Жаклин Митчард

Прощение

Посвящается Джейн Гелфман

Звезды на небосклоне судьбы моей

Подарят свет, подарят тень.

Д. Г. Лоуренс. «Звезды в своей неподвижности»

Слова признательности

Прежде всего, я бесконечно благодарна моей помощнице Памеле Инглиш. Пэм, ты поражаешь не только исключительным умом, но и добрым сердцем. Я благодарна и своему новому редактору, Джеми Рааб, а также всей великолепной команде «Уорнер Букс» (искренне надеюсь, что у вас будет основание гордиться мной). Конечно, я всегда буду благодарна своему агенту Джейн Гелфман, которая должна пообещать мне вечную дружбу. Даже если ей исполнится сто лет, а мне девяносто пять, я буду знать, что найду в ней и верную подругу, и советчицу. За то, что я получила возможность узнать жизнь медицинских работников, хочу сказать отдельное спасибо моей подруге Кристалл Фиш. За двадцатилетнюю дружбу, за горячие молитвы, за деликатную помощь в изучении сути религии мормонов я благодарю Калил Келли и ее чудесную семью. Моя искренняя благодарность относится и к доктору М. И. – за неоценимые консультации по такому сложному вопросу, как причины и природа шизофрении. Шейну Бейкеру, отвечавшему на все мои «баскетбольные» вопросы, сердечное спасибо. И, как всегда, спасибо всем моим знакомым и друзьям, близким и далеким: Дженин, К. Джей А. М., Анне, Джоди, Кларисс, Арти, Крису, Стиву, Карен, Пэм, Джошу, Джуди, Джойсу, Элизе Джей, Стейси, Михаилу и Мелани. Я счастлива, что моя семья не оставила меня одну на льдине. Рискну повторить общеизвестное: драмы, подобные описанным в «Прощении», случаются в мире, но эта работа – целиком плод художественного творчества, и все замеченные ошибки могут быть отнесены лишь на мой счет.

Пролог

Когда я отправилась искать убийцу – Скотта Эрли, я еще не понимала, что была глупым ребенком, который примеряет на себя доспехи Бога.

После того как все оказалось позади, меня спрашивали, как я сумела сделать такое. Я не знала, как объяснить. Все смешалось в моем сознании. Но тогда для меня все было столь ясно и очевидно, что мне не оставалось ничего другого, как только двинуться вперед по намеченному пути.

Все было предельно понятно. Потом менее понятно. А затем уже слишком поздно.

В то последнее утро я открыла дверь, а за ней, как рой комаров, гудела журналистская братия. Они спрашивали меня: «Ты все это спланировала, Ронни?», «Как тебе удалось так долго хранить в себе злость, Ронни?» Я удивилась тому, что они считают четыре года долгим сроком, учитывая, что произошло с нами. Неужели «хранить в себе злость» было трудно, если помнить все те обстоятельства? Четыре года пролетели как один миг. Люди иногда намного дольше пребывают в гневе лишь оттого, что у них отбили парня! За исключением нескольких эпизодов, моя тинейджерская жизнь все те четыре года протекала, как кино с выключенным звуком. Если бы этим журналистам пришлось пройти через то, что выпало на мою долю... Если бы они жили так, как жила я, каждый день глядя на тот сарай между домом и амбаром, который еще задолго до смерти Беки и Рути папа обещал починить, чтобы у мамы появилась своя студия для работы, – как бы они себя чувствовали? Я все время видела эту мощную серую постройку, словно наказанную солнцем и ветром, которые стерли краску на ее увитых вьюнком стенах.

Ничто не могло изменить вида этого сарая. Он всегда оставался таким, как был. Я видела его в любое время, даже когда в мамином саду расцветали розы, даже когда повсюду зажигались рождественские огни. Он не исчезал, хотя и стоял особняком. Как наша жизнь в течение долгого времени. Никому больше не пришлось пройти через такое. Именно поэтому они и могут задавать свои глупые вопросы с тактичностью большого бульдозера. Какой-то парень крикнул мне прямо в лицо: «Ты заранее планировала убийство Скотта Эрли?» А потом вполне серьезно добавил: «Может, ты жаждала его крови? Мормоны верят в расплату кровью, не так ли?»

Я была такой уставшей. Такой голодной и одинокой. Поддавшись глупому порыву, я ответила: «Вы, наверное, верите, что у моего отца было пять жен?»

У парня расширились глаза от удивления, он уже приготовился строчить в своем блокноте.

– А так было?

– Нет. На самом деле у него было шестьдесят пять жен.

Журналист надулся. Он понял, что я не иду на контакт. Я присела на обочину и положила голову на колени. Я не произнесла ни слова, пока не вышел мой отец с дядюшкой Эндрю, который приказывал мне хранить полное молчание. Расплата кровью. Я все время возвращалась к этому. Одно дело – верить в то, что Скотт Эрли заплатил слишком маленькую цену за содеянное зло. Я верила в это. И не могла согласиться с родителями, которые утверждали, что прощение даст покой моему сердцу, освободит от кошмарных снов, после которых я просыпалась в поту, ощущая себя грязной монетой, небрежно брошенной на прилавок. Но если подумать... Я жаждала крови Скотта Эрли? Только потому, что принадлежу к мормонам? Нет, это невежество. Даже вполне образованные люди часто полагают, что мормоны – это свихнувшиеся фанатики, а их руководители готовы жениться на тринадцатилетних. Может, несколько веков назад так и было. Но в Европе католики несколько веков назад тоже не гнушались охотиться на ведьм, однако это не значит, что они делают подобное сейчас!

