«Полость для адаптации тхо».
Но полости или какого-то зала Литвин не видел. Там был балкон без всяких следов ограждения, большой полукруглый уступ, нависший над пустым пространством и отделённый от коридора стеной с мерцающими мембранами. Он оглянулся, посмотрел на нишу с тёмным куполом потолка, затем хмыкнул и решительно двинулся к ближней мембране. Пустота за ней оказалась небом, но не похожим на земное — сверху струился зеленоватый свет, плыли кремовые и лиловые облака, сияло оранжевое светило и ещё одно, блеклое, призрачное, вроде Луны, встающей на вечернем небосклоне. Сделав несколько шагов, Литвин выглянул за край балкона. Под ним, метрах в пятнадцати или двадцати, лежала приветливая местность: склон холма, поросший коричневым мхом или низкой густой травой, речная излучина, что огибала возвышенность, а за ней, на горизонте, другие холмы и деревья, высаженные правильными кольцами. Между холмом и рекой, на ровном берегу, мелькали человеческие фигурки. Литвину показалось, что они подскакивают, прыгают, кувыркаются, напоминая стайку детей, резвящихся на природе. Но детьми они не были — он видел блестевшие в солнечном свете черепа, мощные загривки и плечи, покрытые броней мускулов.
«Корабль!»
«Слушаю».
«Что там происходит?»
«Адаптация тхо к естественным условиям».
Всматриваясь вниз, Литвин склонился над краем выступа.
«Там не просто тхо. Это охранники, да? Олки?»
«Олки, — подтвердил звучавший в сознании голос. — Тренировка в планетарной среде».
«Тренировка? С какой целью? Для чего они…»
Закончить вопрос ему не удалось. Свет внезапно мигнул, растаяли светила, холмы и деревья, берег реки и облака, и Литвин очутился на балконе, прилепившемся к внутренней поверхности огромного пустого цилиндра. На дне этой камеры столпилось человек пятьдесят, все нагие, мускулистые, безволосые; стояли и, задрав головы, смотрели на него. Потом что-то изменилось — он почувствовал, что становится лёгким, как воздушный шар, хотя понятие верха и низа ещё не исчезло. Уменьшили гравитацию, сообразил Литвин. Почему?
В следующий миг трое стражей, резко оттолкнувшись от пола, взмыли к его балкону. На них не было браслетов и доспехов, но и без этого снаряжения выглядели они внушительно, как и положено троллям: широкие бесстрастные лица, могучие плечи и руки, созданные, чтобы ломать и давить. Первый из них приземлился в шаге от Литвина, и тот, не дожидаясь, пока его схватят, стукнул противника в колено тяжёлым башмаком. Олк отлетел к стене, врезавшись в неё макушкой, Литвина по инерции отбросило к другой, но он, извернувшись в воздухе, встретил удар ногами. Борьба в невесомости или при малом тяготении была искусством тонким и коварным, которому не обучишь на Земле и даже на Луне; преподавали его на орбитальных базах ОКС и доводили до совершенства в Поясе Астероидов. Там любая инспекция рудника или другого предприятия могла завершиться пьяной разборкой, дракой в шахтёрском баре либо схваткой с контрабандистами. В шахтах, пещерах и штольнях танки и «грифы» были бесполезны, и дело решалось так, как в старину, ручным оружием и выучкой.
Выучка у Литвина была отличная. Едва над краем балкона возник второй противник, как он, подтолкнув его, припечатал затылком к стене, двинул коленом в промежность и сбросил вниз. Но третьего и последнего поймать не удалось; этот ловко притормозил, зацепившись ступнями о закраину балкона, и бросился в атаку. Странно, но он не пытался ударить, а схватил Литвина за руку и, будто клещами, стиснул бицепс. Мощь у него была немереная, но все же Литвин чувствовал, что борется не со скалой, а с живым человеком. Двинув его по кисти, он сбросил захват чужака, сбил подножкой на пол, упёрся коленом в крестец и, ухватив за подбородок, потянул. Позвонки в такой позиции трещат, в глазах плывут кровавые круги, но тролль не поддавался.
