объяснить не мог, то, что терзало его, теребило душу, искало ответа и не находило, и, видимо, не могло найти. Может быть, для этого ему и надо было уйти, может быть, ради поиска ответа он и исчез тем ранним солнечным утром...

Кандид не заметил, как уснул, и проспал, очевидно, долго. Разбудил его тонкий вибрирующий свист яйцееда. Он открыл глаза и обнаружил, что уже рассвело. Краски леса еще не были сочны, они были слегка разбавлены и водянисты, солнце еще не поднялось над пятнистой гущей деревьев, но сереющее небо над озером уже неумолимо сглатывало звезды, и мгла исчезала, лес снимал шапкуневидимку, являя свое многоцветье, свою огромность и свою неприступность. Свист повторился. Он шел от дерева рядом - это Лохмач подавал знак.

Что-то происходило. Непредусмотренное. Кандид ощутил это каким-то шестым чувством. Что-то было не так, и надо было спускаться на землю. Он высунулся наполовину из листвы и принялся крутить головой по сторонам. То, что он увидел, и впрямь не предвещало ничего хорошего. По восточной стороне склона, простирающегося в направлении стоянки, приближались вооруженные люди. Они шли цепью, посматривая в их сторону, сжимая в руках копья, рогатины и топоры. Сколько их было, Кандид не успел сосчитать, потому что в этот момент раздались приглушенные возгласы со стороны озера. Оттуда, из зарослей тростника тоже одна за другой появлялись фигуры, только не от воды, а откуда-то сбоку. Мужики были совсем сухие, да и плотов у берега не было видно, и тогда Кандид понял со всей очевидностью, что мужики просто обогнули озеро. Их окружали, брали в кольцо, и в этом не было никакого сомнения, причем силы были явно неравные.

Медлить было губительно.

Кандид сбросил вниз мешок и прыгнул следом. Высота оказалась приличная, но это уже было не важно. Он ударился пятками о землю, но не почувствовал боли и тут же вскочил, выхватывая из-за пояса топор. Лохмач уже стоял на земле и что-то кричал вслед Ворчуну, который шел, держа в одной руке топор, а в другой нож, навстречу противникам, поднимающимся со стороны стоянки. Он, скорее всего, не видел тех других, заходивших с озера.

- Уходить надо!!! - орал где-то за спиной Сухой.- В лес надо уходить, вглубь!!! Перебьют! У них же копья!

Лохмач тоже понял, что надо бежать, что надо хотя бы выйти из оцепления, дабы их не перерезали, как колотунов в загоне. Но Ворчун ничего не слышал. Для него существовали сейчас только собственные боевые крики и собственная одержимость.

Кандид бросил взгляд на стоянку. Там тоже что-то происходило, только не было понятно - что. Среди хижин сновали фигурки, царило какое-то людское мельтешение, какая-то суета... Сухой надрывно кричал Лохмачу что-то про Рябого, про крылаток, Лохмач пятился вверх по склону, озираясь по сторонам. Кандид схватил левой рукой мешок и тоже стал отступать. Продолжал выкрикивать что-то Ворчун, сбегая вниз по склону. Мужики, наступавшие с озера, были уже совсем близко. Первым карабкался огромный косматый верзила с большущими ручищами. Такими ручищами он, наверняка, в былые времена мертвяка с одного удара разрубал, мелькнула у Кандида мысль.

- А ну-ка стоите, братцы! - угрожающе зарычал верзила.Куда это вы, а? А идите-ка сюда, куда же вы?!

И неизвестно, что бы было дальше, но в этот миг со стороны стоянки внезапно донесся раскатистый протяжный шум, некий многоголосый возглас, похожий на замирающее "а-а-ах-х!.." Так могла кричать только толпа.

Мужики Одноухого замерли как вкопанные и одновременно повернулись к стоянке.

А там уже началось то, что должно было начаться. Стоянка быстро наполнялась бегающими вооруженными людьми, яростными воплями, бабьим визгом и всем тем, что еще присуще сражению.

Прошло еще несколько секунд, и шок, охвативший людей Одноухого, пропал.

- Ловушка! - заорал кто-то снизу.- Это же ловушка!