Для обычного мормона месть просто неприемлема, так как пролить чужую кровь считается большим грехом. Лишь покаяние может искупить совершенный грех. По мнению мормонов, чтобы заслужить прощение за свой проступок, недостаточно просто извиниться. Нужно совершить что-то хорошее и доброе. Когда я отправилась в Калифорнию, я не верила в то, что Скотт Эрли раскаялся. Но я не знала, что буду делать. Я полагала, что дальнейший путь откроется мне сам собой. Я и в мыслях не держала совершать насилие.

То, что случилось... случилось... из-за крохотной ошибки.

Мне пришлось с этим смириться.

И мне никогда теперь не забыть, как сильно я подвела свою семью. Мои родители полностью доверяли мне. А я предала их доверие. Я лгала, чего никогда не делала до этого. Я открыла им только часть правды: сказала, что мне надо уехать на время из Юты. Чтобы не видеть этот сарай. Я собиралась в Сан-Диего – солнечный город-мечту, населенный молодыми людьми, хотела поступить в хороший колледж, чтобы получить специальность медицинского работника. Имея такую работу, я смогла бы оплатить дальнейшую учебу. Конечно, я заметила, как мои родители обменялись взглядами. Я знала, что это означало: им было известно, что Скотт Эрли в Калифорнии. Однако мои родители не догадывались о том, что и мне это известно. Я хорошо разыграла полную невинность, и они поверили мне. Но под маской невинности скрывалось хитрое сердце. Наверное, я ощущала себя очень взрослой после того, что пережила наша семья. Но мне пришлось усвоить одну простую истину: тот факт, что ты окончил школу и перенес много страданий, еще не означает, что ты можешь похвалиться зрелостью. Взросление предполагает кое-что еще.

Папа сказал мне однажды, сразу после смерти сестер, что человек не может заставить другого раскаяться – грешник в ответе только перед Создателем. И он был прав. Но я не слышала его. Я была уверена в своей правоте. Вероника Бонхем Свон, решительная и бескомпромиссная девушка, с длинными волнистыми каштановыми волосами, которые были предметом ее гордости. Любила лошадей, точные науки, ненавидела стирку и сочинение рефератов. Я считала, что одному человеку под силу исправить то, перед чем спасовала государственная машина. Все в жизни мне давалось слишком легко.

Все, кроме одной, самой важной вещи.

Той, которая в итоге оказалась самой значимой.

Я верила, что мне удалось выжить после того осеннего дня, когда Скотт Эрли затопил кровью наши жизни. Я думала, что если не стану на эту тропу, то в свой смертный час (суждено ли мне прожить двадцать лет или девяносто) не смогу избавиться от чувства, что я предала Беки и Рути как на земле, так и на небесах, не смогу посмотреть в их маленькие лица, когда они взглянут на меня из вечности.

Глава первая

В тот момент, когда Скотт Эрли убивал Беки и Рути, я пряталась в сарае. Не потому, что боялась умереть, как не боюсь и сейчас. Мы просто играли в прятки. Как только за родителями закрывалась дверь и меня оставляли присматривать за младшими сестрами, они начинали умолять меня поиграть с ними. Девочки все время поддразнивали меня: «Ронни! Ронни! Ронни! Спорим, что на этот раз мы тебя найдем! Спорим на то, чтобы мы сделали всю работу!» Я всегда уступала, предупреждая, что если они не найдут меня, то следующие два часа, до маминого возвращения, будут убирать все свои мелки, фломастеры и раскраски.

«На этот раз я не шучу, Крошка Раз и Крошка Два, – сказала я им в тот день. – Я и не подумаю выгребать из-под ваших кроватей маркеры и одежду за пять минут до прихода мамы».

«Я честно-пречестно обещаю», – заверила меня Беки. Я не могла сдержать смех. У Беки все зубы были сиреневого цвета, оттого что она наелась ягод. Беки была худенькой и юркой, как пескарь. Казалось, будто она питается воздухом. Рути была похожа на маленького ленивого медвежонка. Больше всего она любила есть тесто для печенья прямо из посуды.

Им хотелось играть на улице, потому что день выдался необычайно теплый и солнечный для ноября. Конечно, на краю пустыни Моджейв не бывает очень холодно. Деревья окрасились в пурпурные, желтые и красные тона и стали похожи на участников торжественного парада.

Спустя час я устроилась у сарая, спрятавшись за большим мешком с черноземом и ящиком с глиной и надеясь, что в этот раз паук не станет ползти у меня по спине. Я не видела своих сестричек, но могла представить их возле большого стола для пикников, за которым мы летом почти каждый вечер ужинали свежими помидорами и сладкой кукурузой, если только нас не донимали жуки, и где мы слушали колыбельную, которую выводили для нас птицы. Наверное, Беки и Рути даже глаза прикрыли руками, стараясь поскорее сосчитать и выкрикнуть: «Все, иду искать! Кто не спрятался, я не виноват!» Рути, как всегда, досчитает первой, а Беки начнет спорить с ней: дескать, она старше и младшая сестра ну никак не могла сосчитать до ста, раз она, старшая, не дошла еще и до пятидесяти. Я знала, что они не станут подглядывать: ведь я сказала им, что подглядывать нечестно и я не буду с ними играть, если замечу, что они жульничают.

Однако в тот день они не издали ни звука.

Я подумала, что они считают до ста про себя, потому что Беки считала по правилам, а Рути, которой было только четыре, примерно так: «Один, два, три, четыре, восемь, четырнадцать, пятнадцать, десять». Беки сбивалась и начинала все сначала.

Но истекло почти пять минут, а они по-прежнему хранили молчание. Прошло еще несколько минут, и я открыла дверь.