— Железный у тебя хребет, приятель, — сквозь зубы выдохнул Литвин и нанёс удар в основание черепа. Олк захрипел, обмяк, и он швырнул его с балкона вниз. Затем, предвидя новую атаку, быстро отступил к мембране и просочился коридор.
Там, в глубине ниши, поджидала транспортная капсула. Она покачнулась под его весом, но тут же обрела устойчивость и, набирая скорость, ринулась вперёд. Замелькали, сливаясь в тёмную ленту, стены, Литвин вытер испарину со лба и облегчённо вздохнул. Потом осведомился:
— Погоня будет?
«Нет. Олки не могут попасть в верхний коридор».
— Почему?
«Не могут пройти сквозь мембрану без снаряжения».
«Какого ещё снаряжения?» — подумал Литвин и тут же получил ответ:
«Без усилителей физической активности».
«Браслетов?»
«Да. Это многофункциональные устройства. Не такие, как кафф, но тоже играют роль ключей».
— Будь эти парни при всей амуниции, плохо бы мне пришлось, — буркнул Литвин с угрюмой усмешкой. — Ну, а что теперь? Надеюсь, я никого не пришиб? Последний вроде бы чувств лишился… Живой или как?
«Летальных исходов нет. Хотя удар в нервный узел может быть причиной смерти».
— Что за узел? Где он расположен?
«Там, где череп сопрягается с позвонками шеи», — сообщил Корабль и умолк.
Уязвимая точка, сообразил Литвин, пытаясь вспомнить, прикрыто ли это место доспехом. Но так или иначе было понятно, что стражам в полной сбруе он не конкурент. Отчётливо вспоминалось, как он налетел на олка при посадке в капсулу — будто бы в камень уткнулся. Бей, не бей, а все без пользы… Против лома нет приёма.
Крохотный экипаж стал плавно тормозить, затем остановился, и на повисшей в воздухе транспортной схеме вспыхнул огонёк. Верхние трюмы, решил Литвин, уже немного разбиравшийся в топологии Корабля. Эти полости лежали над трубой конвертера и двумя огромными шахтами, в которых, как ему казалось, были смонтированы энергетические установки. Под этой машинерией тоже тянулись километровой длины ангары — нижние трюмы, симметричные с верхними. Само собой, понятия низа и верха являлись условностью; судя по гравитационным лифтам, тут управляли тяготением локально, в каждой точке внутреннего пространства.
«Полость с разбитым кораблём — за выходной мембраной», — сообщил бесплотный голос, и Литвин, покинув капсулу, окунулся в беспросветный мрак.
«Надеюсь, здесь нет охранников, — мелькнула мысль, а вдогонку за ней другая: — Как бы олки с речного бережка не подняли тревогу… Ты можешь их успокоить?»
«Можно стереть воспоминания о случившемся».
Литвин замер на половине шага.
«Вот оно что! Ты манипулируешь человеческим сознанием? Памятью?»
«В допустимых пределах. Это не полностью разумные фаата, а олки, низшие из тхо. Всего лишь олки».
«Ты программируешь их разум?»
«Нет, этим занимаются фаата. — И после паузы: — Возможна лишь небольшая корректировка, незаметная для симбионтов».
«Что ж, действуй, — с этими словами Литвин зашагал в темноту, потом снова остановился. — Дай свет! Я ничего не вижу».
Вверху разлилось неяркое зарево, осветившее ангар. В его гигантском чреве «Жаворонок» выглядел точно небольшая блестящая пуля в цилиндрической консервной банке. Он лежал на днище, без посадочных опор, и это было признаком беды; ощущение усиливали вдавленные пластины обоих бортов, разбитые орудийные башни, чёрные оспины на серебристой броне и протянувшаяся меж ними сетка трещин. Удар летевших с космической скоростью ледяных частиц пришёлся наискось в верхнюю часть корпуса и смел локаторы, антенны дальней связи, лазерные батареи и стабилизатор. Здесь, в трюме пришельца, разрушение завершилось: корма с реакторным отсеком исчезла, а в бортовой броне зияли огромные дыры. «Жаворонок», птица с огненным хвостом, парившая среди звёзд, был теперь мёртв, как древний динозавр.
