Я, постанывая, спустилась по лестнице. Интересно, когда поднималась по ней, голова совершенно не болела, а сейчас, когда спускалась, каждый шаг отдавался в затылке, в моей драгоценной шишке. В машину я садилась осторожно, чтобы не задеть ничего головой. А потом помчалась… Первое, что я увидела, подъезжая к зданию милиции, был Игорь. Он топтался около своей машины, уныло оглядываясь по сторонам.

— Таня! — Игорь рванулся ко мне и вцепился в мой рукав, словно в спасательный круг. — Что так долго! Я весь извелся уже! Вера там больше часа, а меня не пускают…

— Спокойно, спокойно! Я только что приехала домой, прослушала твое сообщение и сразу сюда. Да не дергайся ты так и не тащи меня, ничего страшного с твоей Верой не сделают, скажи лучше, что произошло, как все было?

— Как было? — дрожащим голосом повторил Игорь. — Ну как было? Я с утра решил заехать к Вере, а то она вчера как ушла, так и пропала. Приехал, а она расстроенная такая, просто трясет ее всю… Я ей про Петечку стал рассказывать, она еще больше расстроилась, истерику закатила. Я в таких случаях теряюсь. — Он преданно посмотрел мне в глаза и доложил: — По твоему рецепту я ей полстакана коньяку налил, но она не стала пить.

— О господи, Игорь, — простонала я, — ты что, правда решил, что это универсальное лекарство? Ладно, дальше что было?

— Дальше ничего не было, — сник Игорь. — Приехал этот Мельников и сказал: «Гражданка Ширяева, следуйте за мной, я должен вас допросить». Вера на это ничего не сказала, она еще сильнее расплакалась, и они уехали. А я поехал за ними, а потом стал звонить тебе. Но тебя все дома не было, тогда я оставил сообщение и стал ждать. Что теперь делать, Таня?

— Тебе садиться в свою машину и продолжать ждать. И не маячь тут, сиди смирно. А я поднимусь к Мельникову, разберусь, что он вдруг к Верке привязался. И вовсе он ее не арестовал, успокойся, допрос — это еще не арест… — Я замерла. Кажется, я поняла, почему Мельникову так срочно захотелось пообщаться с Верой. — Игорь, а ты спрашивал у нее, куда она вчера вечером подевалась?

— Спросил, но она только плакала. А что, это так важно?

— Солнышко мое, — нежно проворковала я, — а не ты ли мне вчера сказал, что она поехала к Петечке?

Игорь открыл рот, потом закрыл, не сказав ни слова, и тупо уставился на меня.

— Окурок помнишь? На блюдечке окурок лежал, и помада на нем была такая же, как у Веры. Так что кажется мне, что эта дурища все-таки побывала вчера у Петечки. Интересно мне очень, когда она там была и что видела? Думаю, что и у Мельникова те же мысли возникли, вот ему и захотелось с Верочкой пообщаться.

Игорь снова открыл рот. На этот раз он, кажется, собирался что-то сказать. Но я не дала ему произнести ни звука.

— Сидеть! — Я повелительно указала пальцем на сиденье, и он послушно полез в машину. — И не шевелиться! Дышать можно. Жди меня и не влипай хоть ты ни в какие приключения. Хватит пока с меня волнений!

В кабинете Мельникова было накурено. Андрей, откинувшись на спинку стула, мрачно сверлил взглядом заплаканную Верочку. Оба сразу повернули ко мне головы, Верочка с надеждой, а Андрей с явным отвращением.

— Прибежала, — процедил Мельников, — подружку выручать!

— Ладно тебе, — отмахнулась я, — что она тебе рассказала? Была она там? Ее окурок?

— Ты откуда знаешь? — подобрался Андрей. — Почему мне сразу не рассказала?

— Да только сейчас, внизу сообразила, старая дура! Когда пыталась понять, зачем тебе Вера понадобилась.

— Ладно. — Он снова откинулся на спинку стула, вытянул ноги. — В таком случае расскажите, пожалуйста, гражданка Ширяева, что вы делали вчера, после шестнадцати часов.

— Я ведь уже все рассказала, — всхлипнула Вера.

Да, вид у моей Верочки был ни в сказке сказать, ни пером описать. Глаза красные, и вокруг них черно от расплывшейся туши. Губки распухли. Нос тоже распух и покраснел. С таким носиком в театр не пойдешь… Я ей сочувствовала, попала она в историю. Но, не скрою, мне приятно было видеть высокомерную Верку с распухшим красным носом. Для полного счастья мне захотелось увидеть в таком состоянии еще и Людмилу. Она, конечно, помогла мне, посочувствовала, притащила лед. Спасибо ей за это. Но если бы она сейчас сидела рядом с Веркой и тоже хлюпала, мне больше уже ничего не нужно было бы. Спокойно доживала бы свой век, никому не завидуя.