Я увидела своих сестер – они лежали, как две маленькие куклы, в лужах темной краски. И я увидела Скотта Эрли – молодого человека с короткими светлыми волосами, сидящего у стола в одном белье и грязной футболке. Он сидел и рыдал так, словно это его сестры лежали перед ним, словно это какой-то другой монстр пришел и сотворил такое. Оказалось, что он именно так и думал, хотя тогда я не знала этого.

Позже доктор сказал моей матери, что тишина означала только то, что Беки и Рути не ощутили боли. Они умерли молниеносно. Должно быть, они даже не слышали, как Скотт Эрли босиком пробрался через нашу лужайку. Милосердный Отец защитил их от страха. Поражение сонной артерии очень быстро приводит к смерти. Даже я знала это из уроков биологии. Но все равно у них оставалось время для каких-то мыслей, и я много месяцев молилась, чтобы в ту минуту они не думали о том, почему же меня не оказалось рядом.

Ведь я всегда была с ними в нужный момент.

Хотя мне было всего двенадцать-почти-тринадцать, мама доверяла мне присматривать за девочками, когда уединялась в своей «студии» или уезжала на много часов в Сейнт-Джордж в галереи.

– Ты ответственная девочка, почти как настоящая мама, Ронни, – однажды вечером сказала мне мама, после того как Беки обожгла руку. В то утро Беки очень хотела посмотреть, как я готовлю яйца. Она приподнялась на цыпочки, чтобы лучше все видеть, и обожгла руку о сковороду. Мама сказала, что у меня «хватило хладнокровия» не паниковать и не плакать, как, наверное, сделала бы бабушка, отчего стало бы только хуже. Из курса оказания первой помощи, который преподала мне мама еще в первом классе, я помнила, что обожженное место надо обязательно охладить. Я подставила руку Беки минут на пять под струю холодной воды, а потом приложила лед, завернутый в толстое полотенце, и скрепила все повязкой. Затем я побежала к нашим ближайшим соседям, в дом миссис Эмори, и она отвезла нас в клинику «Пайн Маунтин», в десяти милях от нас, как раз на полпути от нашего дома до Седар-Сити. В клинике врач, молодая женщина, закрепила повязку сеткой. Она разговаривала с Беки таким тихим и ласковым голосом, что в тот момент я поняла, что хочу стать врачом. Я даже подумала, не произошел ли этот случай для того, чтобы показать мне мою стезю.

Когда рука зажила, у Беки остался лишь маленький шрам на пальце. Наш педиатр, доктор Пратт, сказал, что не смог бы сделать все лучше. Оставалось только отвезти Беки в больницу, но в радиусе пятидесяти миль от нас не было ни одной больницы. Мы жили на краю большой сосновой чащи. Это место даже нельзя было назвать городком, скорее это было поселение для таких людей, как мой отец, любивших простор и свободу.

Поэтому в тот день, когда мои сестры погибли, врачи и не смогли приехать к нам, а я была всего лишь ребенком. Доктор Сассинелли, наш сосед, находился в больнице, и все это означало, что никто не мог спасти моих сестер.

Мама и папа все время твердили мне: в том, что произошло, нет моей вины. В их глазах и в их голосе я читала, что они винят во всем себя. Я не должна была чувствовать себя виноватой в том, что не сумела найти помощь, – ведь было уже слишком поздно; в том, что не смогла взять папин пистолет, – ведь папа в тот день отправился на охоту. К тому времени, когда я открыла дверь и увидела то, что навсегда изменило мою жизнь, все уже произошло. Когда люди из полиции спрашивали нас, почему дети оказались без присмотра, мои родители возмутились. Они защищали меня, говоря, что я всегда была очень ответственной девочкой. Я сделала то, что могла. Я была храброй. Они сказали, что ни один родитель не мог предугадать, что такой человек, как Скотт Эрли, найдет это уединенное поселение, и уж ни одному родителю точно не пришло бы в голову, что он схватит серп, который папа оставил у амбара. Этот подаренный родителям серп и стал орудием убийства, принес в наш дом смерть.

Я слушала и кивала, но не верила им.

Мне не хотелось причинять папе, а тем более маме, еще большую боль, но не думаю, что я не была виновата. Мои кузины, мои друзья – Клэр и Эмма, даже Финн и Мико, чудаковатые мальчики, – говорили то же самое, что и родители. Но это не имело значения. Даже когда прошло первое потрясение, со мной навсегда осталось чувство вины. Я не могла от него избавиться. Вина, словно увеличительное стекло, выставленное на солнце, превращала мягкие и ласковые лучи в ранящие стрелы. Даже любовь не могла избавить от этого груза. Вина как будто генерировала мой гнев, превращая душу в сплошной ожог, который нельзя было охладить струей холодной воды. Он продолжал жечь меня до бесконечности, выедая душу. Проходило время, и раны других людей уже заживали, но не моя. Она становилась больше, ощутимее, она не могла затянуться. Даже сейчас мое сердце покрыто шрамами.

Глава вторая

Начинать рассказывать эту историю можно с какого угодно момента.