— Срезали реактор, гады… взрывать нечего… — разочарованно пробормотал Литвин. Он обошёл корабль кругом и убедился, что ракеты, самое грозное оружие «Жаворонка», тоже исчезли, а истребители и «симы», танки-амфибии, торчавшие за треснувшими диафрагмами шлюзов, напоминают дуршлаги. Отражённый залп из свомов пронизал корабль насквозь, от рубки и палубы А до кормовых стабилизаторов. Расходимость пучка частиц была небольшой, летели они густо, и вряд ли на «Жаворонке» что-то уцелело.
Терзаемый горькими предчувствиями, Литвин забрался на борт через большую дыру, прошёл по тёмному коридору в рубку и остановился у кресла вахтенного. Тут должен был сидеть Жак Шеврез, а рядом с ним — пилоты… Кресло капитана позади, на небольшом возвышении; слева, у вычислительного блока, место Зайделя, навигатора, справа — связиста Сабо… Кроме них тут находились главный инженер, второй помощник и, быть может, другие офицеры, вызванные по тревоге. Литвин ожидал увидеть мёртвые тела, комбинезоны в пятнах крови, обломки костей в зияющих ранах… Однако ничего! Сумрак, царивший в отсеке, не скрывал картины разрушения, лопнувших экранов, развороченных пультов, изрешечённых кресел и переборок, треснувшей панели АНК. Но тел не было.
— Свет, — выкрикнул Литвин, — ещё света! Побольше!
Ослепительная точка вспыхнула над ним. Теперь он видел пятна крови на полу и обшивке кресел, даже целый кровавый поток, заливший панель вычислителя, но трупов по-прежнему не было. Ни Би Джея Кессиди, ни Шевреза, ни Прицци, ни Бондаренко, ни остальных. Только под креслом пилота валялся оторванный рукав с ещё светившейся полоской таймера.
Сопровождаемый ярким светлячком, он ринулся на шканцы, в коридор на палубе А, промчался, хрустя осколками пластика, мимо разбитых портретов прежней команды, поднялся по трапу и нырнул в распахнутый люк, ведущий к орудийной башне. По боевому расписанию тут было место четырёх стрелков: два оператора у свома, два у лазера. Никого! Лишь изувеченные пульты, разбитый колпак целеуказателя, а на полу и стенах — засохшая кровь.
Выбравшись из башни, Литвин постоял в проходе, уже не тёмном, а залитом светом и от того наводившем ещё большую тоску. Голограммы пилотов и десантников — те, у которых сохранились глаза, — смотрели на него с укоризной, будто требуя отчёта: что ж ты, парень, наш корабль проморгал! И корабль, и весь экипаж, и даже его останки, так что нечего флагом прикрыть и спустить в реактор… Да и реактора нет, а без него что за корабль! Так, лоханка, пробитая в паре миллионов мест… Кстати, собственным оружием…
Он скрипнул зубами и спросил:
— Меня ещё не ищут?
«Нет. Известно, что суточный ритм земных бино тегари требует сна. На сон отводится восемь часов. Прошло два и шесть десятых часа».
— Значит, считается, что я сплю? Хорошо! Время у нас есть… А что с олками, которые меня атаковали?
«Отправлены в т’хами, на отдых. Очнутся без воспоминаний о случившемся».
— Ещё лучше, — с мрачным видом промолвил Литвин. — А теперь скажи-ка мне, приятель, где мои камерады? На «Жаворонке» было больше сотни человек, и все они погибли. Где их тела?
«Использованы в качестве материала для исследований».
