– Погоди-погоди, не горячись. Можно же найти какой-то выход, например, заниматься оральным сексом.

– Перестань! Это содомский грех! Если ты любишь женщину и основной фактор у тебя не начесывание твоей половой шишки, а максимальное обладание, слияние двух ипостасей, ты не будешь даже задумываться ни о чем таком.

– Теперь понятно, почему твоя партия не прошла тогда пятипроцентный барьер. И откуда ты такой взялся?

– Я простой деревенский парень, колхозник из деревни Воробьево, что на реке Спас-Суходрев. Это под Малоярославцем, в Калужской области. Знаешь, я, как и любой другой человек, – это набор ипостасей до тех пор, пока я через себя не перешагну. Но перешагнуть через себя – дарование духовно развитых людей. А до этого я – лишь плод воспитания, жизненного опыта, обстоятельств, в которых я нахожусь, истории государства… А я хочу служить чему-то высшему, иначе все бессмысленно. Я иду в вечность. И эта жизнь для меня – всего лишь хорошая возможность сделать моей исторической Родине приятно.

– А ты у Родины спросил, как именно ей приятно?

– Я знаю из истории, как ей приятно. Я знаю, когда у нее был Золотой век.

– Когда же?

– При Иване Грозном.

– Вот так вот! А ты знаешь, что творилось при этом гадком царе?

– Знаю. Все его злодеяния процентов на шестьдесят – вымысел желтой прессы.

– Неужели опричнину и новгородские казни придумал «Московский комсомолец»?

– Там очень сложная политическая ситуация была. Иван Грозный вышел из нее с минимумом человеческих жертв. А иначе бы пошел разлад по всей России и было бы значительно больше жертв. Основное в любви, в том числе к Родине, – терпение и жертвенность. Я не только хочу жить вечно и любить вечно. Иногда мне кажется, что я хочу даже вечно страдать, потому что это приятное дополнение.

– Только, блин, не переноси своих мазохистских комплексов на всю страну, пожалуйста.

…Тут нам принесли «еще раз чай, пожалуйста», и я научил Охлобыстина, как с помощью ложечки и нитки, на которой висит пакетик с заваркой, выжимать этот пакетик, чтобы с него не капало.

– А клево, кстати! – обрадовался монархист. – Спасибо.

– Пожалуйста. Меня однажды так научили, теперь я всех учу. Добро должно распространяться по свету.

– Точно. Есть одна дорога – дорога любви, остальное ступени.

– Эх, любишь ты красивые фразы, Петька! Только в суть не вникаешь. Это я тебе как Василий Иванович говорю. Привет передавай Пелевину, кстати… А суть в том, что представления о любви у всех разные. Вот недалеко отсюда, в арбатских переулках, есть закрытый клуб свингеров, то есть супружеских пар, которые предпочитают групповой секс с другими супружескими парами. Они в клубе знакомятся. Это вы тоже запретите гражданам, когда к власти придете?

– Безнравственность нельзя разрешать. Разрешать ее – то же самое, что пропагандировать. Ты посмотри, у нас же беспрерывная пропаганда порнографии по телевизору идет! Всего этого быть не должно. Свингеры сеют разврат. Они – источник греха. Я так считаю.

– Если ты так считаешь, ты можешь не участвовать в этом. Но ты не вправе ЗА НИХ считать!.. А порнушку мою любимую вы, наверное, тоже запретите?

– Порнушка нужна только извращенцам. Порнушка начинается там, где слабеет государство и гражданин понимает, что он не в состоянии удовлетворить свои потребности естественным путем, с помощью государства, и ему нужен обходной путь. Следом за порнушкой – петля намыленная.

– Та-ак. А в экономике что вы делать собираетесь, друзья мои монархисты?

– Вопрос с землей решим. Дадим землю людям в собственность. Если так сделать, четверть Москвы уедет в область – на земле хозяйствовать. Посмотри на дачников! Думаешь, чего они ковыряются? У них страсть к этому! У них от Господа дарование – возделывать землю, растить что-то.

– Вы хотите всю страну в дачников превратить?

– Это один из вариантов… Нет, не думай, я не какой-нибудь консерватор. Нельзя, конечно, все безгранично запрещать. Мы не будем запрещать, например, телевизоры. У дьявола две руки. Одна рука – все запрещать. Другая – все разрешать. Крайности опасны. Нельзя бегать с факелами, жечь и громить. У нас будут только разумные запреты. Вот, например, супружеская измена как таковая должна законодательно караться. Все должно быть в пределах разумной нравственности. А для этого не надо пускать к управлению страной психопатов и педиков. Более того, у меня глубочайшая уверенность, что на моем месте, занимаясь политикой, ты решал бы точно так же! Пойми, грех, как паутина, окутывает людей. Его надо выжигать. Паутина, кстати, хорошо горит.

– А куда ты денешь несогласных? Например, политических борцов, которые тайно будут практиковать прерванное половое сношение, чтобы не залететь?

– Есть страны, где это можно делать легально. Пусть уезжают жить туда. А у нас страна православная, глубоко нравственная…

– Спасибо за гуманизм. «А мог бы и бритвой полоснуть…»

– Нет, я же против крайностей. Любовь, любовь, всеобъемлющая любовь!

– Скажи, а вот я – добрый человек, Ваня?

– Ты очень добрый, да.

– И ты добрый, я тебя давно знаю. Так почему же один добрый человек должен запрещать другому доброму жить так, как он хочет?

– Доброта – великая сила, неуемная энергия. Надо выплескивать ее на других, иначе она сожжет тебя самого, как факел.

– Тогда я тоже на тебя плесну, мало не покажется.

– Моя позиция – люди добрые должны быть главными. Говорят, «доброта – не профессия». Я говорю: «Доброта – это чин». Добрый человек должен управлять миром. Я вел один рок-концерт, посвященный городу Москве… ну, я там деньги зарабатывал… и у меня был слоган: «Если у тебя есть друг – пойми его. Если у тебя есть брат – полюби его. Если у тебя есть враг – прости его. Потому что ты – сильный. Потому что ты уже победил». Если ты одинок, если у тебя нет семьи и Родины, если тебе нечего защищать, а тебя остановил хулиган – пусть он тебя убьет. Но если у тебя есть Родина, которую ты должен защищать, друзья, семья – убей его сам! Вот моя позиция.

– Ладно, спасибо тебе за такую добрую позицию. Давай на этом закончим и разойдемся расплескивать на окружающих свое добро. А то у меня уже столько, блин, скопилось. Не зашибить бы кого…

«Я ОТНОШУСЬ К ЛЮДЯМ, КАК К ЧЕРНЫМ ЯЩИКАМ…»

Портрет Глеба Павловского

– Может быть, мне еще штаны перед вами снять? – слегка стесняясь, спросил Глеб Павловский, руководитель Фонда эффективной политики.

…Через минуту я увидел два больших деревянных яйца. Одно было побольше, другое поменьше. Яйца принадлежали Павловскому. Они плохо пахли, зато изрядно блестели – оба этих обстоятельства были следствием частого перекатывания яиц руками.

– Я часто кручу яйца для успокоения нервов, – признался Глеб Олегович, взяв со столика одно из деревянных яиц и начав в качестве иллюстрации к сказанному интенсивно вертеть его в руках.

Я взял другое яйцо, поменьше, и понюхал. Яйцо не пахло сандалом, на что я рассчитывал, напротив, оно пахло потом множества когда-то тискавших его известных рук. Это был запах большой политики…

Начал я нашу беседу с того, что спросил, отчего это в комнате совещаний у Павловского висит портрет Путина. Почему он свою маму не повесил, например? На что Глеб Олегович с присущим ему здоровым цинизмом ответил:

– Что же я свою маму повешу для общего обозрения всех сотрудников?

– А Путина, типа, не жалко – пусть смотрят?..

– Путин – общественная фигура. Вынужден терпеть.

– Кто вынужден терпеть – портрет или вы? Портрет неживой, ему все равно. А вам-то терпеть тем более не приходится, ведь вы – редкий пропу́тинец.

Павловский задумчиво пожевал губами: «Редкий пропутинец?.. Хорошее выражение». Я понял, что старый писака оценил фразу и, возможно, отложил ее себе куда-нибудь на запасную полочку. В добром хозяйстве ничего не пропадает.

А то, что хозяйство доброе, заметно уже на дальних подступах. К Глебу Олеговичу просто так не попасть. На входе в его контору я положил свою сумку на резиновый транспортер, который утащил ее куда-то в рентгеновскую глубь, просветил и вывел подноготную на экран секьюрити. Сам я прошел через рамку металлоискателя, после чего мне была выдана магнитная карточка, которой я проводил по приемной щели возле всех дверей, через которые лежал путь. Все это было похоже на голливудские фильмы о секретных лабораториях Пентагона по производству всякой заразы и секретного оружия. Секретное оружие отечественной политики ждало меня на пятом этаже.

Стеклянный лифт унес меня к небу, и через его прозрачную стену, возносясь до вершин Глеба Павловского, я наблюдал красоту внутреннего дворика грандиозного дома на набережной, расположенного, правда, не на реке Москве, а на обводном канале. Но зато совсем неподалеку от ТОГО Дома на набережной. Вот как поворачивается история… Вот как теперь живут бывшие марксисты, бывшие диссиденты и каторжане. Ну и правильно! Борьба должна вознаграждаться сторицей. Иначе она обессмысливается. Есть много вечных борцов среди интеллигенции, которых не устраивает ни одна власть, просто потому, что она власть. Их позиция неконструктивна, я полагаю.

Но есть граждане конструктивные – они ездят в стеклянных лифтах и руководят фондами. При этом, что похвально, не потеряли скромности, некоторой застенчивости и твердых принципов. Когда, увидев на шее Павловского не то цепочку (что не удивительно для небедного человека), не то кожаную ленточку (что не удивительно для бывшего хиппи), я спросил, что же на ней висит, Глеб Олегович неожиданно засмущался, объяснив, что это дело интимное:

– Может быть, мне еще штаны перед вами снять? Проверять, так проверять.

Я постеснялся положительно ответить на этот вопрос. Теперь жалею…

По молодости Павловский сильно бунтовал против строя, увлекался марксизмом. При этом Маркса он почти не читал, сознательно оставляя его «на тюрьму». Там-де будет много времени, вот и почитаю. Однако, почитав Маркса в тюрьме, Глеб сделался державником и начал из ссылки заваливать компетентные органы предложениями по спасению империи от развала. Империя не прислушалась. И, как выяснилось впоследствии, зря. Где теперь империя? И где Павловский? Кто из них ездит на красивом лифте и источает благополучие всеми фибрами? То-то и оно. А ведь по-хорошему предупреждал…

– Глеб Олегович, как человек, умудренный опытом, какие книжки вы бы посоветовали молодым оставить «на тюрьму»?

Павловский добродушно смеется:

– Надеюсь, им это не потребуется. Хотя… В России всегда надо быть ко всему готовым. Знаете, давным-давно, когда я еще хипповал, носил длинные патлы и много бродил по стране, я беседовал с одним буддистом, который потом умер в тюрьме. Как человек верящий в перерождения, он говорил, что для буддиста один раз очень важно родиться в России. Но это полезно только для буддиста!

– Жалко, что я не буддист. Такой случай выпал – и псу под хвост.

…Как человек, когда-то подпавший под влияние буддизма, Глеб Олегович к жизни и деньгам относится философски:

– Я думаю, общее количество свободы в обществе не меняется. Она просто перераспределяется. Как говорил Остап Бендер, если по стране ходят денежные знаки, значит, должны быть люди, у которых их много. Так и со свободой. Даже в Советском Союзе свобода была. Но для избранных. Кто-то в ней просто купался. А остальные…

Насчет же денег Павловский полагает, что…

– К ним нельзя относиться серьезно. А в особенности их хранить.

– Что же вы с деньгами делаете?

– Теряю, – беспечно ответил Глеб Олегович. Однако теряет он деньги не в магазинах, как я было по наивности предположил. – Лучший способ потерять деньги – завести большую организацию. Каждый день теперь я должен думать, что́ я заплачу людям завтра. Сейчас у меня уже под двести человек работает. И число работников все время растет. Это кошмар! Я очень люблю убивать юридические лица, в жизни их много умертвил, но они потом возрождаются опять! Я не понимаю строителей деловых империй, потому что, мне кажется, это очень скучно – растить империю, которая потом расширяется уже неконтролируемо. Ведь человек может проконтролировать сам только шесть-семь человек. А когда их двести и больше… Ты уже контролируешь только секретарей и референтов.

– В одной из газет был опубликован кадр, где вы дулю Евтушенко показываете. За что?

– Да я пришел на эту вечеринку с дочерью, а Евтушенко пристал ко мне. Начал передо мной своей холеной рукой в золотых перстнях водить и так напыщенно говорить: «Я в сорок первом году еще ребенком, на лесоповале…» Меня это ужасно раздражало. Моя дочь, которая стояла рядом, с большим интересом смотрела на это все, как на театр, а потом спросила: «Дядя, извините, а как вас зовут?». А он отвечает так серьезно: «Я великий русский поэт Евгений Александрович Евтушенко…» Думаю, мы для молодых людей кажемся каким-то парком юрского периода.

…Вместе с четким пониманием своего с Евтушенкой места в сегодняшней России, Глеб Олегович имеет ясные представления и о внутренней сущности других своих современников. Во всяком случае, на вопрос о том, за что его так ненавидит интеллигенция либерал-явлинского толка, политтехнолог ответил четко и быстро:

– Очень просто – за успешную политическую деятельность. Я ставлю задачу и добиваюсь ее осуществления. Собственно, я работаю за политика и вместо политика. Наши политики пока не умеют заниматься политикой.

– Сервис по высшему классу! Клиенту остается только денег заплатить за то, что ему сделали красиво, успешно проведя через выборную компанию.

– Политик? Деньги? Не дождетесь! Политики у нас не имеют денег. Политика у нас – как шоу-бизнес. И структура доходов там такая же. Политики зарабатывают деньги, давая представления, называемые избирательными компаниями. А оплачивают все их «продюсеры». Потом, когда в России появятся настоящие политики, я стану ненужным.

– Чем же вы будете заниматься?

– Книжки читать. Меня согнали с дивана, на котором я провел прекрасную юность, читая книжки.

После этой фразы наш разговор с денег плавно перешел на ценности.

– До 1995 года я не занимался политикой. Я был интеллигентом. То есть смотрел со стороны и критиковал. Но как только я решил что-то изменить, я немедленно перестал быть интеллигентом. Просто потому, что, по российским понятиям, политика – гадость. И, соответственно, ею занимаются гадкие люди. И в каком-то смысле это индульгенция: раз уж вы решили заняться политикой, переступили черту, значит, дальше можете разрешить себе все, что угодно. Так считается. Однако я никогда не придерживался такой точки зрения. Я полагал, что если уж у тебя есть ценности, то ты можешь выражать их на любом поприще.

– А какие у вас ценности?

– Я банальный христианин.

– Типа, в бога верите?

– Ну, трудно не верить в того, кто тобой постоянно занимается и не дает тебе об этом забыть.

– Не знаю, мной отчего-то никто не занимается. Самому приходится крутиться.

– Вы просто невнимательны. Или у вас нет времени заняться собой. Отношения между человеком и богом выражаются в советах и действиях с его стороны.

– И когда же вы впервые услышали эти голоса внутри головы?

– Мне бог дал здоровенного пинка, когда я был молодым человеком и валялся на диване. Он сказал: «Чего ты валяешься, скотина? Так и будешь бесплодно мечтать? Иди и делай то, во что веришь!» Таков был общий смысл его консалтинга.

– А потом приступы не повторялись?

– Ну, потом это в разных формах повторялось. Ведь я и дальше нередко вел себя, как скотина. Например, когда я, будучи арестованным, признал себя виновным, чтобы скостить срок. Я ведь как бы отрекся от своих ценностей. Это грех.

– Да, я слышал, по кодексу диссидентской чести это западло считается – признавать вину. И что вам бог за это причинил?

– Вот этого я не расскажу, – зажался Глеб Олегович. – Но поверьте, я получил от него по полной программе. Зато советская власть мне смягчила наказание и заменила лагерь ссылкой. Сейчас бы я не признал себя виновным ни в коем случае.

– Почему, если на этом можно здорово выиграть в сроке? Рассматривайте это как военную хитрость.

– Не-ет. Нельзя брать на себя функции творца, самому управлять своей судьбой. Когда перед тобой открывается дверь, ты должен в нее войти. Нельзя уворачиваться. Тюрьма – это была нормальная судьба для человека моего круга тогда, и я должен был через нее пройти.

– А может, это господь надоумил увернуться?

– Нет. Человек всегда точно знает, что такое хорошо и что такое плохо, и как хорошие мальчики отделяются от плохих.

– А сейчас вы хороший мальчик? Или плохой?

После секундной паузы Глеб Олегович неопределенно улыбнулся:

– Ноу комментс…

…Поработавший с политиками и немало изучивший их породу, Павловский может дать всему зверинцу весьма точные характеристики. Например, Явлинский – «это политический зверь, которого выгнали из его ниши. Весельчак и душа небольших застолий в отделах НИИ».

– Знаете, – напоминает мне Павловский то, что мне, четыре года отработавшему в науке, напоминать не нужно, – в научных институтах была такая хорошая, веселая атмосфера, люди часто собирались на капустники.

– Как правило, в «ящиках» это особенно характерно проявлялось.

– Да-да. В сытых таких местах, где трудно проверить, делаешь ты что-то или нет, и платили чуть побольше… Так вот, я очень хорошо отношусь к Григорию, как к человеку, но он – душа ниишных сабантуйчиков. Это его роль. А в политике он занимал не свое место. Большинство людей в этой стране занимается не своим делом. Не Григорию Алексеевичу нужно было делать либеральную партию, но так уж вышло. В русской политике, поскольку она виртуальна, огромную роль играет вовремя выкрикнутое слово «я». Так и с Григорием Алексеевичем вышло. В 1993 году считалось, что Ельцину нет альтернативы. Неизвестно почему, но все это повторяли. И тут выскочил Явлинский и сказал: «Я альтернатива!» Так возник известный российский политик Явлинский.

В свое время в диссидентских кругах мы обсуждали, что будет, когда система рухнет и наступит свобода. И мой друг Виктор Томачинский (он погиб в лагере) говорил: «Я в случае свободных выборов буду голосовать за ту партию, которую поддержит КГБ». – «Почему?!» – «А ты сам подумай, что будет со страной, если к власти придут все эти ребята, которые сейчас сидят по редакциям, в журнале „Мурзилка“… Я думаю, Томачинский был прав. Нынешнее поколение политиков – это пробка, которая закупорила поры политической жизни. Если эту пробку выбить, появятся политики новой формации. Из бизнеса, из региональной политики.

– Из бизнеса и регионов. Абрамович не из их числа?

– Меня, честно говоря, удивил его шаг с Чукоткой. И как всякий интересный шаг он может толковаться и толкуется по-разному… Но признаюсь – я этого не ожидал. Совершенно не ожидал! И поэтому слежу за Абрамовичем с большим интересом. Неординарно поступил.