В депеше Агентства Франс Пресс от 27 декабря дана та же информация, с добавлением, что «за год до этого, в интервью данном израильскому телевидению, Жириновский отрицал, что его отец, умерший в 1946 году, был еврей».
Дэвид Хоффман для «Вашингтон пост» передает из Иерусалима ту же информацию, называя Баруха Гура директором Советского и Восточноевропейского отделения еврейского агентства. Согласно Хоффману, Гур сказал еще, что
«приглашение из Израиля могло быть сделано и послано только после того, как советский еврей присылал просьбу об этом, сообщая основную информацию о своей семье, возраст, адрес и правильное написание имени-фамилии, иначе он не мог бы получить приглашение».
Все эти детали, кого они касаются, ей-богу, никого, если б я узнал, что Явлинский был активным сионистом, мне было бы совершенно все равно. Ухом бы не повел. Но Владимир Вольфович, собирающийся защищать русских и малые народы на всей территории России и СССР, к нему особые требования. Человек, собирающийся послать русских пушечным мясом на завоевание берегов Средиземноморья и океана Индии — сионист!
Так что на самом деле Владимир Вольфович не сидел сложа руки все эти годы с 1973-го по 1990. Плеханов или соврал, или не знал. Сам Владимир Вольфович врет, зная. Все у него внутри дрожит сегодня, я уверен, от наглого упоения собой, он влез в ГосДуму с семьюдесятью чадами, слугами и домочадцами, и одновременно ОН ЗНАЕТ! все может полететь к чертовой матери, накрыться, президентство не выгорит из-за проклятого папашки. И Дьявол меня дернул якшаться с этими евреями, пеняет себе он.
Владимир Вольфович знает, что его слабые места именно его отец и «сионистский» период с 1973 года по 89-й. Истинный САМОЗВАНЕЦ, начинает он свою книгу[4] с оправдания имени:
«Поэтому я начну с самого начала. Я — Владимир Жириновский. У меня русское имя — Владимир, а отца моего звали Вольф, так было записано в метрике отца, в паспорте. А мама звала его просто Володя, и проще было бы мне зваться Владимиром Владимировичем, но из-за бюрократизма или канцелярщины — не знаю, так или иначе, я — Владимир Вольфович. Я горжусь любым именем, поскольку это имя отца, хотя оно и не очень привычно для Русского уха».
Ой, намного проще было бы Владимиру Вольфовичу зваться Владимиром Владимировичем. Однако, вот я думаю, — у меня отчество Вениаминович. Тоже не совсем обычное. Мне, однако, в голову никогда не придет начать автобиографическую книгу (или любую другую книгу) пассажем о своем отчестве, ибо отец мой — Вениамин Иванович. У него, родившегося в марте 1918 года, всего лишь старомодное имя. И вообще, дабы лишить свои претензии к Жириновскому оттенка антисемитизма (тогда и Барух Гур — антисемит!), заявляю: не отчество Жириновского важно, не национальность его отца, а то, что он — лжет. И заврался. А когда претендент в президенты, собравший только что на выборах в ГосДуму 23 % голосов, — врет, это не личное дело Жириновского, — но ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ проблема. Вы же не на пост директора продбазы выдвигаете свою кандидатуру, Владимир Вольфович, там умение обмануть даже необходимо. Владимир Вольфович нервничает все более. Ибо если год назад только Алейник (автор статьи в «Русской мысли») да я атаковали его в самые уязвимые его места, в то время как вся враждебная ему пресса лишь глупо гоготала над ним или неуместно называла его «Гитлером», то сегодня по этим больным местам бьют все центральные газеты мира. Помогая друг другу. «Известия» от 13 января перепечатали сообщение Франс Пресс под названием: «90 ПРОЦЕНТОВ ЧЛЕНОВ МОЕЙ ПАРТИИ — ЕВРЕИ». «Я никогда не скрывал, что мой отец был евреем. Я горжусь своим отцом», — заявил лидер российских ультранационалистов Владимир Жириновский в интервью, опубликованном 11 января в израильской газете «Маарив». Год назад, в беседе с журналистами израильского телевидения, Жириновский говорил прямо противоположное, утверждая, что его погибший в 1946 году отец евреем не был.
«Евреи в России играют особую роль. 90 процентов членов партии Ленина были еврейского происхождения. В моей партии тоже 90 процентов евреев», — сказал Жириновский, который в ходе своей избирательной кампании делал особый упор на необходимость борьбы с сионизмом.
Явно в состоянии наглого упоения давал это интервью Жириновский. С каким вызовом рявкнул он израильской газете (упоение наглое, но осторожное, рявкнул в сторону, не в России!) да, мой папа еврей, и лучшие люди России — евреи, и моя партия на девяносто процентов еврейская, и вот вам, выкусите, положил я на вас!
Почти прибывший (так он думает) к власти (на самом деле он только сейчас выкарабкался в Большую Политику), Жириновский уже готов, его прорывает выплеснуть всю свою правду, вынужденно скрываемую: да, я серый ВОЛК, ЕВРЕЙ, и катитесь! И он с упоением вякнет это, зарычав, если придет к власти. Но к власти еще нужно придти. Множество сил не хотят категорически видеть этого человека у власти в России. По разным причинам.
Вот даже Александр Минкин, журналист «Московского комсомольца», в статье «Владимир Вольфович чистый русский, но иногда немножечко еврей» не хочет. И сообщает следующий эпизод, имевший место 14 декабря 1993 г. на пресс-конференции в международном пресс-клубе (гостиница «Славянская») в присутствии 550 журналистов:
«…скоро к микрофону пробилась иностранная журналистка, неплохо говорящая по-русски. — Г-н Жириновский, все цитируют ваши слова, что у вас мама — русская, а папа — юрист. Из этого делается вывод, что ваш отец еврей. Как это совместить с вашим антисемитизмом и не пора ли точно ответить на вопрос о вашей национальности? /…/ Жириновский ответил блестяще! — Это газетчики выдумали. Я никогда не говорил: мама русская, а отец — юрист. Просто на одном митинге я отвечал на вопросы. Читаю вопросы: «Кто ваша мама по национальности?» Отвечаю: «Русская». Через некоторое время передают бумажку, читаю: «Кто ваш отец по специальности?» Отвечаю: «Юрист». А что же мне было делать? Представьте, получаю вопрос: кто мой отец по специальности, и отвечаю — русский! Меня бы назвали сумасшедшим! Зал смеялся и аплодировал. Так гениально выкрутиться, — нужен талант. Даже если и соврал — все равно блестяще. Далее Жириновский рассказывал свою родословную, вплоть до прадедов и прабабок. «ВСЕ ЧИСТО РУССКИЕ, НИКАКИХ ПРИМЕСЕЙ». Родители папы, правда, из Польши, но ведь Польша — это не государство, это одна из русских губерний…»
Зал смеялся и аплодировал, и Минкин поощрил Жириновского эпитетом «гениально» — однако ответ этот старый, с бородой, заранее заготовленный. Уже в 1992 году Жириновский использовал его пойти на каждом вечере. Его репертуар шуток заготовлен, как у всякого мужчины публичного, так делал Маяковский, так делают все, ибо вопросы зала всегда банальны. Интереснее другое, а именно то что эпизод этот отделяет от интервью, данного израильской газете «Маарив», меньше месяца Владимир Вольфович нервничает.
Но пусть Владимиру Вольфовичу будет стыдно перед памятью его отца, меня интересует куда в большей степени другая ложь Жириновского. Нет, дорогой Сергей Николаевич Плеханов, не жил Владимир Вольфович безрадостной сирой жизнью в те годы, с 1973-го и по 90-й, но горячей жизнью и интересной: жизнью активиста сионистского движения. Соврал вам Жириновский, когда сказал, что «подлинное пробуждение своего политического темперамента он датирует началом перестройки». Соврал и когда сказал, что «свое размежевание с политическим курсом официальных реформаторов он относит лишь к концу 1990 — началу 1991 года». Энергии у него было полно, как и сегодня, и он ее применял! А курс его уже в 1970-е и 1980-е гг. разительно отличался и от «реформаторов», и от коммунистов, потому что
Слово опять А. Минкину.
«И тогда Антисионистский комитет (не афишируя себя) создал еврейское общество «Шолом». «Шолом» открытой связи с ЦК КПСС и КГБ не имел и по замыслу создателей — должен был стать для Запада неподдельным голосом советских евреев. На организационном собрании выступил тов. Жириновский Владимир Вольфович. Разумно и четко откомментировал устав. Внес свою кандидатуру в выборный лист руководства еврейского общества «Шолом». И — в результате голосования — прошел в Совет. Таким образом в 1988 году тов. Жириновский стал членом Совета еврейского общества «Шолом». На мой вопрос, выяснили ли члены общества «Шолом» национальность Жириновского, один из тогдашних руководителей ответил: «Шолом» создавали евреи, создавали еврейское общество. Все члены, все руководство были евреями. Это разумелось само собой. К тому же лицо и акцент Жириновского достаточно характерны».
В статье, ее я уже цитировал, — «Жириновский: штрихи к портрету, которые Владимир Вольфович желал бы заштриховать» («Русская мысль» 15 января 93 г.) Лев Алейник не сходится с Минкиным в датах и осторожно не обвиняет «Шалом» (он пишет это слово через А) в связях с КПСС/КГБ. Более того, согласно Алейнику Владимир Вольфович принадлежал к так называемому «Обществу Еврейской Культуры», созданному на базе театра «Шалом». Алейник знает гораздо больше и дает множество деталей об энергичном Жириновском. Цитирую, почти полностью последнюю часть статьи, подзаголовок: «Еврейский активист Жириновский»:
«Итак, наконец-то после многих созваниваний, просьб и оттяжек, назначенное учредительное собрание Общества Еврейской Культуры (ОЕК) состоялось. Проводили его с далеко идущими намерениями. Да и пришли в «Шалом» в тот день многие испытанные борцы невидимого фронта — Еврейской культурной ассоциации, что работала уже несколько лет: из нее вышло немало функционеров нынешнего ВААДа — Конференции еврейских организаций и общин страны. /…/ Прошли выборы верхушки новоиспекаемой организации, причем вполне демократично, и малознакомые между собой соплеменники стали голосовать по мере своего разумения и в соответствии с духом времени. Вот и навыбирали, будто в Ноевом ковчеге, всякой твари по паре: члена ЦК КПСС, главного еврея Еврейской автономной области — ее первого секретаря Льва Шапиро и подпольщика-отказника Юлия Кошаровского, сотрудников единственного тогда на всю страну загибающегося журнальчика на идиш «Советиш Геймланд» и университетских ученых, писателей, психологов, а к ним и ловцов душ человеческих из все тех же органов. Поразившей многих активностью отличался на этом первом учредительном собрании человек, неизвестно откуда взявшийся, — Жириновский. Был он благополучно избран за свое искрометное красноречие и обличение того-то и тех-то, утеснявших их, его коллег и товарищей па еврейскому движению, в условиях жестокого тоталитаризма. Стали распределять должности новоизбранным, и тут Владимир Вольфович вновь исхитрился проявить свою недюжинную оборотистость. Он активно застолбил за собой руководство сразу несколькими секциями. В частности: а) гуманитарно-правовой; б) философско-религиозной; в) исторической; г) внешних экономических связей. Многие, и посегодня активно работающие в «ВААДе», действительно являются активистами еврейского движения, кто получше, кто похуже, а все же помнят тогдашнего Владимира Вольфовича.»
Владимир Жириновский всегда был энергичен.
«Уже на 4-м курсе Жириновский, 22-летний провинциал — член профсоюзного комитета, секретарь бюро ВЛКСМ всего института. Вот это карьера!»
— восхищается Алейник. По мнению Алейника, конец карьере Жириновского положил несчастливый случай. В 1969 году он был направлен в Турцию переводчиком на строительство Искендерунского металлургического комбината. Там он
«был арестован и просидел в турецком каземате целые сутки. А затем, после вмешательства советского посла и под валютный залог, был выдворен за пределы страны».
С Алейником соглашается и Александр Янов, в обширной статье-исследовании «ФЕНОМЕН ЖИРИНОВСКОГО» («Время и Мы», № 42 за 92 год) он пишет:
«…и ему даже пришлось посидеть в турецкой тюрьме. Карьера его, разумеется, была на этом закончена. Он еще пытался как-то барахтаться, поступил на работу в Комитет защиты мира, окончил вечернее отделение юридического факультета МГУ. Но все это никуда не вело. Прорыв в политику не состоялся. А без политики «тусклая бескрылая жизнь тянулась десятилетиями».»
Ан нет, оказывается. Не смирился Владимир Вольфович. Он только по иной дорожке пошел. Была у него тайная жизнь сиониста.
«Первая его политическая амбиция — стать в 1989-м выборным директором издательства «Мир», где он служил, потерпела сокрушительное поражение. Среди людей, которые его хорошо знали, он набрал /…/ — 5 процентов голосов, намного меньше, нежели на президентских выборах в России»,
— важно декларирует профессор Янов. Да нет же, профессор!
Вот как мне представляется в нескольких словах история жизни Жириновского. Молодой, талантливый, энергичный, приезжает Владимир Вольфович в Москву из провинциальной Алма-Аты. Поступает в 1964 г. в Институт Восточных языков. Силы и энергия прут из него, он и в профкоме, и секретарь бюро ВЛКСМ. Его посылают на практику в Турцию. Там, на металлургическом комбинате он впервые проявляет ту сторону своей натуры, каковая и сегодня является его важнейшим недостатком: он пересаливает, перегибает, делает слишком, ОЧЕНЬ СЛИШКОМ. Он (желая заслужить поощрение кого?) занимается среди рабочих коммунистической пропагандой. Об этом свидетельствует стамбульская газета «Миллиет», освещавшая обстоятельства дела Жириновского. Турецкая история, сутки, проведенные в турецкой тюрьме, ломают начавшуюся блистательно советскую легальную, внешнюю карьеру Жириновского. Он не сразу понимает, что произошло, однако поняв, начинает иную карьеру, в еврейском движении, подпольную. Энергичный, он просто не мог сидеть себе чиновником! Подпольную до того самого дня, когда можно было легально придти на одно открытое собрание с Львом Шапиро и Юлием Кошаровским. Именно поэтому ненавидит сегодня Владимир Вольфович лютой ненавистью турок, они сломали ему жизнь в свое время: «С миром ничего не случится, если даже вся турецкая нация погибнет» стр. 130, «Броска на юг». «Турки принесли столько же зла человечеству, как и немцы. Но над немцами был суд /…/, а турки никем не наказаны.» — страница 131. «Ошибка Сталина в том, что он не наказал Турцию по итогам Второй Мировой войны. Турцию следовало наказать…» — 134. Лишь один из антитурецких поливов в книге Жириновского длится со 128 до 136 страниц. Все это месть за один день тюрьмы. За то что пришлось пойти в сионистское движение, которое обещало меньше, возможностей в нем было меньше. Плюс можно было загудеть в тюрьму. А особой храбростью Владимир Вольфович не отличается. Заметьте, что никогда не посетил он никакую горячую точку, хотя лидеры оппозиции делали это и честно, и в целях саморекламы. Он, знающий механизмы паблисити. Лишь сфотографировался в бронежилете в комнате на Рыбниковом переулке. (Только что он съездил в Сербию, расхрабрился где его как председателя Парламентской фракции возили наверняка в любимом им бронежилете в блиндированном бронетранспортере, за множество километров от фронта.) Не только для солидности таскает он повсюду за собой Владимира Михайловича, «бывшего телохранителя Брежнева и Кармаля», но и из очень большой осторожности, называемой трусостью. В то время как не менее известные чем он лидеры оппозиции — Алкснис, Проханов, Анпилов, Макашов спокойно передвигались в метро, Жириновский — только в машине и только с телохранителем. «Такой же как вы» Жириновский не спускался, по его собственному признанию, в метро многие годы.
«Таким образом, он никогда не опережал свое время»,
Талантливый, энергичный, но не храбрый, Владимир Вольфович трусил рисковать, как делали это камикадзе еврейского движения, и потому закономерно не стал лидером в условиях, когда храбрость значила куда больше, чем талант и энергия. Но когда, как мы видим, в легальных условиях он расхрабрился и вышел на сцену театра «Шалом» (и политического еврейского театра), он их сразу всех потеснил, стал лидером четырех сразу секций. Однако поздно пришел. Все главные должности были разобраны теми, кто похрабрее. И тут… ведь уже перестали сажать за политику, не храбрый, но талантливый, трусливый Владимир Вольфович стал заглядываться на куда большую сцену — РУССКУЮ.