Поэтому я не хочу начинать с того, как полиция, наконец, нашла наш дом. Не потому, что это слишком скорбный эпизод. Я хочу сказать, что даже теперь, находясь в гармонии с миром, я не могу не чувствовать скорби. Она стала такой же моей, как цвет глаз. Смерть сестер отпечаталась в моей матрице. Стоит мне только вспомнить что-то, как скорбь дает о себе знать. Стоит мне только представить их на нашей старой смирной лошадке Руби, которая могла передвигаться либо совсем медленно, либо чуть быстрее, как я начинаю безудержно рыдать. Я не хочу начинать с того момента «трагедии», когда у нас над головами начали кружить вертолеты, откуда высовывались люди, чтобы запечатлеть на фото наш бревенчатый домик, где объявился Мрачный Убийца. Я не хочу пересказывать, что говорили о нас люди, покупавшие сандвичи в продуктовом магазине («Они были очень тихие, – сообщили репортерам Джеки и Барни. – Вежливые. Всегда. Дружелюбные, но не навязчивые». Можно ли сказать что-то другое о людях в подобной ситуации?). Вся эта шумиха в прессе была такой... насмешкой, хотя Джеки и Барни были очень добры и не желали нам ничего плохого. Я и сама потом пережила неприятный опыт общения с журналистами, поэтому могла понять чужие мотивы.

Но ничего из того, что было, не могло передать и толику правды. Поэтому я и не хочу начинать с того, что наша история попала на канал CNN и на первые полосы газеты «Аризона репаблик» под огромными заголовками. Люди со всей Юты и даже Аризоны и Колорадо съехались, чтобы увидеть наш дом. Они стояли перед ним с зажженными свечами и пели. Я хотела закричать, прогнать их – Беки и Руги были моей семьей, так почему все эти люди должны так сочувствовать нам, так рыдать, словно они знали наших девочек?

Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, какими мы были до трагедии. Иначе нам не продвинуться дальше того момента, когда я выскочила на улицу, а родители умоляли меня войти в дом, чтобы мой поступок не стал темой для еще одной газетной статьи о трагедии Свонов.

Мы были обычной семьей, может, со своими странностями (моя мама вязали свитера абсолютно для всех, кроме разве что нашей лошади), может, со своими причудами (мой отец мог аплодисментами приветствовать рассвет и заваривал чай из розовых лепестков). Они были этакими хиппи. Симпатичными. Не ужасными. Они любили друг друга. Когда я была маленькой, то думала, что у всех детей папа и мама целуются каждый раз, когда наступает утро.

Меня ждали сюрпризы при столкновении со взрослым миром! Большинство людей, утверждавших, что они влюблены, на самом деле лишь терпели друг друга, чтобы не так остро ощущать одиночество. Когда я увидела, на чем держатся многие браки, то молила Бога о том, чтобы я полюбила в юности и на всю жизнь, как мои родители. (Это не потому, что я хотела быть Молли Мормон – так называют тех, кто рано женится или выходит замуж по большой любви, особенно если это члены Церкви Иисуса Христа святых последних дней, – а потому, что я и вправду этого желала.) В жизни все становится на свои места, если рядом с тобой есть верный человек, который поддержит тебя и в радости, и в горе, – кто-то, кто будет заботиться о тебе, как о себе.

Я не хотела, однако, выходить замуж так рано, как мои родители. Им было тогда по девятнадцать, и они были удивительными. Они все делали сами, не ожидая ни от кого помощи. Получали стипендию и учились в колледже. Познакомившись в старшей школе, они общались, обмениваясь письмами, и папа сказал потом, что, как только он увидел Кресси Бонхем – высокую девушку с длинными, развевающимися на ветру каштановыми волосами, он уже больше не смотрел на других женщин. Прибыв в Седар-Сити, он сразу же предложил ей руку и сердце. Они вместе поступили в университет в Прово и были образцовыми студентами. Начали мечтать о ребенке, но он появился у них через десять лет. Именно поэтому мама так увлеклась искусством. Наверное, она делала керамические фигурки младенцев оттого, что ее душой владела печаль. У нее был друг и единомышленник, и это сблизило их больше, чем если бы сразу родилась я. Они понимали друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда.

Конечно, мои родители не были идеальными. Я думаю, что отец считал себя умнее. Иногда в такой грех впадала и мама. Хотя отец был у руля, мама могла вставить свои «пять копеек». У них были разные периоды.

Когда я была совсем маленькой, я слышала, как мой отец сказал своим дикторским голосом: «Крессида, что ты ждешь от подобной беседы?» И она, подыграв ему, ответила: «Услышать мнение информированной особы на заданную тему».

Как всегда, когда мама ерничала, мой отец готов был вспылить, но тут же начинал смеяться, и ссора гасла, не разгоревшись.

Папа говорит, что нет ни одной нормальной семьи. Конечно, это в равной мере касалось и нас. Например, он был одним из одиннадцати братьев. Только представьте, каково было придумывать им всем имена! Так вот. Моего отца назвали Лондоном. Он был одним из младших, и дедушке с бабушкой пришлось призвать на помощь свою фантазию. Они начали с Кевина, Эндрю и Уильяма, но пришли к Джексону, Данте и Брайсу (как название каньона). Моя бабушка ходила в колледж. Она все еще в здравии и живет в Тампе (вы не знали, что во Флориде больше мормонов, чем в Юте?). Она стала меньше ростом... и более раздражительной, с тех пор как все это произошло. Я все еще езжу к ней. Мы вместе смотрим старые фильмы с Фредом Астсром и Джинджер Роджерс. Ее сыновья живы, и это иногда приводит ее в отчаяние, не потому, что бабушка желает им смерти, – она не может пережить того, что случилось с малышками Рути и Беки. У бабушки шестьдесят восемь внуков, и каждому из них она отсылает ко дню рождения десятидолларовую купюру и книжку на Рождество. Каждому.

Папу считали «необычным» еще и потому, что он позволял себе высказывать крайне либеральные взгляды, во всяком случае – для нашей общины мормонов. Говоря «общины», я, конечно, преувеличиваю. Это просто несколько домов, рассыпанных у ручья Дракона и дальше вниз по горам к Сейнт-Джорджу (чувствуете, как перекликаются названия – дракон и святой Джордж?). Половину лета ручей стоял пересохший, так что туристы могли его перепрыгнуть. Но давным-давно кто-то перегородил его небольшой дамбой. Если зима была очень снежной, I у нас все лето был небольшой пруд с чистой водой. Мы считали его своим и строили возле него крепость, пригибая ветки ивы. Летом там была наша «переодевалка». Если девочек не было поблизости, то мальчики плавали в белье. Мы вообще не купались вместе с мальчиками, кроме тех случаев, когда Сассинелли устраивали вечеринки. Было по-настоящему жарко.

Седар-Сити, который располагался рядом с нами, был не такой большой, как Сейнт-Джордж, но достаточно большой, чтобы иметь колледж и храм, красивый, как соборы в русском стиле. Мы редко ходили туда – в миле от нас была небольшая церквушка. Еще у нас были почта, бюро путешествий и магазин, где Джеки и Барни продавали все: от капуччино до чудо-хлеба, от тряпичных кукол до коньков. И много конфет. Половину магазина занимали полки с конфетами в красивой золотой фольге и в огромных упаковках. Папа любил повторять, что методисты появились от песни, а мормоны – от сладости. Люди из Юты, пожалуй, едят сахара больше, чем вся страна. Вы могли бы возразить, сказав, что они не могут позволить себе многого другого, поэтому пристрастились к сладкому. Еще там был старый дом, который кто-то переделал в магазин антиквариата, но он работал только осенью. Вот и все.

Но даже в таком малолюдном месте, как наше, было достаточно людей, чтобы судачить друг о друге, хотя они не стали бы употреблять это слово.

О папе говорили, что он все ставит под сомнение, что он считает церковную власть в Юте такой сильной, что это граничит с нарушением конституционных прав. По мнению папы, Церковь слишком долго не высказывала своего отношения к расовым проблемам, была консервативной в вопросе о смертной казни. Он говорил, что предпочел бы жить с семьей в Мичигане или в Нью-Йорке: там намного меньше мормонов, поэтому дети приобрели бы больший опыт, чем живя в коммуне единомышленников. Подобные разговоры были отчасти вызваны тем, что брат отца, Пирс, служил епископом в нашем приходе. Дядюшка Пирс был почти ортодоксом. Он жил ближе к Седар-Сити, чем мы, и приезжал на воскресную службу, на святые праздники и в дни семейных встреч. Конечно, он всегда являлся, если его просили приехать. На семейные встречи съезжались все папины братья (кроме того, который жил на Аляске и женился против воли Церкви, но мы все равно любим его) и мамины сестра с братом. Каждый год в начале июля семья собиралась и праздновала встречу почти всю ночь. Устанавливали палатки, готовили на кострах. Звучала музыка, все танцевали. Взрослые одевались в старомодные платья и шляпки. Приглашали родственников из Колорадо и Иллинойса. На второй день для детей устраивался парад. Взрослые плавали и отправлялись в поход, взбирались на горы, ели и доводили себя за четыре дня до приятной усталости, чтобы потом вернуться к привычной жизни. Мы же так жили все время (я не имею в виду шляпки и бриджи из оленьей кожи!).

Конечно, наша жизнь была тесно связана с Церковью. Это типично для многих мормонов. Если вы в среду занимаетесь правами женщин и ваша семья читает священные тексты, а в воскресенье четыре часа проводите в храме, то Церковь не может не занимать важного места в вашей жизни. Когда растешь в такой обстановке, то воспринимаешь все как должное. Ты видишь, что Церковь дает тебе ответы на многие вопросы. Жизнь становится проще и понятнее. Ты не ощущаешь себя в стаде, нет. Ты не обязан делать, как велели Пророк и его апостолы, – это ведь не совет директоров, в конце концов. У тебя всегда остается право выбора. Но если ты веришь в то, что делаешь, проблем никогда не возникает.

Много лет я просто появлялась в церкви, как тень, но продолжала верить.

Мы использовали здание церкви и для других целей.

Если бы вы посмотрели на нее, то вряд ли сказали бы, что это храм. Здание было маленькое, построенное из простых белых досок, с едва заметным шпилем на крыше. Но внутри все поражало воображение, особенно пол, который мистер Эмори приказал выложить разными сортами дерева: кленом, березой и орехом гикори. Моя мама сделала маленькую керамическую скульптуру, которую установили на входе: цветы, над ними летают пчелы, а две поднятые руки словно укрывают всю композицию. Улей для мормонов имеет символический смысл, ведь они так же прилежно работают, как пчелы. Скульптура была три фута шириной и четыре – высотой, но производила ошеломляющее впечатление. Мама делала ее полгода. Она тогда как раз была беременна Рути. Внутри молельного дома стояли переносные скамьи, но в других комнатах у нас были складные стулья, которые мы устанавливали полукругом или в ряд. Дальше находились кабинеты и столы, за которыми мы делали домашние задания по рисованию. В комнате для занятий рисованием висели полки, где хранилась бумага, лежали мольберты и прочие нужные юным художникам вещи. Там даже стоял гончарный круг, который нам подарила семья Сассинелли, после того как моя мама сказала о своем желании заниматься «живым искусством». Потом ей было неудобно, она боялась, как бы они не поняли ее превратно, решив, что мама просто хотела что-то продать богатым людям. Но миссис Сассинелли любила мамины вазы и скульптуры. Все закончилось тем, что она приобрела шесть маминых творений, причем три из них «поселились» в доме Сассинелли. Она сказала маме, что та должна воспринимать появление гончарного круга (а потом и печи для обжига!) как ответ на свои молитвы. Мама использовала их подарки для того, чтобы обучать искусству детей, и устраивала такие уроки по вторникам.

При церкви была обычная школа. Работу учителя оплачивали родители учеников. У нас была очень маленькая библиотека – полки с книгами занимали три стены. Кроме того, были комнаты для взрослых, посещавших воскресную школу, а еще классы для малышей, но совсем крохотные. Кабинеты и классы были отделены от церковного помещения большой тяжелой, вышитой звездами шторой, напоминавшей театральный занавес. Дети разыгрывали небольшие сцены, например из «Божественной комедии». Конечно, все было не так, как в университете, но некоторые подростки и студенты местного колледжа неплохо сочиняли и устраивали представление в субботний вечер. Оно начиналось с молитвы, но затем актеры бежали между рядами и разбрасывали яркие клейкие бумажки. Дальше начиналась музыкальная часть, где классика перемежалась музыкой техно, а некоторые произведения пародировались (например, исполнялась пародия под названием «Властелина обручальных колец», где подшучивали над тем, какое значение придавали мормонские девушки своему замужеству). Еще показывали пародию на калифорнийских девушек, которые носят обтягивающие джинсы. В этих представлениях пару раз принимали участие и моя кузина Бриджет, у которой были самые рыжие в нашей семье волосы (она здорово умела сочинять), и моя подруга Клэр, певшая, как ангел.

Когда пророк, или, если хотите, главный епископ, потому что у нас нет священников (каждый взрослый человек, принадлежащий к Церкви мормонов, уже считается священнослужителем), обращался к нам по телевидению из Солт-Лейка, мы все собирались в маленькой церкви. Если в городе было много гостей, то места хватало не всем. Там были мы, дядюшка Пирс, его жена и дети, наши ближайшие соседи Эмори, семья Тьерней, Маккартис, Вудрич, Баркен, Лент (они жили в миле по другую сторону от клиники), О'Фаллон, а также Джеки и Барни Уайлдер, у которых не было детей, а еще Бридвеллы. Некоторые приводили с собой родственников, не принадлежавших к Церкви мормонов, но желавших посетить службу просто так, из любопытства.

Взрослые обменивались шутками относительно брата Трейса Бридвелла и сестры Аннабеллы Бридвелл (обращения «брат», «сестра» были приняты между взрослыми, а дети, обращаясь к старшим, называли их «уважаемый»), у которых было двенадцать детей. Для членов Церкви считается абсолютно нормальным иметь большое потомство, но Бридвеллы перещеголяли всех! Существует несколько объяснений, почему у мормонов много детей. Лично я полагала, что нас должно быть как можно больше, чтобы учение Джозефа Смита не было забыто. Многим мормонам пришлось пережить гонения, поэтому должны остаться те, кто понесет слово дальше, так как главное призвание нашей жизни – миссионерство. Церковь же считает, что мы все родом с небес, где обитаем еще до своего рождения. Чтобы небеса населяло больше душ, люди должны обзаводиться детьми, а потом круг жизни сделает оборот и мы снова спустимся на землю, дабы подвергнуться испытаниям на пути к совершенству. Испытания необходимы человеку, чтобы приблизиться к богоподобной сущности. Путь продолжается даже после физической смерти. Тебя могут окрестить мормоном, даже когда ты уже умер.

В отличие от других многодетных семей, где число детей определяется вовсе не религиозными мотивами, у мормонов, как привило, не бывает никаких проблем с детьми-подростками.

Я всегда была упрямой. Отец сказал мне, что моим первым словом было «почему?».

Позже ничего не изменилось. Казалось, я ищу свет в темной стороне человеческой жизни. Я прочла «Дракулу», «Грозовой перевал» и другие книги, посвященные теме зла. Они не были у нас под запретом, но никто не стал бы намеренно поощрять интерес ребенка к литературе, которую моя бабушка не могла бы назвать «ростком жизни». Мне нравилось читать «В холодной крови», потому что эта история рассказывала о том, как душа человека испытывает адские муки. Мне хотелось понять все. И мама прекрасно знала, что я читаю такие книги.

Дети мормонов отступали от правил, но не слишком.

Все в нашей маленькой общине знали, что Финна О'Фаллона нельзя назвать «послушным», хотя он и умен. Маура и Моув Тьерней были лишь на несколько лет старше меня, но следовали моде – носили юбки покороче и так, чтобы был виден пупок, хотя их старшие сестры никогда себе такого не позволяли. Но девочек не осуждали, потому что они не были плохими... Вы понимаете, о чем я. Мне известно, что Финн, названный в честь ирландского героя Финна Маккула (такого, как король Артур), пил кофе и несколько раз курил сигареты, хотя на такое у нас наложено табу – но это ведь не конец света. Девочки Тьерней пробовали джин-тоник с Серенной Сассинелли, но лишь однажды.

Все не так страшно, ведь так? Особенно если сравнить с обычными детьми. Поверьте, от девочек в баскетбольной команде я слышала такие истории, от которых волосы на голове могли бы встать дыбом. Конечно, родители Мауры чуть с ума не сошли из-за того случая с алкоголем.