— А вы еще раз. У нас, барышня, допрос идет. Слышали ведь, подруга ваша интересуется! А она сейчас лицо официальное. Имеет полное право участвовать в допросе. — Господи, как хорошо ему удается говорить таким противным голосом.

— Хватит тебе, Андрей, — все-таки пожалела я Веру. — А ты, Вера, давай рассказывай, не тяни.

Вера высморкалась, вздохнула и, глядя на меня несчастными глазами, начала:

— Когда ты с этим охранником ушла в зал шептаться, Петечка словно взбесился. Он и так все время дергался, ты видела, а тут устроил форменную истерику. Понес совсем уж какую-то чушь, что заговор против него, что ли… В общем, мы с Игорем даже растерялись. Елена Александровна попробовала его успокоить, чаем отпоить. — Она нервно хихикнула. — Она всегда, как только напряжение какое-нибудь, всех начинает чаем поить, это у нее способ такой гасить конфликты.

— И помогает? — с неожиданным интересом спросил Мельников. Очевидно, ему Вера про чаетерапию Елены Александровны не рассказывала.

— Как вам сказать, — Вера пожала плечами. — В целом помогает, сложно ведь ругаться, когда чай пьешь. Основная трудность — это усадить за стол скандалистов. Ну вот… Петечка и на нее накричал, потом схватил свой портфель и убежал. А мы сидим, как дураки, и смотрим друг на друга. Тут я и подумала, что странно это все. Он, конечно, натура творческая, нервная, поскандалить всегда любил с размахом, с удовольствием. Но то, что он вчера вытворял, это уже ни в какие ворота… Раньше он себе такого не позволял. Вот я и подумала…

Она потянулась к пачке, лежащей на столе, достала сигарету. Я последовала ее примеру. Андрей зажег нам спичку, потом тоже закурил.

— Вот я и подумала, что странно он себя ведет, — продолжила Вера, — и решила пойти к нему, поговорить, он там рядом живет. Выясню, думаю, в чем дело, может, он видел что подозрительное, может, сам какую-нибудь глупость сделал… — Вера затянулась сигаретой и замолчала.

— Дальше! — потребовал Андрей.

— Пришла я к нему, — покорно продолжила Вера, — хотела позвонить, а дверь открыта. Я удивилась очень. Дверь у него железная, тяжеленная, как у сейфа. Вообще, те, у кого такие двери стоят, закрывать их не забывают, а Петечка же музейный работник, у них у всех к дверям и запорам отношение трепетное. — Голос ее дрогнул. — Они же на безопасности помешаны все.

— Кстати, а почему убийца не захлопнул за собой эту самую дверь? — спросила я. — Пока бы разобрались, что Петечка исчез, пока бы догадались взломать дверь, сколько времени прошло бы.

— А ею хлопай не хлопай, наглухо не закроется, там собачки нет, — пояснил Андрей. — Она с обеих сторон закрывается только на ключ. В замке он не торчал, а искать по карманам покойника у убийцы времени не было. Продолжайте, Вера Петровна.

— Я зашла, окликнула Петечку, а он не ответил. Потопталась немного на месте, потом включила свет в коридоре, там темно было. Пошла в комнату, а там… — Вера закрыла глаза и продолжила глухим голосом: — Я не помню, что дальше было, честно. Помню только, что сидела, смотрела на Петечку и курила. — Она повернулась к Андрею. — Я не помню, где я взяла блюдце, на кухне или оно в комнате стояло, действительно не знаю!

— Долго ты там курила? — спросила я.

— Не знаю. Нет, — Вера пожала плечами. — Минуты две-три. Потом встала и ушла.

— Куда?

— В парк. Ходила там.

Я обменялась взглядом с Мельниковым. Он вздохнул и развел руками.

— Верочка, душа моя, — ласково спросила я, — а ты никогда не слышала, что в таких случаях не худо было бы вызвать милицию?

— Таня, честное слово! Я когда немного пришла в себя, сразу об этом подумала. Но когда пошла назад, то увидела, что у дома уже полно ме… милиции. Ну я и ушла…

Андрей отвернулся к окну и что-то пробурчал. Явно не стихи. Потом снова сощурился на Веру.

— Теперь, пожалуйста, еще раз расскажите, кого вы там видели.