Смотрины
Тот недоеденный им бутерброд с салом, я, странным образом, четко помню его, долго лежал на кухне, засыхая. И так как я использовал квартиру на улице Герцена для деловых свиданий, каждые два часа кто-нибудь приходил, я обязательно демонстрировал его гостям: одним — чтобы попугать, другим — чтобы удивить. «Вот, Жириновский недоел!» Я по природе своей хулиган, потому с удовольствием его, надкушенный этот, неестественный, признаюсь, показывал девочке из демократической газеты. «Вот Жириновского бутерброд… А сидел он вот тут». Гости морщились. Дело прошлое, признаюсь, я и сало это подсунул, заставив Архипова порезать, — сало было мое, Архипов колбасу принес; все это тоже из хулиганства, из озорства скорее. Будет Жириновский есть или нет? Он пожевал. Теперь я знаю, что он и не то способен съесть. На следующее утро я улетел в Красноярск. Вернулся я утром первого марта, так как в этот день должен был состояться мой творческий вечер в Центральном Доме литераторов. Накануне разговаривая с Архиповым, я случайно упомянул о вечере. Мои близкие знают, что я трезво равнодушен к юбилеям и прочим пышностям, включая свои дни рождения, так что я на этот вечер никого не приглашал, билеты были платные, выручка шла ЦДЛу. Архипов перезвонил и спросил, может ли туда придти Жириновский. Я сказал, что конечно может, я буду рад, только я должен узнать «механизм» прохода. Узнал, сообщил Архипову по телефону. То есть, если у меня было любопытство по отношению к Жириновскому, то у него было любопытство по отношению ко мне. Вечер вела неизвестно почему-то женщина мне совершенно неизвестная, позднее оказалось, что это дочь (не всеми признаваемая) Александра Галича.[5] Ее, по моему полному равнодушию к происходящему, пригласил мой издатель, директор «Глагола» Александр Николаевич Шаталов. Я Шаталову доверял, и когда он сказал, что будет ведущая Алена, я не возражал. В вечере участвовали и на сцене сидели и редактор газеты «Советская Россия»[6] Валентин Чикин, и заместитель редактора газеты «День»[7] Владимир Бондаренко. В «Советской России» я печатал свои статьи с января 1991 года, с того времени, как после публикации моей статьи о НАШИХ — «Размышления у пушки» 2 ноября 90 г. закончилась моя недолгая журналистская карьера в «Известиях».
На сцене происходило действо: говорили обо мне, то умно, то не очень умно, то так, что у меня в глазах щипало: непривычно-сентиментально, по-русски близко, позже мне задавали вопросы, однако основное действо было залу невидимо, а если видимо, то непонятно. Сидел с неизменным Владимиром Михайловичем, телохранителем своим в зале Владимир Вольфович, слушая, присматриваясь и оценивая, что я говорю и как говорю. За кулисами, видимый мне с моего места отлично, сидел Геннадий Андреевич Зюганов, председатель коммунистической партии. Он пришел за кулисы за добрых полчаса до начала вечера и был представлен мне Валентином Чикиным. То есть если зрители, заплатившие за билеты, посылали умные и дружелюбные или же подкалывающие и враждебные и даже угрожающие записки мне, то одновременно совершалась куда более важная церемония СМОТРИН, то есть меня пришли глядеть «в деле», «в работе», оценить мое умение общаться толпой и определить, на что я гожусь, два Председателя Партий. Сегодня, в феврале 1994 года, ясно, что это оказались очень умелые председатели очень неслабых организаций. Между тем, ни того, ни другого я не приглашал. Я был доволен, что они пришли, но повторяю: я их не приглашал. Я довольно легко отбивался от зала, атаковал, но там была разномастная публика… Я забыл упомянуть, что в зале находился еще один Председатель партии сексуальных меньшинств, и какое-то количество членов этой партии, так я полагаю, потому что записочки на всяких цветных бумажках вновь и вновь повторяли каверзные, как казалось, очевидно, отправителям, вопросы.
Нестандартная эта публика вносила нервозность, если не в меня, то в работу Шаталова и Бондаренко, которые зачитывали мне записки. Вот как комментировали тот вечер газеты. «Литературная Газета» от 18 марта:
«В Большом зале ЦДЛ состоялся авторский вечер писателя и публициста Эдуарда Лимонова /…/ Вечер вели главный редактор газеты «Советская Россия» В.В.Чикин и замредактора газеты «День» В.Бондаренко. Обсуждались: нерушимость границ СССР и военная тема, заговор демократов и еврейский вопрос. О литературе говорилось мало. Подлинным украшением встречи оказалось присутствие в зале Владимира Жириновского, а также появление на сцене громадного цэдээловского рыжего кота, расцененное участниками встречи как «провокация левых».»
Газета «Литературные новости» № 3 сообщила, что Владимир Бондаренко сказал: «Лимонов — наш автор, автор газеты «День», а не журнала «Знамя», туда он попал случайно» — вот резюме его выступления. Затем главный редактор «Советской России» В.Чикин рассказал, как Лимонов помог ему избавиться от комплекса партийности. «Я впервые почувствовал себя беспартийным… Мы поняли, что очень нужны друг другу». Столь трогательное братание тяжеловесной коммунистической номенклатуры с изящным «Эдичкой», бывшим диссидентом вызвало со стороны собравшихся немало иронических вопросов. Лимонов был подготовлен к ним: «Я лучше себя чувствую, когда мне говорят злые слова». Однако большинство не злилось, а потешалось.
— Не агент ли вы КГБ?
— В 92-м я горд этим званием.
— Куда поведете вы нас, верный ленинец Лимонов?
— На Запад. Мы там были в 45-м.
— А если большевики возьмут власть, войдете ли вы в эстеблишмент?
— Сейчас говорят о красно-коричневом альянсе. Если он придет к власти, то, может, и мне что-нибудь перепадет.
— Вступили ли вы в партию Жириновского?
— Пока еще нет.
Вопрос был не случаен. В зале по приглашению Лимонова присутствовал Владимир Вольфович, осквернив ЦДЛ своим присутствием, и щедро раздавал автографы прямо на романе «Это я — Эдичка!» — за неимением собственных книг.
— Вы уезжали в семидесятых годах от коммунистических жлобов. Нельзя же теперь их лобзать!
— Иногда приходится закрывать глаза на какие-то слабости…
— Патриотические газеты сочетают трогательную любовь к вам с гонениями на секс, рок и прочее.
Тут остроумный Лимонов не нашелся что ответить и пустился в пространные рассуждения о роке.
На протяжении всей встречи не покидало ощущение, что Лимонов всех дурачит, создавая вокруг себя шумиху. На полном серьезе его воспринимают только «патриоты.»
Это враждебное и глупое описание моего вечера, но что возьмешь с недалеких людей.
Хочется сказать, что на полном серьезе меня воспринимали самые крупные люди России, и я воспринимал на полном серьезе крупных людей, не обращая ни малейшего внимания на репутации этих людей в прессе, на телевидении, у общественного мнения, патриотического тоже. Я раньше других заметил талантливых новых политиков, я в них верил, лидеры, на которых я поставил, не ушли с политической сцены, но, напротив, вышли на авансцену. В политических прогнозах я не ошибся ни в середине восьмидесятых, не ошибаюсь и сейчас. 13 ноября 93 г. «Комсомольская правда» опубликовала (под не соответствующим сути опроса заголовком «Кто за Кого») результаты опроса. Из сорока опрошенных (среди них такие персоны, как Егор Яковлев, Владимир Буковский, Александр Солженицын, Сергей Бабурин) я единственный назвал первым политиком Жириновского, оговорившись, что речь идет о чистом политическом таланте, без учета моей симпатии, антипатии или морали. Предложено было назвать десять имен, я назвал семь. Все названные мной являются сегодня главами парламентских фракций. Вот они: Жириновский, Бабурин, Зюганов, Травкин, Вольский, Явлинский, Гайдар. Из опрошенных помимо меня назвали Жириновского только Бабурин (десятым по значению) и колдун Юрий Лонго, у этого Жириновский на седьмом месте. Так что пока они иронизировали в своих газетах, я прекрасно понимал, кто есть кто.
Мартовские же смотрины закончились без скандала. Мне пришлось лишь некоторое время выждать, пока рассосется толпа у входа, где Владимир Вольфович создал пробку, подписывая мою книгу. Я хотел спать. Сон — единственный люкс в моей жизни, от которого я не в силах отказаться. Мои восемь часов — отдай мне, вынь да положь.
Потом была подготовка к чрезвычайному съезду Парламента СССР, снежные холодные солнечные дни марта. 16-го рано утром мы собрались все в комнате Сажи Умалатовой, в гостинице «Москва», потом сменили помещение, спустились вниз. Уже в другой, более обширный номер другого депутата. Они еще держались там в своих номерах, депутаты несуществующего уже Совета, разогнанные Президентом и их сотоварищами депутатами ВС России, которых, в свою очередь, — и как кроваво — разогнал Президент. (Но кто мог знать тогда об этом? Никто. Руцкой грозил депутатам СССР пятнадцатью годами тюрьмы, Хасбулатов пригрозил десятью.)
В предыдущих главах я уже писал об этих днях, о том, какое глубокое разочарование (первое, кстати сказать) я пережил 17 марта. Разочарование в моих новых сотоварищах, по крайней мере, в части депутатов. Проявленная съездом робость, умеренность послужили еще одной причиной, почему впоследствии я отшатнулся от парламентариев, даже от симпатичного мне Бабурина (депутата ВС РОССИИ), и явно предпочел еще сильнее облюбованных уже мною за темперамент и энергию Анпилова и Жириновского.
Но те морозные солнечные два дня в марте и многое дали мне. Я познакомился 16-го марта с генерал-майором Макашовым и с тех пор храню к нему теплое чувство. Макашов пришел туда, в депутатскую комнату, сел рядом со мной на кровать (мы все сидели на кроватях) и глухо ворчал, понимая, куда все это поворачивается. Депутат Голик, бывший советник Горбачева по правоохранительным органам, кругленький и похожий чем-то на самого Горбачева, стал зачитывать подготовленные для съезда резолюции. Требование отставки президента, резолюция о референдуме, о Вооруженных силах. Стало скушно. Депутаты задвигались, выходили курить в ванную, там стояли присланные каким-то сочувствующим директором молокозавода два ящика с молоком и кефиром в бумажных пакетах. Депутат Крайко с вызовом сказал, что он да, осудил ГКЧП в августе. Депутаты Самарин и Кириллов, оказалось (это для меня, новичка), из демократической «Межрегиональной группы»! Наконец прокурор Илюхин сказал то, что уже минут пятнадцать хотел сказать я: «Если вы родите пустые бумаги, народ вам больше не поверит. Вы что, хотите с ними играть в законность? Они вас объявляют вне закона, грозят сроком, а вы — в законность? Те методы, которыми вы работали, уже недейственны!»
«Нужно принимать такие решения, на которые могло бы сослаться будущее патриотическое правительство, которое мы образуем», — сказал Макашов.
«Нас всех посадят, если образуем, и будут правы!» — взорвался Крайко.
Мы вышли с Альбертом Михайловичем Макашовым и прошлись по вестибюлю. Он сказал мне, что читал многие мои статьи. «Времени у командующего военным округом мало, но читал. Адъютант мой, подполковник, обыкновенно прочитывал прессу и у тех статей, которые считал нужным, чтоб я прочел, ставил по важности одну, две или три птички. Ваши статьи шли всегда с тремя. Так что я их все читал». Никакой Гумилев, наверное, не испытывал подобного удовлетворения от пожатия руки человека, застрелившего императорского посла, подобного тому, которое испытал я там, в вестибюле гостиницы «Москва». Макашов был для меня человек-легенда. Он попал в мое поле зрения еще в 1988 году, когда, будучи военным комендантом Еревана, арестовал семь из одиннадцати членов «Комитета Карабаха», армянской организации, ратовавшей за присоединение Нагорно-Карабахской автономной области к Армении. Если бы ему тогда дали завершить начатое, можно было в зародыше уничтожить войну, вот уже много лет раздирающую и разоряющую и армян, и азербайджанцев. Но уже в январе 1989 года слишком храброго и решительного генерала убирают из Закавказья. Он становится командующим войсками Приуральского военного округа…. Эпизоды этих двух лет, когда мы встречались, не исчезают из моей памяти. Грубоватый, якобы, военный, он не был таким со своими. Последний раз мы виделись у здания Останкинской телебашни в ночь штурма.
Однако книга эта о Жириновском, вернусь к нему.
17 марта в вестибюле в 8 утра, вскарабкавшись на алюминиевую лестницу, заимствованную у фотографа, полковник Алкснис объявил, что депутатов ждут за церковью Василия Блаженного автобусы, что их пыталось блокировать правительство. (Но ничего не получилось.) По ясному солнцу пошел я с Алкснисом и майором Ващенко через Красную площадь. Меня посадили в автобус для депутатов. Когда я, оправдываясь, заявил что я не депутат все же, меня ободрил Ващенко: «Вы наш Эдик!» Алкснис сказал, что «вы больше, чем депутат!», а идущий с нами небольшого роста милиционер из Тюмени прокомментировал: «Тех, кто занимает не свои места, выставим, а тебя поставим!»
Если меня любили НАШИ, то Жириновского — корреспонденты. Сидя в автобусе, я наблюдал, как две небольших толпы собрались: одна вокруг Алксниса, и своя вокруг Жириновского. Выходить из автобуса, целая история, даже у своих депутатов, охрана проверяла множество раз документы, потому я не пошел к Жириновскому, остался, дабы не потерять средство транспорта.
Жириновский, как всегда, — был пария. Его не приглашали, не звали. И так как место съезда держалось в секрете, никто не знал, куда мы поедем, то в конце концов Жириновский вместе с большей частью журналистов остался за бортом происшествия. Мерзнул где-то с ними, в городке, кажется, Павловский Посад, который еще вчера был объявлен как место съезда. Туда же, к нашему удовольствию, уехал и ОМОН. Мы же без особых происшествий в 12 часов десять минут прибыли в городок Вороново, где в местном Доме культуры и состоялся съезд. Закончившийся, к моему разочарованию, ничем. Бедный Владимир Вольфович! Причин для бойкота, которому его подвергали, без сомнения, было множество. Вспомним прежде всего, что сказал «один из тогдашних руководителей» (ВААДа) журналисту Минкину: «К тому же лицо и акцент Жириновского достаточно характерны». Помимо лица и акцента (Жириновский не говорил этого тогда впрямую), но, глядя на него, они понимали, что вот человек, «умеющий торговать». (Повторяю его, Жириновского, фразу на стр. 140 «Броска на юг» НЕ УМЕЮТ ТОРГОВАТЬ НИ СТАВРОПОЛЬСКИЙ МЕДВЕДЬ, НИ УРАЛЬСКИЙ.)
Вечером на Манежной площади состоялось Всенародное Вече, я уже говорил, что выступал на нем (на моем выступлении настоял тогда Зюганов!) и приводил грустный комментарий Архипова в «Соколе». «Вечерняя Москва» от 18 марта писала тогда:
«Устроители не пустили на митинг Жириновского, вытолкали его взашей, и тот быстренько соорудил себе трибунку несколько поодаль».
Недоброжелательство коммунопатриотов к Жириновскому выглядит еще и как неблагодарность, если (я не обладаю точными сведениями на этот счет) принять за чистую монету утверждение того же Архипова, что за «трибуну» — два сцепленных вместе автобуса с платформой на них, за «броневичок» заплатил Жириновский. Там, на той платформе, познакомился я с сияющим новой кожаной курткой Александром Невзоровым.[8] Представил нас Алкснис. Только что входящий в круг лидеров, я уже заметил, что неприкрытое соперничество существует между этими боярами оппозиции. Соперничество известности. Хвастливые и тщеславные как малые дети, даже на платформе они старались выпендриться, шла борьба за первый ряд, у борта трибуны, обращенной к зрителям. Я пришел к ним очень известным человеком в другой области, из литературы и журналистики, восемнадцать лет прожил за границей, они не понимали меня, думаю, долгое время, и как экзотическую птицу исключали первое время из соревнования. Там, на трибуне, Невзоров обвел меня с головы до пят взглядом (на мне была пролетарская албанская кепка, купленная в Черногории, таких уже не выпускают, матросский бушлат с пуговицами с якорями, сапоги). «А, прославленный Лимонов! Что ж вы так бедненько одеты, парижский писатель!» «Замаскировался, — ответил я, а вы одеты, как успешно ворующий цыган». Не мог же я ему объяснять, что в жирных странах у людей вырабатывается презрение к слишком новой одежде, и он действительно выглядит если не как цыган, то как купивший себе самую блестящую кожаную куртку приехавший на заработки в Германию чернорабочий поляк. В бесцеремонном замечании Невзорова на мой счет звучала ревность. Он даже не скрывал ее. Зато во всех встречах с Анпиловым он всегда показывал себя честным, радушным, открытым ко мне человеком. Мы друг другу симпатизировали. Надеюсь, что в камере Лефортовской тюрьмы будет ему чуть теплее.