На лице верзилы отразились сомнение и нерешительность. Кандид увидел, как несколько человек позади верзилы помчались назад к тростнику. То же самое случилось и там, куда кинулся Ворчун. Ситуация резко изменилась. Большая часть противника решила вернуться на стоянку, на подмогу своим. Не было осады, не было окружения, были несколько недоумевающих агрессивно настроенных человек. Кроме верзилы с этой стороны остался еще один мужик. Какой получился расклад у Ворчуна, Кандиду не было видно, он только заметил, что Сухой, размахивая топором, бросился туда, к нему на подмогу. Верзила, в свою очередь, тоже принял решение.

- Ох, я с вами разберусь! - злобно крикнул он, перехватывая копье и прыгая в их сторону.

Лохмач гаркнул и метнулся ему наперерез. Кинулись друг навстречу другу тела, треснуло древко, исторглись хрипы Лохмач и верзила сцепились, рухнули на землю и стали скатываться к озеру. Значит, этот мой, пронеслось в голове Кандида. Он, не отрываясь, глядел на второго мужика и медленно спускался. Копья у мужика не было, вместо копья он держал рогатину, топор у него висел на поясе. Так, лихорадочно соображал Кандид, сверху не нападешь, придется - под ноги, главное - блокировать рогатину, а топор достать я ему не дам. Не успеет он топор-то достать...

И тогда случилось то, чего не ожидал никто.

Земля под ногами вдруг задрожала и заходила ходуном. Мужик с рогатиной резко мотнулся в сторону и упал, выронив оружие. Кандида швырнуло на землю, он судорожно схватился за траву, попытался вскочить, но его снова свалило. Тогда он пополз по содрогающейся земле к ближайшему дереву, ничего не соображая от ужаса, отчаянно работая руками и ногами. Наконец он уткнулся в ствол и с трудом поднялся, обнимая его и широко расставляя ноги.

То, что он увидел, было страшно.

Через всю поляну с глиняными проплешинами и дальше: налево и направо - в земле распахивалась громадная зияющая щель. Словно кто-то огромный разламывал пополам гигантский горячий пирог. Щель уходила в обе стороны от поляны и стоянки Одноухого: налево - куда-то далеко за Дурман-гору, направо - через заросли тростника, мимо пригорка, мимо лощины и в глубь леса. Трещина медленно расширялась, ее жуткие рваные края расползались друг от друга все дальше, и оттуда, из самых недр земли поднимались и курились в воздухе рваные белесые клочья пара. Вода в озере неистовствовала и плясала, земля тряслась у Кандида под ногами, дерево лихорадило в руках, и повсюду распространялся удушливый, затхлый запах сырой земли.

А потом внезапно все кончилось. Кошмарная дрожь под ногами исчезла, края Трещины перестали расходиться, и только пар беззвучно клубился над этой исполинской рваной раной. Сначала Кандид стоял, боясь пошевелиться и оторваться от дерева, и потрясенно глядел на развернувшуюся внизу картину. Минуло несколько секунд тишины. Полнейшей тишины, какую Кандид еще никогда не ощущал в жизни.

И началось это. Нечто, чему не было названия, что оказалось во много раз страшнее землетрясения и никак не поддавалось пониманию. Скопище людей на стоянке, как по команде, бросилось бежать по направлению к Трещине, снося на своем пути хижины и давя друг друга. Вопли ужаса прорезали пространство, от чего Кандид похолодел еще больше. Никто уже не сражался, свои и чужие вперемешку в панике неслись прочь со стоянки. Словно кто-то или что-то гнало их с южной стороны леса, гнало прямо к Трещине, в эту огромную ужасную, уродливую пасть. И люди подбегали к ней, и срывались в нее, кто-то останавливался в замешательстве на мгновение, кто-то прыгал сразу, кого-то сталкивали напирающие сзади. Они сыпались в Трещину, будто сметаемые огромной невидимой метлой; мужчины, женщины, дети - все с криками падали вниз и исчезали в черной бездне и клубах пара. Затем Кандид увидел, наконец, тех, кто послужил всему причиной. Какие-то серые приземистые твари, появившиеся из леса, резво бежали через стоянку. Кандид ни разу в жизни не видел таких животных. Они были чуть крупнее человека, очень быстро семенили на своих коротких ногах, двигаясь плотной цепью, словно хорошо обученные муравьи. Твари стремительно бросались на отставших людей, и тогда людей нелепо подкидывало вверх, они падали на землю и уже не вставали...

Из охватившего его шока Кандида вывел пронзительный крик рядом. Он оторвался от дерева и обернулся на звук. Серые твари были уже и здесь. Несколько штук их взбегало по склону со стороны стоянки, причем бежали они ничуть не медленнее человека. За те несколько секунд, что Кандид остолбенело пялился на приближающихся тварей, он успел разглядеть их вытянутые, покрытые слизистым панцирем тела, мощный шипастый хвост и сплюснутую голову, на которой не было заметно глаз, зато очень хорошо были видны два белых, торчащих вперед и напоминающих остро заточенные колья, не то зуба, не то рога. У трех передних тварей рога были наполовину красными, и с них противно и густо капало в траву. Несколько неподвижных тел мешками лежали на земле, кто-то отчаянно мчался к лесу, кто-то надрывно и предсмертно стонал, а серые твари приближались, покачивая на бегу головами.

И тогда Кандид окончательно пришел в себя и бросился по склону вверх. Силы начали стремительно таять, и он понял, что не надо бежать вверх, зачем же он бежит вверх, бежать надо туда, к подножию горы. Только бы успеть, только бы не упасть, иначе конец, смерть... Ему стало очень страшно, он даже не оборачивался, боясь увидеть омерзительные морды за спиной. Может быть, страх придал ему силы, он все-таки умудрился спуститься со склона и бежать стало легче. По бокам расплывчатыми пятнами мелькали заросли, он на ходу перепрыгивал кусты, пни с грибными наростами, мелкие ручейки, а в мозгу одна на другую громоздились обрывки мыслей. Залезть на дерево? Нет, могу не успеть... а вдруг они тоже умеют лазить по деревьям... Или, может, прыгнуть в озеро?.. А вдруг они и плавают, вдруг не добегу... Неожиданно опора под ногами исчезла, он ничего не успел понять, он только увидел что-то черное, несущееся навстречу, затем был удар и - темнота...

Он пришел в себя оттого, что что-то прохладное и влажное тыкалось ему в щеку. Живой, подумал он, не открывая глаз. Второй была мысль о Земляной дыре. Потом он открыл глаза и увидел над собой в широком круглом проеме лес. Лес будто наклонился над ним, заглядывая в яму своими ветвями, листьями, разноцветными переплетениями, клубками лиан, бурыми гроздьями непонятно чего, клейкими нитями и еще много, много чем, ведомым лишь ему одному; Кандид лежал на чем-то большом и мягком, на расстоянии ладони от лица вверх торчал окровавленный кол толщиной с руку. Кровь на поверхности кола уже запеклась. Кандид медленно сел. Вроде бы, он был цел и невредим, только голова гудела, и на лбу набухла огромная шишка. Теперь было ясно, что он угодил в охотничью ревунью яму. Ему здорово повезло, что он свалился не на один из кольев, а на тушу ревуна, правда при этом стукнувшись головой о костяной нарост на его спине. Ревун был крупный и попался в ловушку, по всей видимости, ночью. Хорошо, хоть сдохнуть успел, а то... Ревун, он и есть ревун. Гиппоцет, вдруг вспомнил Кандид. Так он, кажется, называется по-научному. На плече Кандида примостился слепец и тыкался носом во все стороны. Кандид ощупал шишку и прислушался. Никаких подозрительных криков и шумов. Вероятно, он пролежал без сознания довольно долго, потому что солнце уже взошло. В лесу разгорался день.

Слепец жалобно пискнул и снова ткнулся ему в шею. Кандид взял его в руку и вытянул перед собой на ладони. Ты-то как сюда попал, удивленно подумал он. Сидеть в яме не имело никакого смысла. Его прикончат если не серые твари снаружи, то мужики Одноухого, которые скоро придут проверять ловушку. Если, конечно, придут. Кандид пересадил слепца на кол, и тот привычно полез вверх. Вот дурачок, подумал Кандид, думает, будто это дерево, долезет до верха, а там ничего нет...

Яма была выше его роста, он даже не доставал руками ее края. Хорошо, что в яме были веревки, их всегда кладут на дно, чтоб потом вытаскивать тушу наверх. Он обошел ревуна, нашел конец веревки, вытянул, сколько смог. Больше не получилось, веревка застряла под тушей. Но ему должно было хватить и этого. Кандид достал нож, обрезал веревку и стал искать среди веток, свалившихся в яму, подходящую для изготовления некоего подобия крюка. Дерево, конечно,- не кость, но выбора не было, все свое снаряжение он оставил на склоне горы. Когда все было готово, он взглянул на слепца. Тот сидел на вершине кола, обхватив его лапками, и беспомощно крутил головкой с выпуклыми белыми глазами. Кандиду стало жалко слепца, и он посадил его себе на плечо.

Очень долго крюк не желал ни за что цепляться. У Кандида даже заболело плечо от постоянного забрасывания веревки. Потом он, наконец, зацепился, Кандид даже не стал проверять прочность, а сразу полез вверх. Выбравшись из ямы, он осмотрелся. Серых тварей не было - это радовало. Не радовало только то, что надо было вернуться на склон. Уж очень ему это не нравилось, было страшно: вдруг твари еще не убрались, но нужно было забрать мешок, да и топор оставлять там не хотелось. Добрый был топор, острый. Кандид посадил слепца на дерево, пожелал ему удачи и тут заметил у корней что-то необычное, напоминающее большой драный кусок кожи. Он присел на корточки и взял его руки. Это действительно была кожа, только какая-то странная. Очень тонкая, землистого цвета, похожая на змеиную, но вот очертания у нее оказались непривычные. Как будто две пары ног и две пары рук имел ее обладатель, пока не сбросил. Кандид тут же вспомнил распространенный миф о безлицых и их коже. Дескать, не выносят безлицые солнечного света, и если попадает безлицый на свет, то кожу свою сбрасывает, а коли не сбросит - помрет. Вот только никто еще никогда не видел мертвого безлицего, равно как и безлицего на свету не видел... Пора было идти, Кандид выкинул кожу, поднялся и осторожно двинулся обратно. На всякий случай, он решил взять несколько выше, чтоб можно было оглядеть место с более безопасного расстояния.

Склон, на котором у них недавно завязался бой, теперь был пуст. Там, где с мужиками Одноухого сцепились Ворчун и Сухой, лежали несколько неподвижных тел. Со стороны озера, у тростника тоже темнели какие-то пятна. Больше вблизи не было никого. Ни одной живой души. Кандид не пошел туда, где дрались Ворчун и Сухой. Не хотелось ему глядеть на то, что он мог там увидеть. И хотя за время войны, а особенно за время Освобождения, он повидал всякого, сейчас ноги отказывались нести его туда. Перед глазами до сих пор стояли подбрасываемые, дергающиеся в воздухе тела на стоянке и капающая с рогов кровь. Он оглядел стоянку. Она была безлюдна, только развороченные хижины виднелись на ней да разбросанная по земле домашняя утварь, У Трещины тоже никого не было. И пар уже не поднимался из ее недр. Кандид в задумчивости постоял какое-то время, прикидывая, как ему лучше возвращаться домой. К Трещине он подойти не решался, тем более что она была довольно широка, не перепрыгнешь даже с шестом. Единственный путь был такой: обойти по берегу Безымянное озеро, переплыть его на дальнем краю, обойти этот конец Трещины через болота, а потом вернуться в перелесок. Туда Трещина наверняка не дотянулась. Болота были не особо тяжелые, пройти можно, только времени много займет, ну да что делать... Рассудив таким образом, Кандид стал спускаться к озеру.

Первым на глаза ему попался труп косматого верзилы. Он валялся недалеко от того места, где Кандид бросил мешок и топор. Одного взгляда на тело было достаточно, чтоб понять: серые твари побывали и здесь. Верзила лежал на спине, раскинув в стороны руки и ноги, вся его грудь и живот представляли собой сплошную рваную рану. Вокруг повсюду валялись страшные кровавые клочья и сгустки. Кандид подобрал свои вещи и зашагал к тростнику, стараясь на все это не смотреть. Лохмач лежал в тростнике, почти у самой воды, и было неясно, убил ли его верзила, или же он тоже стал жертвой серых тварей. Сквозь заросли было видно только его голову с лицом, застывшим в последнем смертельном оскале, плечо и руку, намертво стиснувшую тростниковые стебли. Кандид не стал приближаться к нему, постоял с минуту, вздохнул и побрел, утопая в иле, вдоль берега.