В голове Литвина будто реле щёлкнуло, включив внутреннее зрение. Окно-картинка приблизилось к нему, изображение выросло, превратилось в длинную шеренгу агрегатов с прозрачными ячейками, заполненными синеватым раствором. В них, окружённые иглами и многопалыми манипуляторами, плавали человеческие органы: печень, сердце, лёгочная ткань, яичники, почки. Эта анатомическая выставка уходила вдаль, одни ячейки-контейнеры сменялись другими, и в каждой что-то хранилось, а иногда и двигалось. Желудок, ухо, коленная чашечка, ступня, мочевой пузырь, зубы и образцы волос… Рука, отсечённая по локоть, торчала из гибкой трубы, пальцы безостановочно шевелились, сгибались, разгибались, и Литвин, оцепенев, пытался угадать, кому она принадлежит. В саркофагах, более длинных, чем ячейки, лежали безголовые туловища, ноги, очищенные скелеты и тела с зияющими ранами. Узнать людей не удавалось — лица и плоть были изуродованы, то ли ударом ледяных частиц, то ли безжалостным скальпелем хирурга.
Картина укрупнилась; теперь на него смотрели глаза — тёмные, серые, голубые, зеленоватые. Их было несколько десятков, и все они висели на тонких, словно волос, жгутиках зрительных нервов, тянувшихся куда-то вверх. Несколько блоков из самых крохотных ячеек занимали срезы тканей; ослепительные точки света скользили по ним, ощупывая с хозяйской бесцеремонностью. В неподвижных или вращавшихся с бешеной скоростью сосудах находились жидкости — кровь, лимфа и что-то ещё, мутное или прозрачное, бесцветное или с алым кровяным оттенком. Похоже, весь экипаж «Жаворонка» очутился здесь и, расфасованный по агрегатам чужаков, посвящал их в тайны, которые, быть может, открывать не стоило.
Литвин судорожно сглотнул.
— Разделали, как скотину… Зачем?
«Оптимальная стратегия, — пояснил Корабль. — Перед контактом с бино тегари необходимо их изучение. Физиологическое и психологическое. Для этого отбираются первичные образцы».
— Сами образцы не возражают? — Кулаки Литвина сжались, мышцы окаменели.
«Такова неизбежная цена понимания. Нужно изучить базовые белковые структуры, энергетический обмен, микрофлору, функционирование живого существа, его взаимосвязи со средой, питание, размножение и психику. Это облегчает контакт. Это позволяет выяснить, подходит ли новая природная среда для бино фаата».
— Ну и что же? Наша подходит? — глухо вымолвил Литвин, всматриваясь в чьё-то сердце. На коронарных артериях блестели металлические трубки, от них тянулись провода; сердце сжималось и расширялось, прогоняя синий раствор.
«Адекватна почти по всем биологическим параметрам».
— Раз так, придётся её защищать, — преодолев оцепенение, Литвин взмахнул рукой. — Убери-ка этот морг. Сейчас мы спустимся на палубу С к десантному арсеналу и поглядим, что там сохранилось. А после ты мне расскажешь о бино фаата, о дорогих твоих симбионтах. В подробностях! Про их физиологию и психику и прочие детали. Откуда пришли, зачем и какого дьявола им нужно. — Вдруг он яростно ощерился, потряс кулаками и буркнул: — Видел когда-нибудь небо в алмазах?
«Нет».
— Ну, ещё увидишь. Если я отсюда выберусь…
«Выбраться нельзя, — сообщил бестелесный собеседник. — Все первичные образцы подлежат уничтожению».
Глава 9
Они уединились в глубокой нише, предназначенной для отдыха. Отсюда нельзя было различить горевших в сфере наблюдений огоньков, но мысленная связь с ней не терялась, как и с Теми, Кто Стоит У Сферы, и с пилотами-тхо, которые вели Корабль к обитаемому миру. Их тела слабо просвечивали сквозь контактную плёнку, разумы воспринимались крохотными пятнами в пересечениях ментальной паутины. Жизнь этих тхо была краткой, измерявшейся тысячью циклов, как у всякого ограниченно разумного, ставшего придатком Корабля. Но единство с ним и ощущение его гигантской мощи скрашивали участь пилотов.
— Пленник исчез, — произнёс Айве, сопроводив слова мысленным образом: крупный, похожий на олка бино тегари в просторной одежде. — Жаль. Я думал, он будет сотрудничать с нами. Ему не причиняли боли. Я даже согласился показать ему Корабль.
Этого пленника Йата помнил — первый из захваченных образцов, увиденный им в миг пробуждения. Действительно, крупный и наверняка агрессивный.
— Когда это случилось? — спросил Тийч, Держатель Связи. Он был молод и нетерпелив — родился в Новых Мирах, в то время как Айве, долгожитель, Говорящий С Бино Тегари, видел начало Третьей Фазы. В Связке, руководившей экспедицией, Тийч считался по рангу четвёртым и самым младшим. Но сейчас они совещались втроём — Кайа, Стратег, Хранитель Небес, пережидал туахху.
Посредник растянул губы, что было знаком раздражения.
— Точно не знаю. Жизненный ритм землян включает период беспамятства примерно каждые три четверти цикла. Это не т’хами, это естественный процесс, как у наших предков в Первой Фазе. В такие периоды мои помощники удалялись, и я не работал с образцом. Но, разумеется, он оставался под наблюдением Корабля.
Сказанное Айве уложилось в несколько звуков и мыслеформ. Звуки были первым слоем общения, состоявшим из слов, которым трудно подобрать ментальные эквиваленты, — таких, как ритм, процесс, период, цикл. Более конкретные понятия, касавшиеся землян, своих помощников или предков, Говорящий передавал визуально, чёткими яркими образами, сопровождая их при необходимости словом-определением. Но имелся ещё и третий слой, включавший чувства и эмоции — растерянность и гнев, с которыми Айве признавался в своём незнании, и адресованный Тийчу упрёк, когда был упомянут Корабль.
Несправедливый упрёк, решил Йата. В отличие от него самого, а также Посредника и Стратега Держатель не принимал решений; он являлся специалистом по ментальной связи с Кораблём и мог лишь объяснять и комментировать. В крайнем случае, давать советы.
Советы или хотя бы объяснения были сейчас необходимы — Йата понимал, что без помощи Корабля за ограждающую мембрану не проникнуть. Значит, пленник с ним связался. Не только связался, но даже использовал его, научившись имитировать нужные ментальные сигналы. Как? Следил за помощниками Айве?.. Это шло вразрез с первоначальными выводами Столпа Порядка.
— Я пытался вступить с ним в контакт. — Йата приложил пальцы ко лбу, затем сделал жест, означавший течение мысли. — Не вышло. В тот момент мне показалось, что эти бино тегари невосприимчивы к излучениям мозга. Ты, Айве, исследовал второго из них и пришёл к тому же выводу.
— Не совсем, Столп Порядка. Я выяснил, что мы не можем ментально общаться с ними — как напрямую, так и с помощью устройств, предназначенных для тхо. Но это может быть ловким обманом. Второй образец упорно сопротивлялся и в конце концов погиб.
— Тебя нелегко обмануть, Посредник, — произнёс Йата и получил в ответ эмоцию растерянности и сожаления. Соприкоснувшись с разумом Тийча, он спросил: — Может ли этот бино тегари влиять на сознание Корабля? И если может, то в какой степени?
— К этому способен каждый полностью разумный, но его влияние ограничено: с одной стороны, собственной ментальной силой, с другой — инстинктом самосохранения Корабля. Твой спектр мысленных воздействий очень широк, но даже ты, Столп Порядка, не заставишь Корабль умереть. Он не примет такую команду.
— Значит ли это, что сбежавший пленник не сумеет повредить нам?
— С помощью Корабля — безусловно. Для него доступны пища, информационный обмен, свободное перемещение — и, вероятно, все. Ни один опасный приказ не будет выполнен.
Некоторое время Йата размышлял. Не было сомнений, что бино тегари заблокировал информацию о своём пребывании, а искать его в недрах Корабля, не зная точного адреса, — задача нелёгкая, даже безнадёжная. Правда, приказы Столпа Порядка считались приоритетными, но хватит ли их силы, чтобы нейтрализовать команду беглеца? Это зависело от соотношения ментальных потенциалов, а способности землян в этом смысле Айве, похоже, недооценил. В данных, что поступали с Земли сплошным потоком, были сообщения об индивидуумах с высокой чувствительностью, хотя Посредник относил их не к реальности, а к той неясной сфере, что называлась у землян искусством. Но вдруг?.. Вдруг Говорящий не отличил истину от выдумки?..
Он снова коснулся Тийча.
— Как найти сбежавшего? Если я дам Кораблю приказ…
Страх охватил Держателя, отозвавшись в сознании Йаты гулким звенящим ударом.
— Нет! Нет, Столп Порядка! Опасно ломать запреты силой! Корабль — не тхо, у него более тонкая организация. Конфликтующие команды могут нарушить баланс его разума. И тогда…
Объяснять, что будет тогда, не требовалось. Квазиразумные твари, наследие даскинов, были безобидны, пока не разрастались в более крупные особи, подключённые к эффекторам — оружию, двигателям, энергетическим установкам. При повреждённом управляющем звене все это могло грозить опасностью, тем более страшной вдали от дома и во враждебном окружении. Однако живые квазиразумные, основа технологий Третьей Фазы, имели массу преимуществ перед мёртвыми машинами: простота воспроизводства, прямая ментальная связь, самовосстановление в случае аварий, долговечность и надёжность. Йата не хуже Тийча помнил главное условие надёжности: не отдавать противоречивых приказов.
— Хорошо, — сказал он, — я не буду вмешиваться. Ищи его сам. Так, чтобы не нарушить равновесие. У вас, Держателей, есть свои приёмы.
— Да, — согласился Тийч, и глаза его остекленели. Такой глубокий транс был доступен только Держателям. И пребывая в этом трансе, только они умели предохранить свою индивидуальность от полного слияния с Кораблём.
Йата мысленно заглянул в сферу наблюдений, принял информацию от Стоявших, затем повернулся к Айве:
— Мы за орбитой четвёртой планеты… как её здесь называют?.. Марс?.. Она уходит от нас, но я не стану гнаться за ней и не пошлю туда модули. Там маленькие колонии землян, и в астероидном поясе их не больше. Всем этим мы овладеем, достигнув Земли. Очень населённый мир… Сколько их, по твоей оценке?
— От семи до восьми миллиардов, — сказал Посредник. — Много больше, чем фаата и тхо на Новых Мирах. Плодовитая раса и в отличие от нас всегда готовая к размножению. Ценный материал.
— Ты уже знаешь достаточно, чтобы вступить в переговоры?
— Знаю их основной язык, знаю, как защититься от их болезней, и знаю многое другое. Не все, но главное, Столп Порядка. Можешь снять экранирующее поле. Пусть они нас увидят.
— Я сделаю это через пару циклов. — Подумав об уничтоженном корабле сильмарри, Йата добавил: — Нужно торопиться, Говорящий. К тому моменту, когда вырастет очередное поколение, мы должны господствовать во всей Системе. А нас так немного… и наши кса не слишком плодовиты…
Айве расслабил губы, свесив их до подбородка. Это было знаком удовольствия.
— Имеются интересные возможности, Столп Порядка. Земляне похожи на нас, очень похожи, гораздо больше, чем аэры, трони или п’ата, — я говорю не только о внешнем сходстве, но и глубинном, генетическом. Разница есть, но мои помощники считают, что это преодолимо. Если мы выведем гибридную расу, то получим новых тхо, миллиарды тхо — слуг, воинов, работников. Это залог процветания Третьей Фазы и смерть её врагам.
Ощутив эмоциональный всплеск, Йата ответил ритуальными словами:
Поделиться книгой: