— Это написал Джим? — удивилась она. — Обычно я хорошо разбираю его почерк, но…
— Он писал это в поезде, — объяснил Фредерик. — Тебе следовало бы установить здесь несколько приличных светильников… Давай-ка я тебе прочитаю.
Дочитав, он поднял глаза и увидел на ее лице выражение сдерживаемого волнения.
— Итак? — сказал он.
— Что тебе известно об Акселе Беллмане? — спросила она.
— Да почти ничего. Он финансист, и мой клиент работает на него. Это все, что мне известно.
— И ты называешь себя детективом?
Салли проговорила это насмешливо, но беззлобно и наклонилась, отыскивая что-то среди бумаг, лежавших вокруг ее ног. Ее волосы опять упали на лоб; она нетерпеливо отбросила их назад и посмотрела на Фредерика; ее щеки пылали, глаза блестели. Он ощутил знакомую волну беспомощной любви, за которой последовала столь же знакомая волна смирения и гнева. Как эта неаккуратная, фанатичная девчонка, полуневежда в финансовых вопросах, сумела обрести такую власть над ним?
Он вздохнул и увидел, что она держит в руке какой-то документ. Он взял листок и стал читать, сразу узнав ее отчетливый быстрый почерк.
«
Фредерик вернул Салли бумагу.
— Кажется, изворотливый тип. Почему ты интересуешься им?
— Моя клиентка потеряла все свои деньги в «Англо-Балтийском пароходстве». По моей вине, Фред. Это было ужасно. Я посоветовала ей вложить в компанию деньги, а несколько месяцев спустя она лопнула. Совершенно неожиданно… Я попробовала разобраться и думаю, он проделал это сознательно. Просто стер ее с лица земли. Должно быть, тысячи людей потеряли при этом свои деньги. И проделано все было чрезвычайно умно, не подкопаешься… Но чем больше я в это вникаю, тем яснее чувствую, что здесь что-то не так. Все слишком смутно, полной уверенности у меня нет, но происходит что-то мерзкое. Этот человек, Норденфельс…
— Его партнер в России? Чей след потерян?
— Да. Сегодня я кое-что обнаружила; надо будет пополнить эту справку. Норденфельс был конструктором паровых машин. Он сконструировал машину для «Ингрид Линде» — этот пароход, принадлежавший «Англо-Балту», исчез по пути в Ригу. Он не был должным образом застрахован, и это стало одной из причин краха компании. Но Норденфельс вообще пропал; после России как в воду канул.
Фредерик почесал голову и откинулся назад, вытянув вперед ноги и стараясь при этом не потревожить Чаку.
— А «Полярная звезда»? Почему у тебя там стоит знак вопроса?
— Просто я не знаю, что это такое. Вот почему этот ваш сеанс так взволновал меня. Ну-ка, что она там сказала?
Салли взяла у Фредерика листок и, поднеся к глазам, прочитала:
— «Это не Хопкинсон, но они не должны знать»… Потом она говорит: «Регулятор». Просто поразительно, Фред. Эта компания — «Полярная звезда»… никто не знает, что она такое и каковы ее цели; в документах ничего об этом нет. Единственное, что мне удалось разузнать, — производство это каким-то образом связано с машиной, или процессом, или, во всяком случае, с чем-то, называющимся «саморегулятор Хопкинсона»…
— Паровые машины имеют регуляторы, — сказал Фредерик. — А этого типа, Беллмана, называют Паровым королем, не так ли?
— Да. Думаю, кто-то работает на него, может быть, журналист, который помещает о нем статейки в газетах, — не реальные новости, а короткие статейки, чтобы представить его интересной и важной фигурой, человеком, достойным того, чтобы в его дело вкладывать деньги. Ему дали это прозвище, когда он приехал сюда впервые, пять-шесть лет назад, и учредил свои первые компании. Но с некоторых пор его перестали так называть. И то, что сейчас о нем пишут, больше похоже на реальные новости. Хотя их не так уж и много. Он почти нигде не появляется. Но он самый богатый человек в Европе, и он опасен, Фред. Он все разрушает. Сколько людей поступили так же, как моя клиентка, и вложили свои деньги в его компанию — зачем? Чтобы он сознательно погубил дело? Я собираюсь вывести его на чистую воду. Я намерена заставить его платить.
Она сжала кулаки на коленях, ее глаза сверкали. Огромный пес тихонько ворчал у ее ног.
— Но что ты скажешь об этой истории со спиритизмом? — спросил Фредерик чуть позже. — Действительно ли медиум — миссис Бад — выхватила эту историю прямиком из воздуха или она лжет? Не могу разобраться.