— Во дворе я ни на кого не обратила внимания, о своем думала, — она виновато посмотрела на меня, потом на Андрея. — А когда в подъезд входила, то женщину встретила, с ребенком. Симпатичный пацанчик, года четыре ему. Он яблоко грыз, а женщина несла машинку, здоровый такой самосвал. Потом, уже на первом этаже, мужчина мне навстречу спускался. Так, маленький, плюгавенький, ничего особенного. Плащ серый, ботинки коричневые… — Вера пожала плечами, давая понять, что подобных мужчин она не разглядывает.

— Верочка, но у него же и лицо было, наверное? Вспомни, — попросила я.

— Какое там лицо, кукиш вместо физиономии, — она небрежно махнула рукой. — И волосенки дыбом.

— Как это? — подал голос Андрей.

— Ну стрижка такая, вроде «ежика». Гоблины всякие часто так стригутся.

— Ясно тебе, Иванова, с чем приходится работать? — картинно вздохнул Андрей. — Будем теперь искать хмыря с мордой кукишем, в сером плаще и коричневых ботинках! Ах да! Еще и «волосенки дыбом». Как бы не забыть.

— Вы что… вы думаете, что это он Петечку? — Вера начала стремительно бледнеть.

— Вот только припадков мне здесь не хватало! — вскинулся Мельников. — Подписывайте протокол, гражданка Ширяева. Танька, забирай ты ее отсюда, Христа ради! Глаза б мои на нее не смотрели, это же надо додуматься, «морда кукишем»!

Я показывала пальцем, и Верочка быстро черкала ручкой. Подписанный протокол я подала Андрею, а он сунул мне пропуск и снова рявкнул на нее:

— И чтоб из города ни ногой! Чтоб по первому слову моему здесь быть! Ясно?

— Ясно, ясно, чего она не поняла, я объясню, — проворчала я, выволакивая перепуганную Верочку в коридор. Сама остановилась в дверях. — Я тебе нужна или мне тоже убираться?

— А у тебя есть что мне сказать?

Я подумала и покачала головой:

— Пока, пожалуй, нечего.

— Тогда убирайся, — вынес решение Андрей.

— Старших я всегда слушаюсь. — Я показала капитану Мельникову язык и, махнув ему рукой, закрыла за собой дверь.

Когда мы с Верой вышли на улицу, Игорь был уже в полуобморочном состоянии. Он даже не вышел из машины, сидел за рулем и жалобно смотрел на нас. Я открыла дверцу и подтолкнула Веру вперед, она безропотно плюхнулась на сиденье. Теперь они оба смотрели на меня.

— Значит, так, — сказала я внушительно и прокашлялась для солидности. — Временно все свободны. Игорь, вези ее сейчас домой, пусть отдыхает, приходит в себя. Что касается работы… — Я с сомнением посмотрела на поникшую Верочку: — Слушай, ты ведь работаешь где-нибудь?

— В газете. — Она назвала бульварный листок, который я несколько раз видела в киосках, но ни разу не покупала. — Веду колонку «Культурная жизнь Тарасова»

— Ты? — Согласна, мое удивление было довольно бестактным.

Верочка обиженно поджала губки.

— Между прочим, за то время, что мы не виделись, я успела закончить университет. Филологический факультет. И вообще, не помню, чтобы меня когда-нибудь считали дурой.

— Что ты, Вера, извини, это я просто… от неожиданности. Значит, каждый день ходить на службу у тебя нет необходимости.

— Нет, — сухо ответила она. — Но надо отпроситься.

— Ну и славно. Вот и отпросись, скажи, что работаешь над каким-нибудь срочным материалом, и сиди дома. И, я тебя умоляю, Вера, без приключений! А то, не дай бог, сорвешься в бега от большого-то ума.

— Да ладно, за кого ты меня принимаешь! — она окончательно обиделась. И это было хорошо, это было ей полезно: теперь она уж точно будет сидеть дома.

Наконец они уехали. Я вернулась в свою машину.

Итак, что же мы имеем, кроме головной боли? Имеем то, что Петечка на следующий день после кражи вел себя гораздо более нервно, чем обычно; знающим его людям это бросилось в глаза. Скорее всего он не меньше нервничал и во время кражи. Пожалуй, стоит еще раз встретиться с Сергеем Васильевичем. Может быть, он и вспомнит что-нибудь существенное. Ведь Петечка должен был отдать ему ключи, значит, разговаривал с ним. Не выносил ли он что-нибудь? А если выносил, то почему его не задержали? Тут до меня дошло, что я не стала записывать телефон и адрес Симонова, он сказал мне тогда, что все сведения на вахтовом столе. Елена Александровна еще должна быть в галерее. Вернуться в кабинет Мельникова и позвонить ей оттуда? А ну его, проще доехать самой до галереи. Я решительно повернула ключ в замке зажигания.