Короче, меня тянуло к лидерам-героям и активным людям. Болтуны и трескучие ораторы меня не привлекали. По причине того, что тщеславие мое было удовлетворено писательской славой, я жил в их кругу с большей свободой, чем жили они. Я очень долго не видел в них соперников и потому честно был им братом и другом. Позднее я обнаружил, что часть из них уже тогда не была мне ни братьями, ни друзьями.
Кабинет
30 марта 1992 года произошла чудовищная трагедия в моей личной жизни: нападение, варварское и кровавое, на мою жену в Париже. Я оказался вынужденно привязан к беспомощной Наташе. Помимо шести ударов отверткой в лицо, один прошел в миллиметре от височной артерии, выжила она чудом, у нее была сломана в двух местах рука. В госпитале Бога ей вставили металлическую пластинку в кость, однако кость не срослась, пришлось позднее делать вторую операцию, на сей раз ей пересадили часть кости из бедра. Все мои планы оказались скомканы, я был выбит на некоторое время из борьбы. В апреле в Париж приезжал Алкснис, и я поместил его в пустой квартире Жан-Эдерн Аллиера.[9] Вся борьба.
В мае со мной связались люди из ЛДП. «Владимир Вольфович формирует теневой кабинет и хочет предложить вам пост». Через несколько дней позвонил Архипов и повторил предложение: «Хотите, Эдуард Вениаминович, стать министром культуры?» Я сказал, что чем меньше пасут культуру сверху, тем лучше для культуры. Нет, подобный пост меня не интересует. «Тогда скажите, что вас интересует?» Подумав, я сказал, что меня интересует пост чекистский. Отец мой служил в НКВД, родился я в городе Дзержинске, поэтому. Архипов сказал, что они обсудят там все с Владимиром Вольфовичем. Они обсудили, и мой пост был утвержден. На 22 июня по адресу Суворовский бульвар, 4, назначена была пресс-конференция нового кабинета. Как я к этому относился? Не следует забывать, что я прожил за границей восемнадцать лет, и потому был отлично осведомлен об английской традиции создания оппозиционной партией теневого кабинета, читал эту традицию интересной, — дающей возможность конкретным членам оппозиционной партии критиковать квалифицированно конкретную политику конкретных министров и одновременно натаскиваться на будущее. Когда партия придет к власти, у нее будет костяк министерских структур, несколько профессионалов в соответствующих областях. Ничего достойного насмешки я в создании подобного организма в России не видел.
Ну конечно, мне хотелось войти в политику. К лету 92 года я уже знал, на что способна оппозиция Ельцину и ее лидеры, видел многие недостатки оппозиции, ее эмоциональную хаотичность, и понимал, что, сколько не давай я советов в статьях в «Советской России», советов, что делать и как делать, эти советы будут ложно истолкованы, неверно применены, короче, будут допущены ошибки. (Моя статья «Наши Ошибки» появилась в «Советской России» 16 мая 1992 года.) Лучше делать политику самому. Ни патриоты, ни коммунисты не предлагали мне ничего. Более того, я заметил, что, используя мои идеи (я начал обнаруживать свои слова, мысли, идиомы в газетных статьях, выступлениях и политике лидеров), оппозиция вовсе не спешит брать меня в свои. Никто никогда не предложил мне ни войти в состав редколлегий оппозиционных газет, ни в состав патриотических организаций. Они созывали свои «Вече», «Конгрессы», «Соборы», а меня как и не существовало. Между тем, когда я приходил на их Соборы-Вече-Конгрессы, — это ко мне бросалась толпа в первую очередь, и в таком количестве, что они могли только завидовать. Очевидно, они и завидовали.
Разумеется, и Жириновский, и Анпилов начали много раньшея, чем я. Меня еще в СССР не пускали, а у Жириновского уже была своя партия, а у Анпилова уже была его «Трудовая Россия». Однако тогда, в 1992 году, я стал замечать, что, как и эти двое: Анпилов и Жириновский, я в конечном счете чужой для оппозиционного эстаблишмента. О да, они все БОЯРЕ оппозиции шли, лезли на трибуну к Анпилову, потому что он единственный обладал БАЗОЙ — народными организациями на местах, мог в считанные дни и даже часы вывести массы на улицу. Но Анпилов тоже был изгой, не свой, его уже тогда тихо, но настойчиво стали выжимать из организаций оппозиции, героический Анпилов был слишком для них. О да, они с удовольствием печатали мои статьи, употребляя их для верчения жерновов их мельницы, мое соучастие в их газетах заставило задуматься и сменить лагерь многие сотни тысяч, если не миллионы, не очень понимающих, что происходит, ИЗБИРАТЕЛЕЙ, я приносил им пользу, но они меня не брали. Как Жириновский и Анпилов, я был не свой. По-другому, но НЕ СВОЙ.
Тут я позволю себе короткое, но нужное отступление… Избирателю, к сожалению, неведомы закулисы политики. Он в них не ходок, его туда не пускают. А жаль, потому что будущее существовало уже в прошлом, и только пряталось, невыросшее, в этих самых закулисах, но там его можно было увидеть уже в начале 92 года. Все тогдашние противоречия уже существовали, хотя возраст оппозиции был совсем еще нежный, если считать от демонстрации, ведомой Анпиловым на Красной площади 7 ноября 1991 года. Уже в начале 92-го выживал умеренно-розовый Зюганов ярко-красного героического Анпилова с заседаний «приличной» оппозиции. Уже тогда оборотистый Владимир Вольфович, умеющий торговать, получал первые деньги от сочувствующих бизнесменов — мальчиков-банкирчиков в цветных пиджаках, от тех, кого ельцинисты обделили при разделе жирного пирога — России. О том, что часть русских бизнесменов обделена, узнал я еще 24 февраля 92-го от пришедшего ко мне вместе с Жириновским пухлого и белесого молодого «предпринимателя».
Я прилетел в Москву в начале июня и тотчас окунулся с головой в ту стихию, которую не по своей воле покинул: в стихию митингов, демонстраций и политической борьбы. Пламенный Анпилов поднял тогда оппозицию на борьбу против телевидения, этой «Империи лжи». 17-го июня в 18 часов в Хлебном переулке, дом 14, в подвальном переоборудованном под офис помещении (оно принадлежало тому самому белесому бизнесмену, что приходил ко мне с Жириновским зимой) состоялось первое заседание теневого кабинета. Присутствовали, помимо уже знакомых мне хорошо Архипова и Жарикова: министр иностранных дел Алексей Митрофанов, пухленький, черноглазый, восточного вида молодой человек, связанный странными родственными узами одновременно с семействами Андропова и Брежнева и одиноко живущий почему-то в огромной бывшей даче Мураховского на Николиной Горе. Неизвестно за какие заслуги живущий. Личность эта во многих смыслах занятная, к ней я еще вернусь. Другое новое лицо: Юрий Бузов — министр внешней торговли, владелец «Вольвы» и газового пистолета, веселый, молодой, плейбойского типа, гуляка и любитель снять «телок» (так на жаргоне называет он сам определенную категорию девушек). В характере Владимира Вольфовича, подумал я тогда, одновременно присутствует нечто и шумного Бузова, и от интригана Митрофанова, но ничего в его характере нет от Жарикова или Архипова. А вот их идеи использует. Что бы это значило? Присутствовал еще человек по фамилии Болдырев, казак, как он себя отрекомендовал, мне он сказал, что хотел бы со мною встретиться и поговорить, и вручил мне свою визитную карточку, даже две. Болдырев (намного старше всех собравшихся) не решил, присоединиться ему к кабинету или нет. На следующее заседание он не явился. Был еще Александр Курский, — седые усы и борода, человек положительный, неглупый, зав. отделом какого-то НИИ, министр минерально-сырьевых ресурсов, а еще, он продает с рук национально-патриотические издания. (У него зычный голос.) Мы пили пиво, сидя вокруг длинного стола, составленного из двух, и обсуждали распределение постов. Было жарко и сыро. Сам Жириновский не явился, да, кажется, и не должен был появиться, во всяком случае в моем блокноте того времени, в записи о заседании этом Жириновский не присутствует. Кончилось первое заседание славного кабинета около девяти часов. Помню, что, уходя, мы тщательно собрали бутылки. Митрофанова ожидал почему-то японского производства микроавтобус с шофером. Стоя у серебристой «Вольвы» Бузова, Жариков, стесняясь, продал мне большого формата рок-фолиант, где он назван был человеком года. Я купил книгу для жены. Затем мы поехали к Бузову домой, все, включая министра Митрофанова. Дома у Бузова оказалась симпатичная девочка Таня, красивая и тоненькая, такого типа были подружки у моей жены Лены, году в 1972 то есть двадцать лет назад, помню, подумал я.