Все закончилось хорошо, потому что мормоны проводят много времени с детьми (я считала раньше, что слишком много времени). Мои родители не пытались, как некоторые, посвящать нам любую лишнюю минуту. Через выходные они уезжали в город на час или два, а мама работала раз в неделю вне дома. В этом она отличалась от остальных. Она была единственной в нашей общине, кто работал не только дома. Конечно, она не была биржевым маклером в Солт-Лейке. Она работала в помещении сарая, переоборудованном в студию. После всего, что произошло, папа установил там отопление и новые окна, видимо желая, чтобы мама вернулась к работе, но его план не сработал. Став старше, я иногда оставалась в студии, чтобы уединиться. Мама тогда обычно работала час или два, а потом посвящала все время нам: готовила, ходила с нами в походы, учила нас. Дядюшка Пирс посоветовал ей преподавать искусство членам общины, сказав, что у нее есть к этому призвание.

Ребенком я всегда мечтала о том, что у меня появятся друзья, которые не будут мормонами. Когда в старшей школе я начала играть и баскетбол, то хотела завести новые знакомства, так как это не возбранялось уставом Церкви. Еще мне хотелось познакомиться с итальянцами или японцами, отправиться в какую-нибудь экзотическую страну, но тогда потребовалось бы делать прививки, поэтому пришлось забыть на время об этих планах. Конечно, в наших местах редко встретишь японского туриста, но они все-таки приезжали, так как им нравились горы у нашего дома. Познакомившись, наконец, с ребятами, не принадлежавшими к Церкви, я прониклась симпатией ко многим из них. Но в нашем общении всегда оставалась недоговоренность, потому что были вещи, которые я не могла им объяснить, и не только такие, как, например, тайны наших ритуалов, но и элементарные, бытовые. В старину говорили, что в каждом мормоне живет миссионер, но ко мне это не относилось. Я просто хранила какую-то часть своей души запертой.

Единственная семья, которая не принадлежала к мормонам, но жила среди нас, была семья Сассинелли.

Они переехали сюда, привлеченные живописным пейзажем, особенно осенью, и мягким, даже зимой, климатом. Отсюда был» довольно легко добраться до Большого Каньона: всего несколько часов езды – и вы могли покататься на лыжах или отправиться в поход. Сассинелли очень любили лазить по скалам – у них было все необходимое для этого: шлемы, наколенники и разное снаряжение. Они не жили здесь постоянно, хотя мы считали их дом настоящим особняком. Летом они перебирались в Кейп-Код. Мистер Сассинелли был доктором, анестезиологом. Я где-то читала, что эти врачи зарабатывают больше других врачей, но среди них и больше всего самоубийств. Я точно не хотела стать анестезиологом. У мистера Сассинелли был водитель, который отвозил его на работу в Сейнт-Джордж, чтобы по дороге тот мог поспать на заднем сиденье или просмотреть файлы. Миссис Сассинелли была бухгалтером. Она имела клиентов по всей стране, общаясь с ними через Интернет. У них были дети – дочь и сын, такой красивый... как Джонни Депп. Серена тоже была очень симпатичной, к тому же совсем не заносчивой, какой могла бы быть обитательница трехэтажного дома с бассейном. Серена очень много гуляла. Ну, может, по меркам нашей Церкви. В доме у Сассинелли как раз и произошел случай с алкогольными напитками. Мы плавали в бассейне. Родителей дома не было, но за нами присматривал Мико, брат Серены. Его полное имя – Микеланджело (он убил бы Серену, если бы узнал, что она сообщила нам об этом). Мы плавали, а Серена спустилась вниз с напитками, как будто это был обычный лимонад. Мы так и подумали, пока не попробовали. После первого же глотка все чуть в обморок не попадали. Мико приказал нам оставаться на месте и не вздумать нырять, пока он не вернется. Моув и Маура решили кому-то что-то доказать и допили джин-тоник. Я сидела рядом и наблюдала за происходящим. Как я уже сказала, это произошло только один раз, и они признались во всем родителям. У мормонов принято делиться всем с родителями, даже если речь шла о неблаговидных поступках. Мы с Клэр однажды украли чай у миссис Сассинелли, но позже сознались во всем. Надо сказать, что нам это сошло с рук. Папа тогда заметил: «Всем хочется немного приоткрыть запертую дверь». Нам пришлось извиниться перед миссис Сассинелли и написать реферат о пристрастии к кофеину. Когда я работала над этим рефератом, то выяснила, что в кока-коле и в шоколадных батончиках тоже есть кофеин, поэтому немедленно отправилась к папе и потребовала ответить: почему мне разрешено пить кока-колу и есть шоколадные батончики, но нельзя пить кофе? Он рассмеялся в ответ и сказал, что во времена Джозефа Смита шоколадных батончиков просто не было. Я выяснила, что у миссис Эмори был годовой запас диетической колы, как и всего остального, от консервированного тунца до арахисового масла (нам приходилось запасаться на непредвиденный случай), – очевидно, у нее была зависимость от запасов.

Так или иначе, но мы были счастливы.

В общине было шесть или семь девочек моего возраста. В баскетбольной команде тоже было с кем общаться, хотя девочки там и не являлись мормонами. Иногда я оставалась у них на выходные. Несмотря на мой возраст, мне разрешали такие вольности. Я не флиртовала с мальчиками, в то время как другие девочки позволяли себе целоваться с ними. Мне нравилось все, и больше всего – заниматься баскетболом. В двенадцать лет я играла за старшую школу – команда называлась «Леди Драконы». В местной газете обо мне напечатали одиннадцать статей, и мама вырезала их и сложила в семейный альбом. Она называла меня «крошка-динамо». Тренер сказал мне, что к четырнадцати годам я могу рассчитывать войти в университетскую команду, потому что у меня необыкновенная скорость. Да, я не могла попасть в корзину сто раз из ста, хотя у себя во дворе, без публики, была просто Майклом Джорданом. Я отлично работала на передаче, даже лучше, чем девочки из университетской команды. Я не хвастаюсь. Это правда. Я могла бить по мячу с такой скоростью, что Рути просто падала сначала от напряжения, поскольку не могла перехватить мяч, а потом уже от смеха. Мои родители приходили на каждую игру. Я думала, что получу спортивную стипендию, но на пяти футах с небольшим мой рост остановился.

Однако я все равно не бросила бы спорт. Мне до сих пор нравится играть самой и наблюдать чужую игру. Дважды в месяц папа привозил меня в Седар-Сити в больницу, где мне разрешали подержать младенцев. Мне доверяли деток, которых отдали на усыновление, или тех, чьи мамы после родов были еще слишком слабы. Вообще-то это разрешалось только с пятнадцати лет, но папа заверил персонал, что я очень опытная сиделка.

У нас не было телевизора.

Девочки из баскетбольной команды удивлялись: «Как ты живешь?» Но я привыкла.

У нас был телевизор, когда я была маленькой, и мне запомнились какие-то нудные новостные или аналитические программы, посвященные внешней политике, и более интересные – о животных. Потом подросли Рути и Беки, начали ссориться из-за телевизора, поэтому он исчез из нашего дома. Зато у нас было около сорока миллионов компакт-дисков. Не только классика и религиозная музыка, но и рок, и кантри, а папа установил мощные динамики. В десять лет я уже умела шить себе одежду. К двенадцати годам я прилично рисовала и кроила – у меня действительно это получалось. У нас был стационарный компьютер и ноутбук: папа считал, что энциклопедии устаревают уже к моменту их выхода, а нам нужны были материалы, чтобы делать домашние задания. У девочек были игры и программа «Строитель зоопарка», а также программа, которая учила быстро печатать. Даже Беки умела быстро набирать текст... к тому времени, как умерла. Ноутбук находился в моем распоряжении.

Каждый вечер, кроме понедельника, когда вся семья собиралась для беседы, я читала или переписывалась с друзьями. Мне нравилось отправлять им электронные сообщения, хотя их освещенные окна были видны из моей спальни, которую я делила с Беки и Рути. Мама как-то сказала, что около Северного полюса есть небольшое поселение и там у каждого имеется телефон. Так мы и жили – я и моя лучшая подруга Клэр Эмори. Мы могли бы открыть окно и крикнуть друг другу. Но так мы лишились им уединения. И у Клэр, и у меня были компьютеры, но у нашей подруги Эммы его не было. Поэтому Клэр звонила Эмме и рассказывала о том, что я написала. Мы говорили о том же, о чем говорят все в этом возрасте, – об одежде и мальчиках, о школе и мальчиках. И Клэр, и Эмма неровно дышали к Мико Сассинелли, как и я, когда повзрослела и поняла, что это такое. Клэр писала о своем желании стать певицей. Она стала ею и сейчас живет в Нью-Йорке.

Клэр не отказалась от мечты. В отличие от меня, которая бросила баскетбол. Я не хотела, чтобы меня замечали только потому, что я удачно передала мяч. Я еще держалась за игру, но потеряла к ней интерес, после того как... вынесли вердикт.

Я очень любила математику и естественные науки.

Мой отец преподавал американскую литературу в старшей школе, хотя и туда и не ходила. Он учил меня по полчаса или по часу каждый вечер. Мама занималась со мной еще два часа. Этим мое образование исчерпывалось.

– Просто удивительно, как много можно успеть за три часа без всяких глупостей, которыми перегружены дети в школе, – поделилась моя мама с миссис Бридвелл.

– А если попробовать учить восьмерых детей разного возраста? – спросила мамина собеседница.

– Я о таком даже думать не хочу, сестра Анна. Я бы тронулась умом, точно.

И она тут же посмотрела в сторону, словно что-то привлекло ее внимание. Моя мама успевала продавать туристам и дилерам сотни ваз и скульптур, которые можно было найти в художественных галереях по всему Западному побережью. Папа заметил, что даже если бы мама зарабатывала сотню долларов в год, это грандиозный успех, потому что деньги она получает за любимое дело. Но мама зарабатывала намного больше.

И ей это нравилось.

Однако сейчас она больше этого не делает.

Больше никогда этого не делала.

Поэтому цена на ее изделия подскочила. У нее осталась дюжина ваз, законченных очень давно, которые она теперь продает туристам и получает за них чеки с внушительными суммами. Но ей все равно.

Ей не дано было полностью реализовать себя в том, чего ей страстно хотелось. Не каждому везет.

Когда я возвращаюсь к разговору с миссис Бридвелл в тот день, то вижу, что мама не чувствовала себя счастливой. У других было по шесть детей, например у Тьерней – семеро. У Клэр было четыре брата. Бридвеллы – это вообще особый случай. Почти все наши соседи имели не менее четырех детей. У мамы были только три дочери. Она беременела, но, к сожалению, все срывалось. Когда произошла трагедия, мама была на седьмом небе от счастья, потому что все опасности ее очередной беременности миновали. Должен был родиться наш брат Рейф. (Мы не знали, что это мальчик. Я говорю «мы», потому что он был братом Рути, Беки, а потом Тора, хотя моим сестренкам уже не суждено было узнать об этом.)

Они бы так любили своих братьев!

Я тоже их любила, правда, вначале боялась выразить свое чувство, как и мои родители. Мы были напуганы тем, что нам довелось пережить.

Рафаэль появился на свет ровно через две недели после того, как мама, вернувшись домой, нашла меня с Рути и Беки на руках, а миссис Эмори – вызывающей по телефону полицию. Теперь пришло время рассказать обо всем, не так ли?

Глава третья