— О ней ничего сказать не могу, — ответила Салли. — Но я знала нескольких человек в Кембридже — ученых, которые исследовали это явление. Что-то в этом есть, я уверена. Думаю, она могла читать мысли твоего клиента. У него же вся информация должна быть прямо в кончиках пальцев.
— Возможно… Хотя об этой вспышке он ничего не знал. Или взять те триста фунтов. Ведь это же грошовая сумма, коль скоро мы говорим о самом богатом человеке в Европе.
— Может, речь шла не о деньгах, — сказала Салли.
— Вес? Что, он такой толстяк?
— Паровые машины, — напомнила она.
— А… Давление. Триста фунтов на квадратный дюйм… Немыслимо. Может, дело в саморегуляторе. Который позволяет наращивать давление до этого уровня. Но ведь на то существуют клапаны… Интересная материя, Локхарт. Только вчера у меня был другой клиент — ну, не совсем клиент, Джим привез его домой из мюзик-холла, просто фокусник. У него бывают видения или что-то такое — он называет это психометрией, — так вот, он считает, что видел убийство. Не знаю, какой он ждет от меня помощи…
— Хмм… — Салли думала, вероятно, о чем-то другом. — Значит, собираешься заняться этими спиритами? — спросила она.
— Ты имеешь в виду сеанс? Я уже взялся. Собираюсь навестить Нелли, как только фотография будет проявлена. Посмотрю, что она скажет. А что?
— Просто не перебегай мне дорогу.
Он сердито выпрямился в кресле:
— Ну, вот это мне нравится! Я мог бы сказать тебе то же самое, ты, наглая замарашка, не будь я человеком воспитанным. А поскольку я именно таков, уж лучше придержу язык. И ты не перебегай мне дорогу!
Она улыбнулась:
— Ну, хорошо. Мир. — Но тут же ее улыбка померкла; она опять выглядела усталой. — Но, пожалуйста, Фред, будь осторожен. Я должна вернуть те деньги. И если ты узнаешь что-то полезное для меня, я буду тебе благодарна.
— Давай работать вместе. Почему бы и нет?
— Нет. Работая отдельно, мы достигнем большего. Я уверена.
Она была упряма, Фредерик это знал. Несколько минут спустя он поднялся, чтобы уйти. Она проводила его вниз, впереди них в темноте шел огромный черный пес, стуча когтистыми лапами. На пороге Фредерик обернулся и протянул руку, после секундного колебания она пожала ее.
— Мы будем делиться информацией, — сказала она, — но и только. Кстати…
— Да?
— Сегодня я видела Джима. Ты должен ему полгинеи.
Глава шестая
Леди Мэри
Фредерик засмеялся.
— Ну-ну! Что там у тебя? — спросил Вебстер, колдуя у полки.
Это было на следующее утро после сеанса; Фредерик, вручив полгинеи торжествовавшему Джиму, проявлял фотографию Нелли Бад.
— У нее оказалось четыре руки, — сказал Фредерик. — Кстати, освещение хорошее.
— И все-таки на вспышку полагаться нельзя, — сказал его дядя. — Работай с магнием, вот тебе мой совет. — Он вытер руки и подошел, чтобы лучше рассмотреть отпечаток. — Черт побери, а ведь она тут решила устроить парочку трюков, верно?
Миссис Бад вышла на снимке великолепно — одна ее рука приподымала край стола, в то время как другая дергала тонкий шнур, протянутый к шторам. Джим справа от нее сжимал что-то, похожее на набитую ватой перчатку.
— Выглядит сейчас довольно глупо, — сказал Фредерик. — Но одну руку я держал сам, и это была рука как рука. Ты погляди на Джима…
Веселая физиономия Джима была запечатлена в тот момент, когда выражала нечто среднее между почтительным восхищением и смятением человека, который вот-вот потеряет штаны. Вебстер расхохотался.
— За такое и впрямь полгинеи не жалко, — сказал он. — Ну и что ты собираешься с этим делать? Поедешь и лишишь старушку ее заработка?
— Нет, — возразил Фредерик, — этого я не сделаю, она мне слишком понравилась. Если члены Лиги спиритов Стритхема настолько тупы, что клюют на это, желаю Нелли Бад удачи, вот что я скажу. Пожалуй, напечатаю этих снимков побольше и буду продавать. Назову «Дурные предчувствия, или Джим и призраки». Нет, я просто воспользуюсь фотографией, как визитной карточкой, когда поеду к ней.
Фредерик собирался посетить медиума в тот же день, однако ближе к полудню произошло нечто, заставившее его отложить визит: появился Макиннон в длинном плаще и широкополой шляпе, надеясь проскользнуть не узнанным, — впрочем, когда он проходил через магазин, этот маскарадный наряд привлек к нему больше внимания, чем если бы он ворвался туда с кавалерийским эскадроном.
Вебстер был занят на студии, Джим куда-то ушел, так что Фредерик принял его один в комнате позади магазина.
— Мне нужна ваша помощь, — сразу же заговорил Макиннон, как только они сели. — Сегодня вечером меня пригласили выступить в частном доме, и мне хотелось бы, чтобы вы тоже там были. В случае если тот человек… ну, вы знаете…
— В частном доме?
— Благотворительное выступление у леди Харборо. Примерно сто человек. Гости платят по пять гиней, сбор пойдет в больничный фонд. Разумеется, я выступаю бесплатно. Чисто номинальное вознаграждение за расходы.
— Но что я должен там делать? Я вам уже говорил: охраной я не занимаюсь. Если вам нужен телохранитель…
— Нет, нет, не телохранитель. Я бы чувствовал себя лучше, если бы кто-то еще проследил за тем человеком, только и всего. Если он попытается войти в контакт со мной, вы могли бы втянуть его в беседу. Отвлечь его, понимаете?
— Я не знаю даже, как он выглядит. Вы изъяснялись тогда на редкость туманно, мистер Макиннон. Вы считаете, что он преследует вас, так как знает, что вам было видение, как он убивает кого-то, но вы не знаете кто, и не знаете где, и не знаете когда, не знаете даже его имени, и не знаете…
— Я нанимаю вас все это выяснить, — сказал Макиннон. — Если вы не беретесь сами, то крайне меня обяжете, порекомендовав другого детектива, который может это сделать.
Он выглядел суровым и требовательным, но был при этом немного смешон в своем цыганском плаще и шляпе. Фредерик усмехнулся:
— Ну что ж, прекрасно. Если вы так ставите вопрос, я согласен. Но вашим телохранителем я не буду, имейте в виду. Если этот парень вздумает проткнуть вас шпагой, я, насвистывая, отвернусь к окну. Драк с меня уже хватит.
Он потер нос, сломанный во время схватки шесть лет назад на пустынной верфи в Уоппинге — схватки, из которой ему все же удалось выйти живым.
— Так, значит, вы придете? — сказал Макиннон.
— Да. Но скажите мне, что я должен делать. Вы хотите, чтобы я был, так сказать, вашим ассистентом на сцене — или?..
Выражение лица Макиннона сказало Фредерику, что думает маг об этой идее. Взамен он протянул пригласительный билет.
— Вы покажете это швейцару, заплатите свои пять гиней и войдете с другими гостями, — сказал он. — Разумеется, вечерний костюм… Вы просто… просто осмотритесь. Понаблюдайте за гостями. Устройтесь так, чтобы я мог легко вас увидеть. Я найду способ дать вам знать, кто он, если он там будет. Я не знаю, явится он или нет. Но если вы его увидите, выясните, кто он такой, — впрочем, не мне вас учить, что делать.
— Выглядит все достаточно несложно, — сказал Фредерик. — Тут только одна ошибка: пять гиней, которые я там заплачу, будут ваши, а не мои.
— Само собой, — нетерпеливо ответил Макиннон. — Это понятно. Словом, вы там будете. Я полагаюсь на вас.
Если вы зайдете в студию на Бёртон-стрит и пожелаете сняться для портрета, фотографировать вас будет, вероятней всего, смуглый, крепкого телосложения молодой мужчина, Чарльз Бертрам, которого Вебстер Гарланд ценил очень высоко; Чарльз обладал воображением, был прекрасным фотографом, и портреты, им выполненные, передавали движение, атмосферу реальной жизни. Чарльз Бертрам, со своей стороны, как и Салли, имел вескую причину ценить непринужденную богемную демократию Гарландов: дело в том, что его отец был бароном, и сам он, соответственно, имел титул достопочтенного, так что был обречен навсегда остаться аристократом-дилетантом — если бы не встретился с Вебстером. Но в обществе художников и мастеров своего дела ценились только способности, а у Чарльза Бертрама их было предостаточно. Таким образом, он нашел свое место в почтенной компании Джима, рабочего сцены, Фредерика, детектива, Вебстера, гения, и — иногда — Салли, консультанта по финансовым вопросам.
Конечно, он трудился здесь вовсе не ради практики, дабы стать профессиональным фотографом. Делать портреты за два шиллинга и шесть пенсов — для достопочтенного не слишком высокая цель. Он и Вебстер работали над идеей, куда более амбициозной: они мечтали, не более и не менее, запечатлеть на фотографической пластинке движение, как таковое. Чарльз вложил в дело некоторое количество своих денег, и они построили во дворе за магазином более просторную студию, готовясь к тому времени, когда их эксперименты потребуют больше места. А пока Чарльз помогал Гарландам и в магазине, и в любых, самых разнообразных делах, как только они возникали, — в это утро, например, он вставлял новый объектив в главную студийную фотокамеру.
Фредерик сидел на кухне, наскоро записывал свои соображения о Макинноне и Нелли Бад и раздумывал о том, действительно ли эти два случая связаны между собой, как подозревал Джим; вдруг Чарльз просунул голову в дверь и окликнул его:
— Фред!
— Привет, Чарли! Ты что-нибудь знаешь о спиритизме?
— Слава богу, нет. Послушай, ты не поможешь мне с новым объективом? Кто-нибудь должен там стать, напротив, и…
— С удовольствием. А потом и ты можешь кое-что сделать для меня, — сказал Фредерик, идя вместе с ним в захламленную, с тяжелыми портьерами комнату, которая служила студией.
Когда Чарльз закончил свою работу, Фредерик рассказал ему, какую задачу он должен выполнить в этот вечер для Макиннона.
— Похоже, нудный и увертливый тип, — сказал Чарльз. — Я сам его видел неделю-две назад в «Британии». Джим посоветовал мне пойти. Потрясающее мастерство… Кто-то его преследует, говоришь?
— Так он говорит.
— Наверно, Мефистофель. Макиннон продал свою душу, и сатана явился потребовать ее.
— Меня бы это не удивило. Но, видишь ли, Чарли, ты всех этих людей знаешь — лорд Этакий, графиня Такая-то… не мог бы ты пойти со мной и показать мне, кто есть кто? Отправь меня на скачки или в опиумный притон, и я сразу пойму, что там к чему, но высшие классы Англии для меня закрытая книга. Ты вечером занят?
— Нет. Я с удовольствием пошел бы. Думаешь, там может дойти до скандала? Взять мне пистолет?
Фредерик засмеялся.
— Тебе лучше знать обычаи твоих пэров, мой мальчик, — сказал он. — Если на благотворительных собраниях это обычное дело, тогда тебе лучше подготовиться. Но имей в виду, если там начнут швыряться стульями, я мигом ретируюсь… Макиннону я так и сказал.
Когда Фредерик и Чарльз явились в дом леди Харборо на Беркли-сквер, там было полно гостей. Они предъявили пригласительный билет лакею, заплатили за вход и были препровождены в чересчур жарко натопленный салон, где яркий свет газовых рожков и канделябров сверкал и переливался на драгоценностях, украшавших дам, и накрахмаленных манишках мужчин. Двустворчатые двери открывались в бальный зал, где небольшой оркестр, укрытый за карликовыми пальмами в горшках, негромко наигрывал вальсы, почти заглушаемые гомоном самоуверенных аристократических голосов.
Чарльз и Фредерик остановились у входа в бальный зал и взяли у лакея по бокалу шампанского.
— Кто из них леди Харборо? — сказал Фредерик. — Думаю, мне следует знать ее.
— Старая выдра с лорнеткой, — сказал Чарльз. — Вон там, у камина, разговаривает с леди Уитхем. Интересно, здесь ли ее дочь? Она изумительна.
— Чья дочь?
— Уитхема. Того, что беседует с сэром Эшли Хейуордом, играет на скачках.
— Ну да, Хейуорда я знаю. В лицо знаю, то есть. Я выиграл десять фунтов на его лошади Гренди в прошлом году. Итак, это лорд Уитхем? Член кабинета министров?
Лорд Уитхем был высокий седовласый мужчина; казалось, он страшно нервничает; его глаза беспокойно бегали по сторонам, он беспрерывно жевал губами и то и дело, прикрывая рукой рот, грыз палец; он был похож на голодную собаку.
Возле леди Харборо сидела тихая девушка, Чарльз сказал Фредерику, что это и есть леди Мэри Уитхем. Ее окружала группа молодых шумных людей, и она вежливо им улыбалась, но в основном сидела молча, опустив глаза и сложив на коленях руки. Как и сказал Чарльз, она была прекрасна, хотя Фредерик, у которого при виде ее перехватило горло, подумал, что слово «прекрасна» мало что о ней говорило. Девушка была невыразимо очаровательна, грациозна, скромна, с нежно-коралловой кожей, ему хотелось бы схватить в руки камеру, и он понимал при этом, что никакая фотокамера не передаст цвет ее щек и нервически, чувственно напряженную линию шеи и плеч.
Впрочем, Вебстер, может быть, и сумел бы. Или Чарльз.
Поделиться книгой: