— Ах, нет, — воскликнула она, — я предпочла бы, чтобы вы проделали это сами, любовь моя, так я буду уверена, что меня не ударит током. К тому же вы обладаете даром, не правда ли? Я увидела это, как только вы вошли, душа моя, — от вас исходит духовное сияние.

— О, — сказал Фредерик, спиной чувствуя, что Джим ухмыляется во весь рот. — Ну, что ж, в таком случае…

Вытягивая проволочки, Фредерик нырнул под скатерть, а леди и джентльмены Лиги спиритов, сознавая всю непристойность того, что молодой человек в данную минуту касается пары женских лодыжек, но при этом не сомневаясь в явной духовной одаренности обеих сторон, покашливали и благовоспитанно отводили глаза. Минуту спустя Фредерик появился из-под стола и объявил, что проволочки подсоединены.

— Ах, но как нежно вы это проделали! — вскричала миссис Бад. — Я едва ощущала ваши прикосновения. Какие артистичные пальцы!

— Итак, — сказал Фредерик, свирепо лягнув Джима по щиколотке, — сейчас мы опробуем аппарат, не так ли?

Он включил прибор, и стрелка, тотчас подскочив вверх, задрожала на середине циферблата.

— Потрясающе! — сказала миссис Бад. — Меня даже не кольнуло.

— О, не беспокойтесь, миссис Бад, ток очень слабый. А теперь, леди и джентльмены, не пора ли нам занять свои места вокруг стола?

Стулья придвинули, и спириты вместе с гостями постарались более или менее удобно, насколько позволяла теснота, расположиться вокруг стола. Фредерик сел слева от миссис Бад, поставив перед собой электродермограф; Джим, не успев улизнуть, был схвачен сильными пальцами, унизанными кольцами, и решительно усажен справа от нее.

— Свет, если можно, миссис Уилкокс, — сказал мистер Фримен Хамфриз.

Хозяйка завернула один за другим газовые рожки, после чего села сама. Лишь слабое мерцание догоравшего в камине угля тускло освещало комнату. Воцарилось молчание.

— Видите ли вы ваш аппарат, мистер Семпл? — вопросил президент каким-то нездешним голосом.

— Прекрасно вижу, благодарю вас. Стрелка покрыта люминесцентной краской. Если вы готовы, миссис Бад, то я тоже.

— Спасибо, мой милый, — сказала она безмятежным тоном. — Соедините руки, леди и джентльмены.

Все на ощупь отыскали руки друг друга и, ладонь в ладонь, положили их по краю стола. Круг замкнулся. Фредерик устремил глаза на коробку, его правая рука была зажата в теплой, потной руке миссис Бад, в левую вцепились костлявые пальцы мертвенно-бледной девицы, сидевшей с другой стороны.

Стояла полная тишина.

Прошла минута; миссис Бад издала долгий прерывистый вздох. Ее голова упала вперед, казалось, она задремала. Но вдруг проснулась и заговорила… мужским голосом.

— Элла? — спросила она. — Элла, дорогая?

Голос был богатый, сочный, и многие из сидящих вокруг стола почувствовали, как волосы на затылке встают дыбом. Миссис Джеймисон затрепетала и проговорила чуть слышно:

— О! Чарльз!.. Чарльз! Это ты?

— Конечно, я, дорогая! — отозвался голос; это и вправду был голос мужчины, женщина имитировать такой голос не может, он напоен был шестидесятисемилетним общением с портвейном, сыром и изюмом.

— Элла, дорогая моя, хотя мой уход и разлучил нас, наша любовь не должна охладеть…

— О, никогда, Чарльз! Никогда!

— Я с тобой постоянно, днем и ночью, моя милая. Скажи Филкинсу в лавке, чтобы он позаботился о сыре.

— Позаботился о сыре… да-да…

— И будь внимательнее с нашим мальчиком, Виктором. Боюсь, приятели оказывают на него дурное влияние.

— О, Чарльз, дорогой, что я могу…

— Не бойся, Элла. Благословенный свет сияет, блаженный мир призывает меня, я должен возвращаться… не забудь про сыр, Элла. Филкинс недостаточно аккуратен с салфетками. Я ухожу… Я отправляюсь…

— О, Чарльз! О, Чарльз! Прощай, любовь моя!

Послышался вздох, и дух бакалейщика удалился. Миссис Бад потрясла головой, словно желая прочистить ее; миссис Джеймисон Уилкокс тихо плакала в носовой платочек с черной каймой, затем круг снова сомкнулся.

Фредерик оглядел собравшихся. В полутьме было невозможно разглядеть лица, но атмосфера изменилась: все были возбуждены, все напряженно ожидали чего-то, готовые верить всему. Эта женщина была великолепна. Фредерик не сомневался, что она плутует, но он пришел сюда не для того, чтобы слушать наказы покойного бакалейщика по поводу сыра.

И тут это произошло.

Миссис Бад вдруг конвульсивно содрогнулась и заговорила низким голосом — на сей раз своим голосом, но дрожащим от ужаса.

— Вспышка… — проговорила она. — Там проволока… и счетчик, он кружит — сто один, сто два, сто… о, нет, нет, нет… Колокол. Колокола. Мужчина… колокол. Какой красивый пароход, и маленькая девочка, мертвая… Это не Хопкинсон, но они не должны знать. Нет. Пусть это скроется в тени. Шпага в лесу — о, кровь на снегу, и лед — он все еще там, всё в стеклянном гробу… Регулятор. Триста фунтов… четыреста… Полярная звезда! Тень на севере… мгла, все в огне… пар — пар несет смерть… смерть в трубах… в них пар… под Полярной звездой — о, какой ужас…

Ее исполненный бесконечной печали голос слабел, удалялся и, наконец, замолк совсем.

Фредерик пришел сюда именно ради этого, и, хотя он ничего не понимал, от ее голоса по спине бежали мурашки: то был голос человека, терзаемого ночным кошмаром.

Остальные спириты сидели, исполненные почтительного внимания. Никто не шевельнулся. Но тут миссис Бад громко вздохнула, просыпаясь, и опять взялась за дело.

От фортепьяно послышался громкий аккорд. Все подскочили, и три фотографии в серебряных рамках на крышке завибрировали в знак солидарности.

Из центра стола раздался яростный стук. Все головы судорожно дернулись от неожиданности, спириты смотрели теперь вверх, где разливалось бледное трепещущее сияние, материализовавшееся на потолке. Миссис Бад с закрытыми глазами, казалось, была в центре невидимой бури. Фредерик понимал, что она контролирует происходящее, но все же это производило впечатление: хлопали шторы, струны фортепьяно яростно рокотали — и тут тяжелый стол под камчатной скатертью приподнялся и закачался, словно лодка в бурном море. Бубен на каминной доске звякнул и, дребезжа, рухнул в камин.

— Физическое проявление! — воскликнул мистер Хамфриз. — Прошу всех соблюдать спокойствие! Наблюдайте за редчайшим феноменом. Духи не причинят нам зла…

Однако же в отношении электродермографа у духов явно были иные намерения: из него вдруг выплеснулась ослепительная вспышка, раздался треск и запахло гарью. Миссис Бад испуганно вскрикнула, и Фредерик поспешно вскочил на ноги.

— Свет! Миссис Уилкокс, пожалуйста, свет!

Как только хозяйка дома, в поднявшейся суматохе, отвернула краник ближайшего к ней газового рожка, Фредерик наклонился к медиуму и быстро убрал проволочки с ее запястий и лодыжек.

— Потрясающий результат! — говорил он. — Миссис Бад, вы превзошли все ожидания! Беспримерная запись… вы не пострадали? Нет, конечно же, нет. Машина испорчена, но это неважно. Она не справилась с записью! Ее зашкалило! Великолепно!

Сияя и торжествуя, он кивал ошеломленным спиритам, моргавшим отвыкшими от света глазами. Джим отцепил проволочку от аккумулятора. Миссис Бад потирала запястья.

— Прошу прощения за все, миссис Уилкокс, — продолжал Фредерик. — Я не хотел испортить вам сеанс, но, видите ли, это же научное доказательство! Когда я опубликую свою статью, сегодняшнее собрание Лиги спиритов Стритхема будет признано поворотным пунктом в истории психологических исследований. О, меня это отнюдь не удивило бы. Потрясающий результат!

Вознагражденный этим кружок спиритов распался, а миссис Джеймисон Уилкокс, чья природа в кризисные моменты автоматически обращалась к поддержанию жизненных сил, предложила всем по чашке чая. Вскоре чай принесли; миссис Бад окружила небольшая кучка поклонников, а Фредерик и мистер Хамфриз углубились в серьезную беседу у камина, пока Джим упаковывал электродермограф с помощью самой хорошенькой из присутствовавших девиц.

Кое-кто из гостей собрался уходить, и Фредерик встал вместе с ними. Он обошел всех, пожимая руки, оторвал Джима от его девицы и, прежде чем покинуть собрание, отдал особую дань восхищения миссис Бад.

Худощавый нервный мужчина средних лет покинул дом одновременно с ними, будто бы случайно, и все трое направились к станции. Как только они повернули за угол, Фредерик остановился и снял очки.

— Вот теперь лучше, — сказал он, протирая глаза. — Итак, мистер Прайс, это то, что вы ожидали? Ее обычная программа?

Мистер Прайс кивнул головой:

— Я глубоко сожалею… ваша машина…

Похоже было, что он постоянно о чем-нибудь сожалеет.

— Тут жалеть нечего. Что вам известно об электричестве?

— Боюсь, совершенно ничего не известно.

— Как и почти всем. Я мог бы прицепить проволоку к огурцу и сказать им, что в нем находится душа их дядюшки Альберта, и, если бы стрелка подпрыгнула, они ничего бы не заподозрили. Нет, это просто фотографическая камера.

— О! Но я полагал, что для съемки вам требовались какие-то химикалии и все такое…

— Обычно да, если работаешь с уже устаревшими влажными коллодиевыми пластинками. Их приходится каждый раз освежать заново. Но здесь вставлена желатиновая пластинка — новейшее изобретение. Гораздо удобнее.

— Ах, так…

— И вспышка — моих рук дело. Не мог же я снимать в темноте. Как только проявлю пластинку, непременно съезжу к миссис Бад, побеседую с ней о ее трюках… А вот что касается всей этой истории со вспышкой, тенями и Полярной звездой… Тут было что-то совсем другое.

— В самом деле, мистер Гарланд. Как раз это и встревожило меня больше всего. Сегодня я видел миссис Бад в четвертый раз, и каждый раз она впадала в транс, вроде этого, совершенно от личного от всего ее представления… при этом она упоминала кое-какие детали финансовых сделок, известных мне, поскольку я служу в Сити… и других историй, вроде сегодняшней… а между тем некоторые из них абсолютно секретны. Это необъяснимо.

— Вы и сегодня услышали нечто подобное? Например, кто такой Хопкинсон?

— Это имя мне ни о чем не говорит, мистер Гарланд. Сегодня ее речь была темна и невнятна. Только вот насчет колоколов и Полярной звезды…

— И что же?

— Она сказала «мужчина… колокол», если вы помните. Ну, так вот, фамилия моего нанимателя — мистер Беллман. [4] Аксель Беллман, шведский финансист. А «Полярная звезда» — название новой компании, им созданной. Я боюсь, если что-то из этого выйдет наружу… понимаете, мистер Гарланд… подозрение падет на меня… А ведь единственное достояние чиновника — его доброе имя. Моя жена не совсем здорова, и если что-нибудь со мной случится, мне страшно подумать…

— Да-да, я понимаю.

— Боюсь, эта бедная женщина — я имею в виду миссис Бад — находится под влиянием некоего бесплотного интеллекта, — проговорил мистер Прайс, щурясь на свет газового фонаря под моросящим дождем.

— Вполне возможно, — сказал Фредерик. — Вы показали мне нечто действительно интересное, мистер Прайс. Все останется между нами — об этом не тревожьтесь.

— Ну, что ж, — сказал Джим в поезде десять минут спустя. — Я изменил свое мнение. В этом действительно что-то есть.

Фредерик, держа камеру на коленях, читал то, что Нелли Бад говорила в трансе. Джим записал все прекрасно; он помнил каждое слово и сумел все записать. Притом заметил нечто неожиданное.

— Это как-то связано с Макинноном! — сказал он, перечитывая свои записи.

— Не говори глупостей, — сказал Фредерик.

— Черт побери, так оно и есть, дружище. Послушай. «Шпага в лесу — о, кровь на снегу, и лед… Он всё еще там, всё в стеклянном гробу…»

Фредерик колебался.

— Может, и так. Хотя этот «стеклянный гроб»… не понимаю. Я подумал, может, она говорит о Спящей красавице? Кровь на снегу… Это, возможно, как ее там, Белоснежка, или Красная Шапочка, или еще кто. Волшебные сказки. Но я думал, ты ему не веришь?

— Не обязательно верить, чтобы заметить связь, правильно? Это же действительно часть того, что говорил Макиннон. Ставлю десять шиллингов.

— О, нет! Там, где дело касается Макиннона, я не заключаю пари. Похоже, он выскакивает отовсюду. Хочу поскорей проявить эту пластинку. Отвези батарею на Бёртон-стрит, а я возьму кеб и наведаюсь к Чарли на Пикадилли.

Глава пятая

Консультация по финансовым вопросам

С. Локхарт, консультант по финансовым вопросам, работала до позднего вечера. В Сити за стенами ее офиса было уже темно и тихо, в камине догорал уголь. Ковер был усыпан бумагами, некоторые листы, решительно смятые, валялись, не долетев до корзины для бумаг, остальные были сложены неровными стопками по какой-то сложной системе. Салли сидела за столом, у одного локтя — ножницы и клейстер, у другого — кипа газет, писем, сертификатов, папок; атлас, открытый на Балтийском море и странах вокруг него, лежал на запачканном блокноте с промокательной бумагой.

Чака, как обычно, устроился перед камином, лениво опустив огромную голову, его передние лапы иногда подергивались во сне.

Волосы постоянно мешали Салли; они все время лезли в глаза, и она то и дело откидывала их назад нетерпеливой рукой. Глаза устали. Она в двадцатый раз поглядывала на газовый рожок, измеряя расстояние от него до письменного стола и размышляя о том, стоит ли тратить силы, чтобы подвинуть стол поближе к нему и тем разрушить определенный порядок в лежавших на полу бумагах. Решив, что не стоит, она опять повернулась к атласу с увеличительным стеклом в руке. Внезапно пес сел и зарычал.

— В чем дело, Чака? — спросила она ласково и прислушалась. Немного погодя стук в выходившую на улицу дверь внизу повторился. Салли встала, зажгла свечу от газового рожка и вставила ее в небольшой фонарь, чтобы не задуло на сквозняке. — Пошли, мальчик, — сказала она, взяв со стола ключ. — Посмотрим, кто там.

Огромное животное поднялось, зевнуло, широко раскрыв красную пасть, потянулось и поплелось за ней на первый этаж. Пустое здание выглядело пугающе темным и молчаливым, и только маленькое пятнышко света перемещалось по лестнице вниз; но Салли хорошо здесь ориентировалась, бояться ей было нечего.

Она отперла дверь и холодно посмотрела на человека, стоявшего на ступенях подъезда.

— В чем дело? — спросила она.

— Ты хочешь, чтобы я стал рассказывать обо всем прямо здесь, на пороге? — спросил Фредерик Гарланд. — Или меня уже пригласили войти?

Она молча отступила в сторону. Чака зарычал, и она, взяв его за ошейник, пошла наверх вслед за Фредериком. Оба шли молча.

Войдя в ее офис, Фредерик бросил на пол пальто и шляпу и бережно поставил фотокамеру, затем пододвинул одно из кресел поближе к огню. Пес опять зарычал.

— Скажи этому зверюге, что я друг, — предложил Фредерик.

Салли погладила пса по голове, и Чака сел возле нее, настороженный. Она осталась стоять.

— Я занята, — сказала она. — Что тебе нужно?

— Тебе известно что-нибудь о спиритизме?

— О, в самом деле, Фред! — воскликнула она раздраженно. — Сейчас не время для глупых шуток. Мне нужно поработать.

— А о человеке по фамилии Макиннон? Маге?

— Никогда о нем не слышала.

— Ну, хорошо, а о человеке по имени Беллман? И еще — о некой «Полярной звезде»?

Ее глаза расширились. Рукой она нашла спинку своего кресла и медленно села.

— Да, я о нем слышала, — проговорила она. — Но в чем дело?

Фредерик коротко рассказал о сеансе в Стритхеме и протянул ей листок бумаги, исписанный Джимом. Она прищурилась, потом вскинула на него глаза.