Елена Александровна прилаживала фотографию Петечки с траурной лентой у дверей зала и тихо плакала. Честно говоря, я удивилась, при первом знакомстве мне показалось, что она его недолюбливает.

— Не надо плакать, Елена Александровна! — не удержалась я. — Этим вы ему уже не поможете.

— Знаю, что не помогу, — согласилась она. — Просто жалко человека.

— А с ним, говорят, было нелегко?

— Конечно, он был сложным человеком. — Она смахнула со щеки слезинку, но на ее место тут же скатилась другая. — Особенно Алиночке тяжело с ним приходилось. Но специалист он был хороший и работник очень добросовестный. Это уже немало. — Елена Александровна отошла на пару шагов, склонила голову к плечу и посмотрела на портрет. — А потом, знаете, это всегда тяжело — был живой человек, а теперь его не стало. Родителям еще надо сообщить, они у него где-то в районе живут… Представляете, матери каково будет узнать! Все это так ужасно!

Елена Александровна снова всхлипнула и, достав платочек, промокнула глаза.

Мне было неловко. Я понимала, о чем она говорит, но сама ничего такого не чувствовала. Может быть, потому, что я видела его всего пару раз, Петечка оставался для меня абсолютно чужим, довольно неприятным человеком. Кроме того, я знала, что гибель его не была случайной. Я знала, что он украл «Талию».

— Это еще и возрастное, — она вздохнула. — Другое отношение и к жизни, и к смерти. Лет через тридцать вам тоже будет жаль даже незнакомых людей.

— Может быть, — неуверенно согласилась я. Честно говоря, я просто не знала, что ей ответить.

— А вы приехали… вам поговорить с кем-то нужно? — заинтересовалась она наконец причиной моего появления.

— Да нет, просто я вчера сделала глупость, не записала телефон охранника, Сергея Васильевича Симонова. Он сказал, что его данные здесь есть, а я хочу с ним встретиться.

— Так это на вахте, вы мимо прошли, пойдемте.

Мы спустились в просторный вестибюль, подошли к столу, стоящему чуть в стороне от дверей. Прямо оттуда я и позвонила Симонову и уже через полчаса была у него дома.

— Извините, давайте пройдем на кухню. — Сергей Васильевич провел меня по коридору, мимо плотно закрытой двери в комнату. Оттуда доносились звуки пианино. — Супруга моя в музыкальной школе работает, сейчас ученицу к конкурсу готовит.

— А что это они играют? Что-то знакомое, а вспомнить не могу. Может быть, Шопен?

— Может быть, — равнодушно подтвердил Симонов. — У меня музыкальная память слабая, а за тридцать лет я столько этой музыки наслушался, что уже не обращаю внимания. Чайку выпьете, составите мне компанию?

— Составлю, — согласилась я.

Очень неторопливо, спокойно он накрыл на стол. Поставил два больших фаянсовых бокала, близких родственников того, что с таким возмущением демонстрировал мне Валентин Николаевич. Достал из шкафчика сахарницу, вазочку с мелкими крекерами, ложечки, опустил в чашки по пакетику чая и залил кипятком.

— Это «Принцесса Нури»? — спросила я с тихим восторгом.

— Да. Хороший чай. Мы всегда его покупаем. — Он положил себе три ложечки сахара и начал методично его размешивать. Я последовала его примеру.

— Так тоже очень вкусно, — оценила я, сунув в рот крекер. — А мне сегодня объясняли, что чай надо пить без сахара, без печенья, просто одну заварку. И что сладкое вообще вредно.

— Так сразу и вредно, — Симонов слегка улыбнулся, пожал плечами. — Сахар увеличивает мозговую активность. Просто все хорошо в разумных пределах.

— Тоже верно. Вот сейчас увеличим мозговую активность, и я стану приставать к вам с вопросами.

— Да ради бога, вы же за этим и приехали. — Он сделал пару глотков, внимательно посмотрел на меня. — Я заходил в агентство и посмотрел фотографии. Судя по всему, пропавшую статуэтку мог взять только Леонтьев.

— Какой Леонтьев? — растерянно спросила я. — Кто такой Леонтьев?

— Так Петечка же, он и есть — Леонтьев П. А. Его все по имени называют, а он, когда ключи сдает, фамилией в журнале расписывается.

— Ой, а я ведь забыла его фамилию, глупость какая! — я сокрушенно покачала головой. — Правда, теперь это и не важно. Да, я тоже думаю, что это он. Но, к сожалению, дело на этом не остановилось. Когда мы вчера вечером приехали к Леонтьеву домой, он был мертв.