По берегу он шел долго и почти миновал озеро, как вдруг неожиданно уткнулся в заводь. Лезть в воду из-за этого не хотелось, заводь оказалась невелика, и Кандид решил обойти ее посуху. Он выбрался из тростника на траву, миновал чащобу папоротника и вышел на относительно открытое пространство. Местность оказалась сырой, под ногами хлюпало и чавкало сказывалась близость болот, в которые этим краем упиралось Безымянное озеро.

Кандид почувствовал, что неплохо было бы сделать передышку, отыскал взглядом бревно неподалеку и сел.

И тут же увидел вездеход.

Точнее, он не сразу понял, что это вездеход. Название машины, чернеющей в зарослях неподалеку, всплыло из памяти спустя несколько секунд, в течение которых он медленно поднимался с бревна и хлопал от удивления глазами. Кандид никогда не видел вездехода, но точно знал, что это он. Не веря своим глазам, он подошел к вездеходу. Машина стояла, сильно накренившись вперед. Передние ее колеса увязли в луже, на лобовом стекле и капоте лежал внушительный клубок лиан и веток. Дверца кабины была распахнута, а в самой кабине было пусто. Кандид с опаской дотронулся до борта вездехода и заглянул в кабину. Борт был теплый, в кабине что-то попискивало, на пульте моргали индикаторы и лампочки, пахло бензином и кожей кресел. Словно потайная заслонка рухнула у Кандида в памяти, и лавиной в сознание хлынула гамма этих странных, но знакомых слов и понятий. Бензин, индикаторы, кабина...

Он стоял в недоумении и замешательстве возле пустого вездехода и не знал, что делать. Какие-то смутные чувства переполняли его, а он не мог разобраться в них, не мог понять, что же такое стронулось где-то в глубине души. Ему казалось, что это должно быть связано как-то с отцом, с его мечтами о родине и возвращении, его попытками найти в лесу хоть какие-то следы этой самой родины, хоть какие-то знаки... И вот теперь... А что же теперь? Кандид не знал - что. Он чувствовал волнение, но не понимал его причину. Словно бы он неожиданно приблизился к чему-то важному, очень важному и теперь не знал, что с этим делать. И от этого ему стало неуютно и нехорошо. Ему захотелось изгнать из сердца неясную тревогу. Он вдруг вспомнил о своем племени, о своей семье, о том, что надо торопиться на стоянку,- все эти вещи никак не вязались со стоящим перед ним вездеходом. Он был совсем из другой жизни, этот покинутый вездеход, и тогда Кандид попятился от него. Он попятился сначала медленно, затем все быстрей и быстрей, потом развернулся и зашагал к озеру, не оборачиваясь.

Когда он огибал заводь, то внезапно вышел на дорогу. Дорога оказалась бетонной, вся в трещинах, поросших травой и цветами.

Сразу было видно, что она заброшена. Кандид, не останавливаясь, проскочил каменную полосу, чтобы не дать странным чувствам вновь усилиться, и снова углубился в тростник, примыкающий к воде.

Плыть пришлось еще дольше, чем в первый раз, - озеро в этой части было шире. Но вода тут оказалась уже другая: чистая и прозрачная, не было цепких водорослей, сковывающих движения, не было ныряющих кувшинок, только водяные пауки иногда пробегали рядом, да смачные, урчащие пузыри с сидящими внутри донными мухами поднимались с глубины навстречу и вспенивали воду перед самым лицом.

Берег, как он и думал, оказался болотистым, сильно заросшим осокой, и Кандиду пришлось долго искать сухое место, где он упал, чтобы перевести дух. Он лежал на спине, раскинув руки и закрыв глаза. Сердце постепенно утихомиривало свои удары, давно проснувшиеся болотные обитатели наперебой гудели, орали, свистели рядом, а ему не хотелось вставать. Только сейчас он почувствовал в полной мере, как высосала из него силы эта ночь. Он позволил себе немного расслабиться и полежать с закрытыми глазами.

Заплыв через озеро навеял у него воспоминание из времен самого начала Освобождения. Он вспомнил одно знаменательное сражение; они дрались тогда за озеро, называвшееся Камышовым. То озеро, как и Безымянное, было очень вытянутым и узким, и им приходилось пересекать его на плотах вдоль, потому что вести атаки с берегов было трудно: берега оказались сильно заболоченными. Они тогда еще многого не умели, безлицые еще не давали им Дьявольскую Труху, не научили их ночным методам ведения боев, и приходилось рассчитывать только на свои силы. Кажется, тогда, да, именно тогда, на Камышовом озере впервые обнаружилось, что мертвяки слабеют, что они уже не обладают той силой и проворством, присущими им ранее. Племена удачно объединились тогда: к их племени примкнули и племя Губастика, и племя Шатуна. И это была первая серьезная победа над подругами. Здесь, на этих землях, в этой части леса. А в других землях были свои первые победы и свои камышовые озера, но как ни странно, примерно в одно время. Об этом свидетельствовали и молва, и крылатковая связь, и безлицые, которые, как известно, знали многое, если не все. После захвата Камышового озера Шатун подался на юг и геройствовал там - о его подвигах долго ходила молва. Жаль, не дожил он до конца Освобождения, рассказывали, что загнали подруги все его племя в болота и утопили, даже животных напускать не стали. Да, это было время сражений с переменным успехом, и до полного Освобождения было еще ой как далеко. Но, кажется, именно тогда, на Камышовом озере, когда они весь вечер залечивали раны, таскали трупы и подсчитывали потери, они стали понимать, что оно - неизбежно.

Кандид открыл глаза и сел. Пора было идти. Солнце стояло высоко, и дело близилось к полудню. Сколько он еще провозится на этих болотцах, пока выберется к перелеску? Болотца маленькие, но их впереди целая россыпь. По крайней мере, так было раньше, в те времена, когда Кандиду довелось здесь однажды побывать. Может, сейчас здесь уже не скромные болотца, а непроходимая трясина или еще что похуже. В любом случае, выбора у него не оставалось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

К стоянке он вышел уже во второй половине дня.

Стоянка напоминала потревоженную жучиную колонию и доживала свои последние часы. Около половины хижин было уже разобрано, тут и там торчали голые шесты, лежали груды шкур, мешки, штабели горшков и прочая утварь. Гомонили женщины, галдели детишки, сновали хмурые мужики, скручивались тюки, таскались запасы еды, распихивалось по мешкам все, что успели навялить и насушить,- в общем, царила обычная суета, присущая сворачиванию стоянки.

У поваленного дерева находились только двое: Криворот и Сухой. Появление Кандида вызвало у обоих некоторое удивление. Кандид устало стащил мешок со спины и бросил его под ноги.

- А ты живой, оказывается. Умник! - воскликнул Криворот.Опять Косой все напутал, почему это Косой все время путает? Сам, говорит, видел, как Умника двуроги рвали! А я ему говорю, как же это ты видел, когда они с Лохмачом на том берегу озера были, напутал ты, Косой, говорю... А он все одно талдычит. А Сухой сказал: двуроги и на вашу сторону пробрались... Живой, значит, Умник. Это хорошо, что ты живой.

- Успел-таки,- вздохнул Сухой.- А я вот думал, что не успею... Они как на склон повылазили, я сразу подумал: все, конец. Потом уже понял, что мотать надо со всех ног. Ворчуну кричу, бежать, мол, надо! А он не успел, Ворчун-то, убили его эти серые... Я думал, и меня убьют. Еле до озера добежал, сил не осталось, как переплыл - не пойму...

- А Рябой? - спросил Кандид.- Не уцелел? Сколько людей осталось-то?

- Да не густо нас осталось,- проговорил Криворот.- Меньше половины от всего отряда и осталось, и то каким-то чудом... Если б не болота, они бы нас всех прикончили, ясно дело. Видать, не могут они по болотам-то ползать, а по суше уж больно здорово бегают, не убежишь от них по суше-то. А все не верили, будто двуроги существуют. Я всегда говорил: опасно тут оставаться, с Твердых земель нам гибель идет, а многие не верили! Рябой вот тоже не верил, теперь на дне Трещины лежит, червяков кормит.

- Кто теперь вожак? - сказал Кандид.- Ты, Криворот?

- Я,- сказал Криворот.- Так порешили.

- А куда уходим?

- К Чертовым скалам пойдем. Через Паучий перелесок, потом там поле будет. Но до поля сегодня не доберемся, это ясно дело. Паучий перелесок длинный, в нем ночевать придется. Там спокойно должно быть - переночуем. Хватит здесь сидеть и выжидать, пока нас кто-нибудь еще не перебьет, итак уже дождались на свою голову. Одни бабы да дети в племени остались. У Одноухого так вообще все племя, почитай, сгинуло. Ну, может, несколько человек в лес ушло, не больше... Эхе-хе...