Мы пили виски и водку, бегала, облизывая тарелки, собака, играла музыка. «Споры о методах борьбы» — записано у меня в блокноте. «Дома» (я тогда остановился у Бондаренко) я был в 23:40. Помню, что, когда мы вышли от «министра внешней торговли», «министр информации» Архипов сорвал и дал мне, «министру внутренних дел», ветку крепко пахнущей черемухи. Архипов в те времена был повернут ко мне только одной стороной: он виделся мне полезным, исполнительным, дружелюбным и заботливым парнем. Впоследствии он проявил себя и как истерик, и сплетник, но, что ж, кто без греха — пусть бросит в него камень. Впоследствии Архипов и Жариков будут восстанавливать меня против своих же бывших друзей, Митрофанов станет у них «евреем», а Бузов, доселе имевший лишь армянскую кровь в жилах, вдруг получит еще и еврейскую от Архипова, но это позже, а тогда все они довольные разъехались.
Первое заседание не оставило во мне никаких особенных чувств, я просто отдохнул с приятелями. На следующий день, политика выдалась более крутая и народная. Опоздав, я приехал с двумя ребятами из «Дня» в Останкино. Когда шли сквозь толпу, множество людей, узнавая меня, меня приветствовали. Анпилов хрипло говорил в мегафон с грузовика. «Мы все попаримся, оденем чистые рубашечки, и выйдем в этот день как следует русскому человеку…» Это он вел речь о 22-ом июня, о том, как следует приготовиться. Завидев меня, мне подали руки с грузовика. Взлетел вверх. Грузовик внутри был весь оцинкованный, очевидно, раньше в нем возили мясо. Оглянулся вокруг рядом генерал Титов, Проханов, Бондаренко, Зюганов… Мне дали слово после молодого капитана. Теперь это мой друг Владислав Шурыгин. Тогда он стоял в форме и объяснял мне, что на него произвел впечатление мой роман. Проханов, это он вел митинг, объявил меня, как конферансье объявляет заезжую звезду. Народ яростно зааплодировал и зашелся воплями. Говорил я яростно. Что говорил, ей-Богу, не помню. (Я не всегда говорю хорошо, но тогда выступил на все сто.) Внизу, под знаменами и между знамен колыхались, кричали в восторге всеобщего объединения лица моего народа. Рядом, похлопывая дубинками по рукам, разминалось оцепление милиции и ОМОНа. Позднее Проханов, я, Зюганов, подошедший Алкснис, Бондаренко и девушка, дочь «патриотки» Риммы Алексеевны, отправились все в одной машине, девушка Аня сидела на коленях у меня и Зюганова, отправились мы на юго-запад Москвы, на ужин к Римме Алексеевне. Семья более чем странная, сводные дети. Римма Алексеевна, «патриотка», живет с корреспондентом французской газеты «Журналь де Диманш» Жан-Мари Вадро. Или он с ней живет, я так никогда и не выяснил. Аня, ей семнадцать лет, — член партии Жириновского. Ели, о, роскошь: огромного осетра, приготовленного Риммой Алексеевной. Осетр был прислан откуда-то из Сибири. Прервав ужин, пошли смотреть в гостиную «600 секунд» Невзорова, Невзоров интервьюировал генерала Стерлигова, называя его национального масштаба лидером, тем самым, которого оппозиция искала и якобы нашла. На меня Стерлигов произвел неприятное впечатление, о чем я и сообщил вначале Алкснису, а потом всем присутствующим. В отличие от товарищей по оппозиции, помню, подумал я тогда, я не умею забывать. Еще в августе 91 года Стерлигов был на той стороне, участвовал в аресте ГКЧП, и нате — ныне он лидер оппозиции. Невзоров или легкомысленный человек, или увлекающийся человек, или Стерлигов ему подарил съемочную аппаратуру. Зюганов вдумчиво вглядывался в экран и позднее выпытывал нас всех, что мы думаем. Они все думали менее резко, чем я.
В день второго заседания теневого кабинета, там же, в Хлебном переулке, грянула война в Приднестровье. Коварно навалившись на город Бендеры, кишиневские войска захватили часть города. На фоне этих трагических событий ЛДП, министры и сам Жириновский (он явился, как всегда, с массивным Владимиром Михайловичем), а особенно его заместитель, второй человек в партии — зам. председателя ЛДП Станислав Жебровский, страшно раздражали меня в тот день. Несколько раз появлялось желание встать и, уйти. Во время заседания была оглашена Жебровским плохая и глупая экономическая программа правительства, ее он собирался огласить на пресс-конференции. Жириновский с невозмутимым лицом слушал скушный текст, и я впервые подумал о том, что он хорошо тренирован. Его собственные поливы не имели ничего общего с текстом Жебровского, они были прямо противоположны. Однако тогда я впервые понял его метод: он предпочитал давать все сигналы сразу, дабы приманить избирателя. Потому какому-то количеству избирателей, таких же скушных, как Жебровский — ничем не примечательное помимо знания французского языка и известной картавости, — существо это блеклое, тенью прошло за Жириновским через всю карьеру его в ЛДП, и сидит сегодня вместе с ним в Думе.
Интересно, почему? Полезность его нулевая. Был он вместе с Жириновским сионистом? Попали в Государственную Думу и Юрий Бузов, и Митрофанов (хотя по дороге последний успел предать «папу Жириновского», об этом дальше, папа простил его). Жебровский, прочитав свой доклад, еще предложил, чтобы и мы прочли на пресс-конференции каждый свой министерский доклад. Я, откашлявшись, как мог сдерживая себя, сказал, что его экономическая программа устарела, и тем, не сомневаюсь, нажил себе еще одного врага. Я возразил и против предложения зачитывать министерские доклады на пресс-конференции. Молодые турки кабинета поддержали меня. Митрофанов, я обнаружил, оказался косноязычен, он постоянно вставлял в речь мусорные словечки вроде «елки-моталки», прижимал руки к груди и делал неуместно трагедийные гримасы. Обладатель дачи, японского автобуса и шофера, юноша из номенклатуры, на роль даже чиновника в министерстве иностранных дел он неспособен. Но он сделал фильм о Владимире Вольфовиче, и у него номенклатурные родственники. В мае 1993 г. он скажет мне, полупьяный: «Владимира Вольфовича готовят на Президента». «Кто готовит?» — спрошу я. «Мы готовим… — последует ответ. — Те, кто подготовил Ельцина…»
На первой странице «Последнего броска на юг» стоит надпись:
«Автор выражает благодарность А. Митрофанову, министру иностранных дел теневого кабинета Либерально-Демократической партии России, за содействие в публикации этой книги».
Как хорошо, как красиво. Благодарный Жириновский, надо же! Однако сегодня мне позвонили из Москвы и сказали, что в ответ на возбуждение прокуратурой России дела против Жириновского (якобы в его книге содержится пропаганда войны и национальной ненависти) последний утверждает теперь, что куски о войне были вставлены в его книгу без его ведома, составителями. Ничье имя не оглашено больше на книге, кроме А.Митрофанова. Полезного человека принесут в жертву?
Тогда же Владимир Вольфович, сидевший справа от меня во главе стола, через Жарикова (Жариков, попивая пиво, обращался время от времени к Жириновскому «Вождь, а вождь?» И опять: «Вождь, а вождь?») высказал осторожные замечания по поводу моего поста: «Вы понимаете, Эдуард, наша милиция может обидеться…» Я сказал, что это граждане России должны обижаться на милицию, своих обязанностей борьбы с преступностью она не выполняет, а подразделения ОМОНа выполняют роль политической полиции». «Нет, Эдуард, послушайте, это все верно, но наша милиция привыкла, чтобы ею управляли свои…» Мне это все начало надоедать. Он это понял, Владимир Вольфович чувствует такие вещи. Журналист Патрик Гофман, впоследствии бравший у него интервью для «Эвенеман дю Жеди», в Париже, сказал, что Жириновский говорит то, что собеседник желает услышать. Это не сложно, пенсионерам — кусочек селедки, немножко салатику, Лимонову — должность в теневом кабинете. Потому что пенсионеры нужны Владимиру Вольфовичу, нужны голоса пенсионеров, и было нужно имя Лимонова рядом с его именем. Я примирительно предложил образовать новую русскую службу безопасности, типа ЦРУ или ФБР. На том мы и сошлись: и я стал главой Всероссийского Бюро Расследований. Эпизод этот заставил пролиться столько чернил! Послужил темой стольких статей и сообщений! «Эдуард нас всех и посадит, в будущем», — пошутил Владимир Вольфович. Тогда я смеялся, а сегодня я бы его посадил, если бы имел возможность, ибо человек этот принесет России неисчислимые беды, если ему позволить. Потом он тотчас уселся на своего любимого конька, заговорил о казахах, каковые, по его мнению, хорошо пасут овец и ездят на верблюдах, вот пусть они это и делают. Даже я слышал уже этот «казахский полив» не единожды, однако члены партии слушали вождя с энтузиазмом. Жебровский сидел обиженный. Закончив полив, Владимир Вольфович ободрил его: «Не обижайтесь, Станислав Михайлович, все будет хорошо, будете сидеть в хороших условиях, когда Эдуард нас всех посадит!» На этой веселой ноте закончилось заседание.
У Юры Бузова оказались в багажнике банки пива, и все мы: министр по делам молодежи и спорта Жариков, министр информации Архипов, министр внешней торговли Вузов, министр иностранных дел Митрофанов и я, зашли на территорию детской площадки, рядом с домом 14, и выпили пива. Гулявшие с детьми агрессивные мамаши в резкой форме попросили нас убрать наши банки после церемонии. Что все министры и сделали послушно. Владимир Вольфович, как и подобает директору продбазы, отбыл в автомобиле до этого.
В «Советской России» работал тогда очень неглупый журналист, часто взгляды мои совпадали с его, — Владимир Литов. Позднее Чикин «ушел его» из газеты, за экстремизм, но уже тогда Литова мало и плохо печатали, используя как чернорабочего журналистики. Это он первый сообщил мне, что Анпилова стали оттирать от руководства. Конфликт у Останкино принял острую форму: члены «Трудовой России» и Русской партии разбили палаточный городок рядом с телецентром. Одновременно власти сказали, что не допустят следующего митинга у телецентра — 22 июня, дополнительные подразделения ОМОНа были посланы к телецентру, но было сделано и несколько уступок: создана была рабочая группа на телевидении по разрешению оппозиционного вещания. Со стороны властей группу возглавил Егор Яковлев, со стороны оппозиции в комиссию вошли Зюганов и Стерлигов, а также депутаты Павлов и Исаков. Но не Анпилов. Воспользовавшись тем, что Анпилов уехал в это время в Подмосковье («подымать воинские части», сказал Литов) его в состав комиссии не внесли. Тогда как это он привел народные массы к стенам Останкино, это шумные, простонародные, крепкие кадры «Трудовой России» составляли подавляющую массу войск демонстрантов, теперь круглые сутки осаждающих комплекс Останкино. Узнав о том, что его не включили в комиссию, Анпилов сказал словами Ленина: «Пока пролетариат борется, буржуазия крадется к власти». Анпилов заявил, что будет продолжать борьбу и не признает решения комиссии, что бы она не решила.
«Анпилов уличный трибун», комментировал Литов, конечно, он не умеет вести переговоры, «но собственно эти переговоры обречены в любом случае на неудачу.» Наши симпатии были на стороне Анпилова, хотя Литов был ярко-красным экстремистом, а я — националистом. Прекрасный аналитик, Владимир Литов, я видел это, — умнее многих лидеров оппозиции. Это с ним мы задыхаясь убеждали депутатов в Доме культуры в Вороново, — проявить характер!
Литов рассказал, что Чикин — монарх у себя в газете, что он тяготеет к розовому варианту национал-коммунизма и многие статьи Литова не публикует, считая их крайними и проанпиловскими. «Даже у вас, Эдуард, есть противники в газете, но ваши крайние взгляды Чикин публикует в «Советской России» потому, что вы очень известны и можете позволить себе подобное». По поводу моей связи с Жириновским он, задумавшись, сказал: «Вообще-то это патриотические силы должны были предложить вам пост, но они на это не пойдут. Вы для них слишком экстремист».
Закулисы оппозиции оказались непривлекательными, однако стихия митингов, народных шествий захватила меня, и я честно до конца отдавал свою душу, соединяясь с десятками тысяч других душ без различия сословий и талантов. Героичен подъем, героизм толпы, а закулисы — лучше не знать их.
Меня разрывали на части события: война в Приднестровье, я хотел немедленно ехать туда и стал договариваться о поездке; пресс-конференция кабинета Жириновкого должна была выявить уже всей России, что я «замочился» вместе с ним, стал на его стороне; события у Останкино развивались трагично. Ночью 22 июня в 4:30 (кому понадобилась столь символичная дата, именно ночью 22 июня Гитлер вторгся в Россию в 1941 году!) спецвойска разгромили палаточный городок. Около двухсот человек ранены и двое (по другим сведениям, шестеро!) убиты. Я позвонил Чикину, и тот сказал мне, что убитых пятеро, трупы увезены не в морг, но в какое-то почтовое отделение. Среди убитых «пацан» 13 лет, девочка 16 лет — она приготавливала еду для палаточников. В больнице Склифосовского — очередь раненых. По сведениям радиостанции «Эхо Москвы», власти собираются запретить «экстремистские организации». Радио передало сообщение начальника Главного Управления Внутренних Дел Москвы, что он опровергает все убийства. В газете «День» по телефону мне сказали, что территория вокруг Останкино блокирована многими тысячами солдат дивизии Дзержинского и милицией. С ночи еще улица Королева перекрыта кордонами в районе ВДНХ. Очевидцы утверждают, что видели пожарные автомобили, фургоны с лошадьми и конную милицию и собак. Автоматчики, не скрываясь, стоят в первых рядах кордонов, ящики с патронами сложены в кустах. Работают полевые кухни. Все утро 22 июня я провел у телефона. В 10:45 утра вышел к метро «Академическая» одетый в черный кожаный пиджак, черные джинсы и грубые ботинки, спустился в метро и поехал на пресс-конференцию.
3 Москве было жарко и тревожно. Равнодушные, может быть, к политике толпы, озабоченные добычей хлеба и сала, однако не потеряли животный инстинкт, они выглядели испуганными в это солнечное утро 22 июня 1992 года. На улице Новый Арбат меня схватил за руку какой-то кряжистый бородатый тип лет под сорок пять (он шел навстречу мне с еще одним незнакомцем) и, идя со мною, спокойно сообщил, что, по его мнению, я «агент жидовского империализма.» Я сказал себе, «это провокация, спокойно!», а ему, что поскольку я его не знаю, то говорить с ним не желаю. И стряхнул со своего предплечья его руку. Он не настаивал, улица была полна людей. Безусловно, человек этот знал, куда я иду. Послал ли его кто, поджидал ли он меня или случайно встретился на пути, — не знаю. Впоследствии я его никогда нигде не встречал. Назвал он меня «агентом жидовского империализма» по причине моего сближения с Жириновским? Но если уже к вечеру о создании кабинета знала вся Россия (телевидение сообщило, что Лимонов назначен премьер-министром правительства Жириновского), то в 11:15 об этом знали два-три десятка человек. Вход в Дом журналиста охраняли неизвестного происхождения охранники: на людей Владимира Вольфовича они не были похожи. Архипов, при галстуке и в пиджаке, напоминающий комсомольского активиста, выбежал навстречу: «Эдуард!» Мы поднялись вверх и прошли в актерскую или гримерную, к любом случае небольшая клетка, выходящая одной из дверей за кулисы, на сцену. Жириновский был уже там, сидел в углу, еще в коридоре был слышен его сиплый характерный голос. Там же находился и Плеханов. И, этого человека я забыл упомянуть, однако он приходил на оба заседания в Хлебном переулке, капитан первого ранга Мусатов, исполняющий обязанности министра обороны. Мусатов явился в форме и в необъятных размеров белой морской фуражке с черным околышем и тульей, украшенной массивней бляхой военно-морского флота. Мой ровесник, Мусатов занимался легальной продажей оружия, и родом был из казачьей станицы в Краснодарском крае. Планировалась поездка в Краснодар, должны были ехать я, Мусатов, Архипов, Жириновский и, конечно, его телохранитель Владимир Михайлович. Я никогда не присутствовал при каких-либо инцидентах, угрожавших не то что жизни или здоровью Жириновского, но даже его костюму или цвету лица, но Владимир Михайлович всегда неотлучно находился с ним рядом. Я рассказал им сведения, полученные из редакций газет о происшедшем ночью. И Жириновский, и кабинет остались более или менее равнодушны к судьбе «коммуняк». Зато все они волновались (даже Жириновский не был исключением) и поминутно выглядывали в зал проверяя, есть ли журналисты. Наконец, мы вышли и уселись за столы. Я сел между Жириновским и Мусатовым.
Зал был полон, однако основные силы журналистов, без сомнения, были брошены к Останкинской башне, нам достались, думаю я, силы вспомогательные. Выбрал Жириновский день 22-го июня, дабы сознательно конкурировать с Анпиловым и красными патриотами? Во время пресс-конференции Жириновскому были адресованы девять вопросов, мне — четыре. Жебровский прочел свой серый доклад, в каковом он все же сделал поправки. Остальных членов кабинета никто ни о чем не спросил. Я пожалел ребят: сидеть на протяжении двух с лишним часов молчаливо на сцене, восковыми фигурами, — удовольствие небольшое. Вождь же неоспоримо и явно наслаждался своей ролью, бесконечно затягивал свои ответы. Каждый его ответ состоял из двух частей: собственно ответ, и затем — пародия на него. По всей вероятности, Жириновский был неуверен в себе или в том, что сказанное им дошло до адресата. А может быть, жажда внимания еще и еще заставляла его затягивать свои поливы? Он должен был бы переводить время от времени вопросы на «министров». Я, мол, думаю так, а подробнее вам ответит господин такой-то, это по его части. Ничего подобного. Только раз он перевел вопрос на Архипова, тот вполне справлялся с задачей, но, очевидно, взревновав, Жириновский вдруг отбил у него вопрос и зашелся в поливе. Я находился в особой ситуации: не член ЛДП, человек очень известный, «сам звезда», согласно Архипову, я интересен журналистам. Даже если я просто прихожу на конгресс или пресс-конференцию и скромно втискиваюсь себе среди собратьев-журналистов с блокнотом в руках, на меня тотчас наводят телекамеры, отведя их от объектов — виновников собрания. Мне обижаться не приходилось. «На кой черт кабинет, — подумал я, — если он все равно не дает ребятам рта открыть. И как я буду с ним работать?» Я не представлял как, я хотел попробовать. Может быть, он тоже не представлял как и хотел попробовать.
Позднее мы спустились все в ресторан, в банкетный зал. Стол был накрыт человек на двадцать. Я сидел рядом с Жириновским, справа от меня сидел Плеханов. Жириновский опять повторил фразу о том, что «Эдуард нас всех посадит, как и полагается ему по должности». Пили шампанское, водку, ели заливное мясо. Я и Жириновский заплатили за себя, он дал триста рублей (тогда это были другие триста!), ну и я дал столько же. За всех остальных платила партия.
Так как никто из ЛДП не пожелал присоединиться к коммунистам, то я уговорил бизнесмена, хозяина подвального помещения на Хлебном переулке, по фамилии Сендерев и Плеханова поехать в Останкино. Мы сели в автомобиль Сендерева, крепкий коротко остриженный парень был за рулем, и отбыли. Улица Королева была-таки перекрыта. Окрестности Останкино (мы каким-то образом сумели проехать туда, у бизнесмена оказался специальный, неведомый мне пропуск или бизнесменский шарм подействовал на милицию) превратились в военный лагерь. Согласно радио в автомобиле, 10.500 солдат и милиции были собраны туда. В зарослях стояла конная милиция (переминались их лошади), водометные машины, лаяли привязанные к деревьям собаки: демократическая власть, девятимесячная еще, уже приготовилась выпустить на демонстрантов собак. Правда, использовать собак они так и не решились. ОМОНовцы всех видов, со щитами из плексиглаза и с цинковыми щитами, автоматчики… Сидя под деревьями, лопали из бумажных тарелок нечто солдаты, полевые кухни выпускали свои дымы. Мы спустились к ВДНХ — там у входа формировались колонны. Я побродил некоторое время в толпе, пожал сотни дружеских рук. Было решено: раз не пускают к Останкино — идти на Манежную. Вместе с колоннами демонстрантов мы спустились к Рижскому вокзалу, где толпу блокировали. Путь колонне, намеревавшейся спуститься вниз по проспекту Мира, преградили, выставив свои машины, ОМОНовцы. Их подло передислоцировали, дабы перерезать нам путь к центру Москвы. Они перегнали колонну, перегородили параллельные улицы и улицу Гиляровского. Началась драка. Я ринулся в месиво вместе с толпой и потерял своих бизнесменов и Плеханова. К ночи, грязный, сбитые пальцы, ссадины, валящийся с ног от усталости, я забыл о том, что я член теневого кабинета.
23 июня утром Останкинское телевидение сообщило опять, что Лимонов стал премьером в правительстве Жириновского. Мне об этом сообщил в 9:50 утра Проханов, разбудив меня. «Московский комсомолец» в тот же день отозвался на вчерашнюю пресс-конференцию заметкой «Жириновский завел себе железного Эдика». «Портфель директора Всероссийкого бюро расследований (не путать с ФБР) получил в теневом кабинете Жириновского писатель Эдуард Лимонов. Вчера на презентации «правительства национального спасения» в ЦДЖ он поделился с журналистами задумками относительно будущего своего департамента. В частности, что ФБР будет сверхведомством, которое объединит милицию и госбезопасность. При этом Лимонов ссылался на положительный опыт, накопленный по его месту жительства, во Франции, где уже давно существует такая централизация. Большинство остальных портфелей в Совмине Жириновского было распределено среди партийцев ЛДП. Одним из исключений стал МИД, доставшийся Алексею Митрофанову, автору сценария к апологетическому фильму «Кандидат в президенты господин Жириновский». Назначен уже Жириновским (что свидетельствует о редкой предусмотрительности) и начальник главного управления исправительно-трудовых учреждений. В главные тюремщики Владимир Вольфович пожаловал своего помощника, некоего Жемло».
«Комсомольская правда» осветила событие так: Заголовок: «Как Владимир Вольфович портфели делил». Жирным шрифтом: Не безызвестный лидер Либерально-Демократической партии В.Жириновский представил вчера на пресс-конференции министров теневого кабинета «будущего национального правительства России». Текст:
«По словам Жириновского «средний возраст будущего правительства 40 лет, его члены имеют 1,5–2 высших образования, владеют иностранными языками, 95 % из них русские.» Основные портфели уже розданы, остальные получат хозяев в ближайшее время. К примеру, писатель Эдуард Лимонов получил непредусмотренный ни в одном кабинете пост — министра всероссийского бюро по расследованиям, которое будет «предотвращать коррупцию». На наведение порядка в стране Жириновский отводит 6 месяцев, а не 72 часа, как обычно. Конфликты в Приднестровье и Южной Осетии предлагает решить вооруженным путем. Журналистам была роздана газета «Сокол Жириновского», в которой утверждается, что «Россия должна быть жандармом Европы».»
Много позднее мне попался на глаза номер «Вечерней Москвы» за 16 июля 92 г. Заметка о поездке Жириновского в Ленинград подтвердила то, что я понял уже и на что мне время от времени приоткрывал глаза Архипов: многие люди в партии не хотели меня и видели во мне соперника.
Поделиться книгой: