Предисловие

— «Швед­ские спич­ки»? Что за кни­га? — спро­сит се­бя чи­та­тель, взяв в ру­ки этот ро­ман из­вест­но­го со­вре­мен­но­го по­эта, чле­на Гон­ку­ров­ской ака­де­мии Ро­бе­ра Са­ба­тье.

На­зва­ние ро­ма­на за­ста­вит, быть мо­жет, кое-ко­го вспом­нить об Ан­то­не Пав­ло­ви­че Че­хо­ве. «Швед­ская спич­ка. Уго­лов­ный рас­сказ» — так бы­ла оза­глав­ле­на на­смеш­ли­вая, да­же ве­се­лая но­вел­ла мо­ло­до­го Че­хо­ва, па­ро­ди­ро­вав­ше­го мод­ные в вось­ми­де­ся­тых го­дах про­шло­го сто­ле­тия (как, впро­чем, и сей­час) де­тек­тив­ные ро­ма­ны.

Но, кро­ме слу­чай­но­го сов­па­де­ния на­зва­ния про­из­ве­де­ний Че­хо­ва и Са­ба­тье, ме­ж­ду ни­ми нет ни­че­го об­ще­го. Ро­ман фран­цуз­ско­го пи­са­те­ля — это не­то­ро­п­ли­вое ли­ри­че­ское по­ве­ст­во­ва­ние о не­лег­кой судь­бе де­ся­ти­лет­не­го маль­чи­ка с Мон­мар­тра Оли­вье Ша­то­не­фа, ко­то­рый не­ожи­дан­но, по­сле ско­ро­по­стиж­ной смер­ти ма­те­ри, хо­зяй­ки кро­шеч­ной га­лан­те­рей­ной ла­воч­ки, ос­тал­ся круг­лым си­ро­той в ог­ром­ном, зна­ко­мом и вме­сте с тем чу­жом Па­ри­же тре­вож­ной по­ры ме­ж­ду дву­мя ми­ро­вы­ми вой­на­ми.

А швед­ские спич­ки? У Оли­вье все­гда в кар­ма­не два спи­чеч­ных ко­роб­ка — в од­ном из них гре­мят не­сколь­ко сан­ти­мов, ко­то­рые вре­мя от вре­ме­ни да­ет ему сер­до­боль­ная ку­зи­на Эло­ди на ка­кое-ни­будь ла­ком­ст­во, а в дру­гом — спич­ки. Оли­вье лю­бит за­жи­гать их, ко­гда за­би­ва­ет­ся в свое убе­жи­ще — тем­ную ко­ну­ру под ле­ст­ни­цей Бек­ке­рель, — с тос­кой раз­ду­мы­вая о сва­лив­шем­ся на не­го го­ре. Маль­чик смот­рит на ого­нек, ко­то­рый вспы­хи­ва­ет и гас­нет, но рас­сеи­ва­ет су­мрак и по­мо­га­ет ему ко­ро­тать горь­кие ми­ну­ты оди­но­че­ст­ва. Впро­чем, как и вся­кий ре­бе­нок, Оли­вье ста­ра­ет­ся ото­гнать тя­го­ст­ные ду­мы, он бро­дит по ули­цам и пе­ре­ул­кам Мон­мар­тра, встре­ча­ет быв­ших школь­ных друж­ков, иг­ра­ет с ни­ми на пус­ты­рях, си­дит у от­зыв­чи­вых оби­та­те­лей сво­его квар­та­ла, жад­но ло­вит че­ло­ве­че­скую лас­ку, вни­ма­ние…

Ко­гда чи­та­ешь на­ча­ло ро­ма­на, на­чи­на­ет ка­зать­ся, что воз­вра­ща­ешь­ся в при­выч­ный, за­пом­нив­ший­ся с дет­ских лет мир клас­си­че­ских ро­ма­нов. На па­мять при­хо­дят пе­чаль­ные ис­то­рии Оли­ве­ра Тви­ста, или Дэ­ви­да Коп­пер­фил­да, или, об­ра­ща­ясь к бо­лее близ­ко­му по вре­ме­ни, — об­раз ма­лень­ко­го Да­ни­эля из кни­ги «Ма­лыш» Аль­фон­са До­де.

Но по­сте­пен­но при­выч­ные об­ра­зы про­шло­го от­сту­па­ют, ухо­дят в тень. Нет, кни­га Са­ба­тье не по­хо­жа на клас­си­че­ские про­из­ве­де­ния XIX ве­ка о труд­ном дет­ст­ве. Са­мый строй ав­тор­ской ре­чи, об­ра­зы, ме­та­фо­ры с не­оп­ро­вер­жи­мо­стью до­ка­зы­ва­ют, что это не ре­кон­ст­рук­ция дик­кен­сов­ских ро­ма­нов о не­сча­ст­ли­вых маль­чи­ках и не воз­ро­ж­де­ние тра­ди­ций ран­не­го До­де; это прин­ци­пи­аль­но иное, но­вое.

Об этом го­во­рит лю­бая фра­за нау­гад: «Оли­вье жил в те­п­лом воз­ду­хе га­лан­те­рей­ной ла­воч­ки, как удач­ное сло­во в по­эме». В XIX ве­ке так не пи­са­ли. По все­му сти­лю ав­тор­ско­го пись­ма яв­ст­вен­но чув­ст­ву­ет­ся: пи­сал наш со­вре­мен­ник, это ро­ман по­след­ней тре­ти на­ше­го сто­ле­тия — оши­бить­ся труд­но.

Хо­чет­ся ска­зать, что в пе­ст­ром мно­го­цвет­ном по­то­ке со­вре­мен­ной фран­цуз­ской ли­те­ра­ту­ры, с ее по­рой ис­кус­ст­вен­но ус­лож­нен­ной фор­мой «но­во­го ро­ма­на», или «ан­ти­ро­ма­на», или пре­уве­ли­чен­ным вни­ма­ни­ем к эро­ти­че­ским кол­ли­зи­ям, кни­га Ро­бе­ра Са­ба­тье «Швед­ские спич­ки» вы­де­ля­ет­ся сво­ей ли­рич­но­стью, не­по­сред­ст­вен­но­стью, про­сто­той, реа­лиз­мом в луч­шем по­ни­ма­нии это­го сло­ва.

Вме­сте со свои­ми друзь­я­ми и еди­но­мыш­лен­ни­ка­ми, кол­ле­га­ми по Гон­ку­ров­ской ака­де­мии — Эр­ве Ба­зе­ном, Ар­ма­ном Ла­ну, Бер­на­ром Кла­ве­лем, — Ро­бер Са­ба­тье упор­но и на­стой­чи­во идет про­тив мод­ных в на­ше вре­мя мо­дер­ни­ст­ских те­че­ний, про­тив иг­ры в сло­ва; сло­во — вы­со­кая, свя­тая цен­ность; ро­ма­ны — кар­ти­ны ре­аль­ной жиз­ни, не­ред­ко от­ра­же­ние пе­ре­жи­то­го.

Са­ба­тье не скры­ва­ет, что мно­гое в «Швед­ских спич­ках» ав­то­био­гра­фич­но. Вот что он пи­сал в га­зе­те «Франс-су­ар» 8 ав­гу­ста 1974 го­да:

«Са­мая за­ме­ча­тель­ная ис­то­рия, ка­кая ко­гда-ли­бо при­клю­ча­лась со мной, про­изош­ла в Нью-Йор­ке ле­том 1968 го­да. Я про­гу­ли­вал­ся в бед­ном квар­та­ле, ко­то­рый на­зы­ва­ет­ся «Литтл Ита­ли» — «Ма­лень­кая Ита­лия». Бы­ло ужас­но жар­ко. На тро­туа­ре де­ти от­кры­ли по­жар­ный кран и бул­ты­ха­лись в во­де, на их ли­цах сия­ло сча­стье. Я по­гля­дел на них, и вдруг из глу­би­ны па­мя­ти всплы­ло вос­по­ми­на­ние: 1933 год, моя мать толь­ко что умер­ла, от­ца уже дав­но нет в жи­вых. И вот так же, как эти де­ти из «Литтл Ита­ли», я ба­рах­та­юсь в во­де под по­жар­ным кра­ном на мо­ей род­ной улоч­ке Ла­ба, там, на на­шем Мон­мар­тре.

Ожив­шие в па­мя­ти кар­ти­ны да­ле­ко­го про­шло­го не­от­вяз­но пре­сле­до­ва­ли ме­ня. На сле­дую­щий день я сно­ва вер­нул­ся в этот нью-йорк­ский рай­он, и хо­тя он, в сущ­но­сти, вы­гля­дел поч­ти со­вре­мен­но, я на ка­ж­дом ша­гу встре­чал кар­ти­ны мое­го дет­ст­ва три­дца­тых го­дов. Мож­но бы­ло по­ду­мать, что мне все это снит­ся.

В тот же ве­чер в но­ме­ре гос­ти­ни­цы я на­чал пи­сать о сво­ем дет­ст­ве на Мон­мар­тре и на­звал свой ро­ман «Швед­ские спич­ки».

И вот пе­ред на­ми вос­кре­шен­ный пи­са­те­лем Па­риж пер­вой по­ло­ви­ны три­дца­тых го­дов, по­след­не­го де­ся­ти­ле­тия пе­ред на­ча­лом вто­рой ми­ро­вой вой­ны. Еще ни­кто не ве­рит в бли­зость этой вой­ны; на го­ри­зон­те обо­зна­ча­ют­ся лишь пер­вые ее ту­чи, и они по­ка не вну­ша­ют тре­во­ги. Дру­гие за­бо­ты — жес­то­кий эко­но­ми­че­ский кри­зис. День ото дня все ту­же за­тя­ги­ва­ет пет­лю без­ра­бо­ти­ца, без­де­не­жье, гас­нут на­де­ж­ды вы­рвать­ся из тря­си­ны ни­ще­ты — вот что за­став­ля­ет вол­но­вать­ся ра­бо­чих, кон­сь­ер­жек, мел­ких ла­воч­ни­ков, оби­та­те­лей квар­та­лов Мон­мар­тра.

По не­ко­то­рым при­ме­там вре­ме­ни мож­но с боль­шой до­лей дос­то­вер­но­сти оп­ре­де­лить хро­но­ло­ги­че­ские ру­бе­жи опи­сы­вае­мых со­бы­тий: на­ча­ло три­дца­тых го­дов. Эко­но­ми­че­ский кри­зис, по­ра­зив­ший стра­ну и весь ка­пи­та­ли­сти­че­ский мир, еще ка­жет­ся не­пре­одо­ли­мым, хо­тя низ­шая точ­ка па­де­ния уже дос­тиг­ну­та. Все не­до­воль­ны, но об­ще­ст­вен­ная не­удов­ле­тво­рен­ность еще не от­кри­стал­ли­зо­ва­лась, не от­ли­лась в чет­кие фор­мы. В со­сед­ней Гер­ма­нии на тря­си­не кри­зи­са бы­ст­ро вы­рас­та­ет ядо­ви­тая по­росль гит­ле­риз­ма. Во Фран­ции все в бро­же­нии; но ни пред­по­сыл­ки, ни идеи На­род­но­го фрон­та еще не со­зре­ли — это бу­дет поз­же.

Впро­чем, Ро­бер Са­ба­тье от­нюдь не стре­мит­ся к то­му, что­бы вос­соз­дать во всей пол­но­те со­ци­аль­ное по­лот­но то­го вре­ме­ни. Оно обо­зна­че­но су­гу­бо эс­киз­но и ос­та­ет­ся ско­рее на­бро­сан­ным круп­ны­ми маз­ка­ми ис­то­ри­че­ским фо­ном, от­те­няю­щим со­бы­тия, ог­ра­ни­чен­ные точ­но ло­ка­ли­зо­ван­ной ча­стью Па­ри­жа, вер­нее квар­та­ла­ми Мон­мар­тра, и да­же не все­го Мон­мар­тра, а тре­мя-че­тырь­мя его ули­ца­ми.

Ес­ли не счи­тать смер­ти Вир­жи­ни — ма­те­ри ма­лень­ко­го Оли­вье, — с че­го, соб­ст­вен­но, и на­чи­на­ет­ся ро­ман Ро­бе­ра Са­ба­тье, то на про­тя­же­нии всех по­сле­дую­щих глав поч­ти не про­ис­хо­дит за­мет­ных со­бы­тий. Сю­жет­ная ли­ния ров­на и, ес­ли угод­но, од­но­об­раз­на.

День тя­нет­ся за днем, с мел­ки­ми буд­нич­ны­ми за­бо­та­ми, со свои­ми ра­до­стя­ми и огор­че­ния­ми. Ули­ца Ла­ба, ули­ца Баш­ле, ули­ца Ра­мей, ле­ст­ни­ца Бек­ке­рель… Этот замк­ну­тый, как бы от­гра­ни­чен­ный от ки­пя­щей жиз­ни ос­таль­но­го Па­ри­жа мик­ро­мир од­но­го из квар­та­лов Мон­мар­тра жи­вет обо­соб­лен­ной жиз­нью. Здесь все зна­ют друг дру­га, как в ма­лень­кой пат­ри­ар­халь­ной де­рев­не ка­кой-ни­будь глу­хой про­вин­ции. Ста­рый, гру­бо­ва­тый, все по­ни­маю­щий Бу­гра, мас­тер на все ру­ки, жи­ву­щий слу­чай­ны­ми за­ра­бот­ка­ми; все­гда го­лод­ный ка­ле­ка Да­ни­эль, по про­зви­щу Па­ук, мол­ча на­блю­даю­щий жизнь ули­цы и ве­че­ра­ми чи­таю­щий на сво­ей ман­сар­де Шо­пен­гау­эра; Прин­цес­са Ма­до — оча­ро­ва­тель­ная ма­не­кен­щи­ца, ра­бо­тав­шая ра­нее в ка­че­ст­ве «так­си-герл», но су­мев­шая со­хра­нить в этой труд­ной жиз­ни доб­рое серд­це и пол­ную не­за­ви­си­мость; оди­но­кая при­врат­ни­ца Аль­бер­ти­на, ко­то­рая по­сто­ян­но за­бо­тит­ся о сво­ей внеш­но­сти, но кра­си­вей от это­го не ста­но­вит­ся; мас­тер ра­дио­ап­па­ра­ту­ры Люсь­ен Заи­ка и его ча­хо­точ­ная же­на; Кра­сав­чик Мак — то ли су­те­нер, то ли ма­ло удач­ли­вый ган­г­стер, за­вер­шаю­щий свои по­хо­ж­де­ния тю­рем­ной ре­шет­кой; ку­зен Оли­вье — Жан, ти­по­граф­ский ра­бо­чий вы­со­кой ква­ли­фи­ка­ции, и его пре­ле­ст­ная же­на Эло­ди, меч­таю­щие о сча­ст­ли­вой жиз­ни, но вы­ну­ж­ден­ные с ка­ж­дым днем все стро­же со­блю­дать са­мую же­ст­кую эко­но­мию: ведь Жан все ча­ще — то на не­де­лю, а то и на две — ока­зы­ва­ет­ся без­ра­бот­ным…

Та­ко­вы оби­та­те­ли ули­цы Ла­ба — про­стые лю­ди, с тру­дом сво­дя­щие кон­цы с кон­ца­ми, но умею­щие быть оп­ти­ми­ста­ми и чис­то­сер­деч­но ра­до­вать­ся сол­неч­но­му лет­не­му дню. Мо­жет, кто-то из них и гру­бо­ват на язык, и скло­нен по­из­де­вать­ся над со­се­дом, а все же это слав­ные, сер­деч­ные лю­ди…

За стар­шим по­ко­ле­ни­ем сле­ду­ет млад­шее: па­риж­ские га­ме­ны, свер­ст­ни­ки Оли­вье, его то­ва­ри­щи по шко­ле и ули­це. Са­мо со­бой ра­зу­ме­ет­ся, от­нюдь не «пай-маль­чи­ки», поч­ти все со­рван­цы, дра­чу­ны, фан­та­зе­ры, не­мно­го вру­ны; стар­шие на­зы­ва­ют их озор­ни­ка­ми, ша­ло­пая­ми. Это де­ти Мон­мар­тра — в род­ных квар­та­лах они зна­ют ка­ж­дый подъ­езд, ка­ж­дую под­во­рот­ню; маль­чиш­ки с улиц Ла­ба и Баш­ле вою­ют с со­рван­ца­ми со­сед­них улиц — все это в нра­вах ста­ро­го Мон­мар­тра.

В ро­ма­не Са­ба­тье как бы со­уча­ст­ву­ют на­ря­ду с жи­вы­ми ге­роя­ми мно­же­ст­во при­мет вре­ме­ни, чер­то­чек бы­та: вы­пи­сан­ные тща­тель­но, лю­бов­но, с де­та­ля­ми, вит­ри­ны ла­во­чек и про­до­воль­ст­вен­ных ма­га­зи­нов, вы­вес­ки, рек­ла­мы, мас­тер­ские, би­ст­ро, оте­ли, га­зо­вые фо­на­ри, да­же сту­лья, по­став­лен­ные в жар­кий день пе­ред подъ­ез­да­ми до­мов, ко­гда кон­сь­ерж­ки вы­хо­дят от­дох­нуть и по­су­да­чить.

Эти ак­сес­суа­ры улич­но­го бы­та — не­мые сви­де­те­ли го­ре­ст­ных пе­ре­жи­ва­ний, раз­ду­мий, ред­ких ра­до­стей ма­лень­ко­го Оли­вье. Они как бы впле­та­ют­ся в ткань по­ве­ст­во­ва­ния. Маль­чик при­вык к ним с пер­вых дней дет­ст­ва, и ок­ру­жаю­щий мир ка­зал­ся бы ему дру­гим без этих га­зо­вых фо­на­рей, без сомк­нув­ших­ся на ночь де­ре­вян­ных ста­вень над жел­ты­ми че­ты­рех­уголь­ни­ка­ми окон, без вит­рин, при­вле­кав­ших его ре­бя­чье во­об­ра­же­ние.

С са­мо­го на­ча­ла ро­ма­на, ко­гда Са­ба­тье го­во­рит об «ощу­ще­нии по­сто­ян­ной, бес­по­щад­ной, оше­лом­ляю­щей бе­лиз­ны, ко­то­рой от­ли­ча­лось солн­це» его ули­цы, чи­та­тель уга­ды­ва­ет ав­тор­скую та­лант­ли­вость. Его по­ко­ря­ет тон­кость пси­хо­ло­ги­че­ско­го ри­сун­ка дет­ских пе­ре­жи­ва­ний, дос­то­вер­ность де­та­лей, ко­ло­рит вре­ме­ни. Грусть не­ве­се­ло­го по­ве­ст­во­ва­ния смяг­ча­ют ост­рые, кра­соч­ные эпи­зо­ды, юмор, лег­кая ус­меш­ка.

Фран­цуз­ская кри­ти­ка встре­ти­ла ро­ман Ро­бе­ра Са­ба­тье с ред­ким в на­ше вре­мя еди­но­душ­ным одоб­ре­ни­ем. Пер­вая часть три­ло­гии «Швед­ские спич­ки» бы­ла опуб­ли­ко­ва­на в 1969 го­ду и сра­зу же по­лу­чи­ла вы­со­кую оцен­ку пи­са­те­лей и ши­ро­ко­го кру­га чи­та­те­лей. «Фи­га­ро ли­те­рер», «Ну­вель об­сер­ва­тёр», «Юма­ни­те», «Франс-су­ар» и мно­гие дру­гие га­зе­ты и жур­на­лы по­ло­жи­тель­но ото­зва­лись об этой кни­ге. В 1970 го­ду Ро­бе­ру Са­ба­тье бы­ла при­су­ж­де­на пре­мия Зо­ло­тое пе­ро га­зе­ты «Фи­га­ро ли­те­рер».

Па­ри­жан, так лю­бя­щих свою сто­ли­цу, ро­ман Са­ба­тье ув­лек на­столь­ко, что один из из­вест­ных фран­цуз­ских кри­ти­ков Ро­бер Кан­тер вы­ска­зал­ся так: «У ме­ня воз­ник­ла не­об­хо­ди­мость по­бы­вать в тех мес­тах, ко­то­рые опи­сы­ва­ет ав­тор, со­всем на дру­гом кон­це го­ро­да, на этой ули­це Ла­ба; ока­зы­ва­ет­ся, пред­при­ятие Дар­да­ра все еще там и би­ст­ро «Транс­ат­лан­тик» то­же… я взо­брал­ся по ле­ст­ни­це Бек­ке­рель до то­го мес­та, от­ку­да так хо­ро­шо ви­ден со­бор Сак­ре-Кёр; а по­том вер­нул­ся до­мой до­чи­ты­вать ро­ман, и все, что я ви­дел соб­ст­вен­ны­ми гла­за­ми, ста­ло в кни­ге еще бо­лее те­п­лым и свет­лым… Это от­мен­ная кни­га, — про­дол­жа­ет кри­тик, — в ней нет без­вку­си­цы, она стро­гая, но не су­ро­вая, кни­га, пол­ная жиз­не­лю­бия, и, чи­тая ее, труд­но са­мо­му не про­ник­нуть­ся этим чув­ст­вом…»

С тех пор уже вы­шли по­сле­дую­щие час­ти этой три­ло­гии — «Мят­ный ле­де­нец» и «Ди­кие ореш­ки», — ко­то­рые столь же вы­со­ко оце­ни­ли и по­лю­би­ли фран­цуз­ские чи­та­те­ли.

А. Ман­фред

Ос­ле­пи­тель­ной бы­ла моя ули­ца.

Про­шли го­ды. Я кое-че­му нау­чил­ся, мно­го пу­те­ше­ст­во­вал, уз­нал края иные, за­пом­нил блеск дру­гих не­бес, мо­рей и солн­ца, по­ро­ж­дав­ших не­срав­нен­ные от­тен­ки све­та, столь не­об­хо­ди­мо­го че­ло­ве­ку, как и рас­те­нию. Но ни­что, ни при­ро­да, ни кни­ги, не ос­та­ви­ло в мо­ей па­мя­ти ни­че­го рав­но­го это­му ощу­ще­нию по­сто­ян­ной, бес­по­щад­ной, оше­лом­ляю­щей бе­лиз­ны, ко­то­рой от­ли­ча­лось солн­це мо­ей ули­цы.

Блеск этот, без со­мне­ния, су­ще­ст­во­вал лишь в мо­ем во­об­ра­же­нии, его вол­шеб­но пре­об­ра­зи­ла па­мять, и я не со­всем уве­рен, был ли он та­ким на са­мом де­ле. Но тор­же­ст­во солн­ца сов­па­да­ло с тор­же­ст­вом жиз­ни.

В де­сять лет я впер­вые уз­нал, ка­ко­ва она жизнь: она зая­ви­ла о се­бе пер­вой ра­ной; кон­ча­лось рас­ти­тель­но-жи­вот­ное су­ще­ст­во­ва­ние, зве­рек об­ре­тал ра­зум; и так как я был ди­тя че­ло­ве­че­ское, а не про­сто бес­печ­ный ко­те­нок, сле­зы не сра­зу про­сы­ха­ли у ме­ня на ще­ках.

Да, моя ули­ца бы­ла ос­ле­пи­тель­ной, да­же со свои­ми се­ры­ми до­ма­ми, ко­то­рые солн­це ок­ра­ши­ва­ло в бе­лые, с мос­то­вы­ми, от­све­чи­ваю­щи­ми пер­ла­мут­ром, и зе­ле­ной трав­кой, упор­но про­би­вав­шей­ся в рас­ще­ли­ны меж кам­ня­ми, с ка­мен­ны­ми тум­ба­ми, ох­ра­няв­ши­ми уе­ди­не­ние этих мест. До то­го ос­ле­пи­тель­ной, что ка­ж­дое мгно­ве­ние ее жиз­ни от­пе­ча­та­лось в мо­ей па­мя­ти, буд­то на не­га­ти­ве. На­все­гда. Вот я ви­жу вновь это­го чис­то­го серд­цем, взвол­но­ван­но­го ре­бен­ка ли­цом к ли­цу с его пер­вой жиз­нен­ной тра­ге­ди­ей, ви­жу тре­пе­та­ние его век, слы­шу не­обыч­ное бие­ние серд­ца, как буд­то это был со­всем не я, а мой соб­ст­вен­ный сын, чей об­раз уже рас­тво­рил­ся в этом из­бы­точ­но яр­ком свер­ка­нии. Но мир то­го вре­ме­ни вы­гля­дел все-та­ки жиз­не­ра­до­ст­ным…

Глава первая

Ре­бе­нок кон­чи­ка­ми паль­цев про­вел по гу­бам, кос­нул­ся влаж­ной ще­ки, скольз­нул по ве­кам зе­ле­ных по­лу­за­кры­тых, слиш­ком боль­ших для его ма­лень­ко­го ли­ца глаз, от­бро­сил пряд­ку длин­ных зо­ло­ти­стых во­лос, но она сно­ва упа­ла на лоб. Дол­гим пре­ры­ви­стым вздо­хом он втя­нул в се­бя те­п­лый пыль­ный воз­дух.

Он си­дел на са­мой кром­ке тро­туа­ра, как раз по­сре­ди­не ме­ж­ду бо­розд­ка­ми, от­де­ляв­ши­ми эту ка­мен­ную пли­ту от со­сед­них, и руб­цы его чер­ных вель­ве­то­вых шта­ни­шек от­пе­ча­та­лись на те­ле. Маль­чик дол­го не вста­вал с мес­та, вни­ма­тель­но ог­ля­ды­вая все во­круг, как буд­то толь­ко что про­снул­ся в не­зна­ко­мом ему мес­те. Впер­вые зре­ли­ще ули­цы за­хва­ти­ло его; один эпи­зод сле­до­вал за дру­гим, де­ко­ра­ции сме­ня­лись: до сих пор ми­рок его был замк­нут объ­я­тия­ми ма­те­ри, улич­ные со­бы­тия ос­та­ва­лись где-то в сто­ро­не, он ни­ко­гда их осо­бен­но не за­ме­чал, но вот они об­ре­ли свое соб­ст­вен­ное су­ще­ст­во­ва­ние, а вме­сте с ни­ми и его те­ло, его оде­ж­да, он сам. Он жад­но ос­мот­рел все под­ряд: до­ма, лав­чон­ки, сте­ны, вы­вес­ки, улич­ные таб­лич­ки… и все это ма­ло-по­ма­лу ста­но­ви­лось для не­го чем-то осо­бен­ным, по­дав­ляю­ще пол­ным жиз­ни. И то­гда он за­ду­мал­ся об этом но­вом для не­го ми­ре и о сво­ем мес­те в нем. По­че­му он ока­зал­ся имен­но здесь, а не в дру­гом ка­ком-ли­бо мес­те? По­че­му его ок­ру­жа­ет все это? За что те или иные ра­до­сти и бе­ды да­ны ему, Оли­вье, сы­ну Пье­ра и Вир­жи­ни Ша­то­неф, скон­чав­ших­ся? По­че­му он от­ны­не так оди­нок?

Один. От всех от­де­лен­ный. Оди­но­кий, как про­хо­дя­щая ми­мо со­ба­ка. Обо­соб­лен­ный, как этот ко­рот­кий уча­сток ули­цы Ла­ба (от до­ма но­мер 72 до но­ме­ра 78, от но­ме­ра 69 до но­ме­ра 77), от­руб­лен­ный, как го­ло­ва от ту­ло­ви­ща, пе­ре­кре­ст­ка­ми, сле­дую­щи­ми один за дру­гим, ули­цей Лам­бер (отель дю Нор, отель де Ла­лье, ко­мис­са­ри­ат по­ли­ции), а еще ни­же — ули­ца­ми Ра­мей и Кюс­тин. Этот коп­чик ули­цы Ла­ба упи­ра­ет­ся в ули­цу Баш­ле с ее об­лез­лы­ми до­ма­ми, над ко­то­ры­ми на хол­мах Мон­мар­тра на­ви­са­ют вось­ми­этаж­ные зда­ния, и ка­жет­ся со­всем иной, от­ко­лов­шей­ся от дру­гих ули­цей.

Оли­вье мед­лен­но чи­тал, под­няв го­ло­ву, од­ну вы­вес­ку за дру­гой: «Пред­при­ятие Дар­да­ра», «Кро­вель­ное де­ло», «Пра­чеч­ная», «Ви­на Ахил­ла Хау­зе­ра». Он про­бе­жал гла­за­ми и дру­гие вы­вес­ки, но так бы­ст­ро, что они сли­лись в од­но не­скон­чае­мое, поч­ти бес­смыс­лен­ное сло­во: яйца­се­го­дня­шни­е­све­жи­е­из­о­вер­ни­хлеб­вен­ский­плис­си­ро­ван­ные­воротники… По­том он по­про­бо­вал чи­тать на­обо­рот, с кон­ца, а уж за­тем вы­де­лить ка­ж­дый слог и по­пы­тать­ся на­вес­ти по­ря­док в этом взбе­сив­шем­ся ал­фа­ви­те.

Ре­бе­нок, опер­шись на ко­ле­ни и раз­дви­нув ху­дые но­ги, на­кло­нил­ся, чтоб ос­мот­реть рус­ло ка­на­вы, где по ут­рам бы­ст­ро сбе­га­ли сточ­ные во­ды, чтоб ис­чез­нуть в лю­ках ка­на­ли­за­ци­он­ных труб. Меж тор­ца­ми мос­то­вой он на­шел цен­ную вещь: гор­ба­тый гвоздь, фор­ма ко­то­ро­го на­по­ми­на­ла си­лу­эт ко­раб­ли­ка. Оли­вье вы­тя­нул пра­вую но­гу и, от­кло­нив­шись на­зад и вле­во, ста­рал­ся за­су­нуть на­ход­ку в уже дос­та­точ­но на­би­тый кар­ман шта­нов. Вдруг ему вспом­ни­лась фра­за, ус­лы­шан­ная у стой­ки ка­фе «Ори­ен­таль»: «Ес­ли ты ча­сок по­гу­ля­ешь вдоль ка­на­вы, вни­ма­тель­но гля­дя в во­ду, то поч­ти все­гда об­на­ру­жишь в ней па­роч­ку мо­нет, чтоб за­пла­тить за гра­фин­чик крас­но­го вин­ца!» Гра­фин­чик крас­но­го, крас­ный гра­фин, гра­фин. Сло­ва эти мель­ка­ют в его го­ло­ве, а по­том уле­ту­чи­ва­ют­ся. Он со­всем не уме­ет со­сре­до­то­чен­но ду­мать.

Но вот Оли­вье встал, рас­пра­вил шта­ниш­ки. Он по­шел вверх вдоль за­ли­той солн­цем ули­цы, от­во­ра­чи­ва­ясь от га­лан­те­рей­ной ла­воч­ки — «Тор­гов­ля по­лу­оп­то­вая и в роз­ни­цу» — с де­ре­вян­ны­ми по­ли­ро­ван­ны­ми став­ня­ми, на ко­то­рые на­ло­же­ны лег­кие свин­цо­вые плом­бы. Ему сда­ви­ло грудь, вы­рва­лось что-то по­хо­жее на ры­да­ние и пе­ре­шло в ико­ту. Оли­вье ощу­тил, что вот-вот он за­пла­чет, но ему уда­лось сдер­жать сле­зы.

Он по­смот­рел на не­бо. Солн­це да­же сквозь ру­ба­шон­ку жгло ему пле­чи. Маль­чик опа­сал­ся, что оно ско­ро спря­чет­ся. Оли­вье бо­ял­ся тем­но­ты, ко­то­рая ка­за­лась ему страш­ней, чем те два ша­ло­пая с ули­цы Баш­ле, от­лу­пив­шие его не­дав­но. Ре­бе­нок и не пы­тал­ся дать им от­пор или хо­тя бы крик­нуть, как буд­то эти уда­ры ни­че­го для не­го не зна­чи­ли, слов­но он за­слу­жил их. То­гда один из на­па­дав­ших рас­сви­ре­пел и, ухо­дя, за­во­пил:

— За­гну­лась твоя ма­ма­ша. Так те­бе и на­до!

На ули­це дра­ка бы­ла де­лом обыч­ным, впол­не при­ня­тым. Ду­ду и Ло­пес жи­ли на ули­це Баш­ле, Оли­вье — на ули­це Ла­ба; ста­ло быть, он рас­пла­чи­вал­ся за ста­рое со­пер­ни­че­ст­во, но, ус­лы­шав брань, ото­ро­пе­ло по­гля­дел на них: «За­гну­лась твоя ма­ма­ша. Так те­бе и на­до…» Маль­чик пы­тал­ся по­нять, пред­ста­вить се­бе эту ка­ру спра­вед­ли­вой, этот удар судь­бы обос­но­ван­ным, но на­прас­но — мыс­ли его сме­ша­лись, и он за­пла­кал.

Оли­вье уг­рю­мо брел даль­ше, и вдруг в бель­э­та­же до­ма но­мер 73 с шу­мом от­кры­лось ок­но квар­ти­ры, где жи­ла пыш­но­те­лая ма­дам Хак. Она опер­лась о по­до­кон­ник тол­сты­ми ру­ка­ми и, кив­нув ему, крик­ну­ла:

— А ну, зай­ди-ка сю­да.

Оли­вье с лю­бо­пыт­ст­вом по­смот­рел на ее мощ­ные ру­ки и за­шел в подъ­езд, ко­рич­не­вые, об­лу­п­лен­ные сте­ны ко­то­ро­го на­по­ми­на­ли ис­тер­шую­ся гео­гра­фи­че­скую кар­ту. Жи­ли­ще кон­сь­ерж­ки ма­дам Хак пах­ло сти­ра­ным бель­ем и ла­ван­дой. За­кры­вая ок­но, жен­щи­на за­ме­ти­ла: «Опять бро­дяж­ни­чал…» Ре­бе­нок не от­ве­тил. Он усел­ся на со­ло­мен­ный стуль­чик и лас­ко­во по­гла­жи­вал длин­ные ви­ся­щие уши ры­жей со­ба­ки.

Ли­цо ма­дам Аль­бер­ти­ны по­хо­ди­ло на не­за­вер­шен­ную скульп­ту­ру: в гру­бой мас­се ед­ва про­сту­па­ли чер­ты ли­ца, ко­то­рым, оче­вид­но, над­ле­жа­ло быть тон­ки­ми. Как все туч­ные лю­ди, она уме­ла соз­да­вать се­бе ил­лю­зии пе­ред зер­ка­лом. Зер­ка­ло у нее бы­ло уз­кое, и в нем она ка­за­лась на ди­во ху­до­ща­вой и не раз по­дол­гу за­дер­жи­ва­лась пе­ред ним, раз­гля­ды­вая се­бя и при­ни­мая раз­лич­ные по­зы, вну­шав­шие ей не­ко­то­рое ус­по­кое­ние. Те­ми же со­об­ра­же­ния­ми бы­ла вы­зва­на и ее сме­хо­твор­ная при­чес­ка: бук­ли, как чер­ные струж­ки, бол­та­лись вдоль ее от­вис­лых щек. Губ­ная по­ма­да, щед­ро на­ло­жен­ная на верх­нюю гу­бу, еще бо­лее ок­руг­ля­ла ма­лю­сень­кий ро­тик, а два маз­ка ру­мян на ску­лах пре­кра­ща­ли ее в ка­кую-то одут­ло­ва­тую ма­рио­нет­ку.

Все трое — жен­щи­на, ре­бе­нок, со­ба­ка — си­де­ли мол­ча. Ог­ром­ный шкаф из Брес­са, с узор­ны­ми фи­лен­ка­ми, был за­пол­нен ак­ку­рат­но раз­ло­жен­ны­ми стоп­ка­ми бе­лья, про­пах­ше­го ду­ши­сты­ми тра­ва­ми, ле­жав­ши­ми в ма­лень­ких ме­шоч­ках. Жи­ли­ще кон­сь­ерж­ки Хак бы­ло не по­хо­же на квар­ти­ры ее кол­лег в этом квар­та­ле, оно бы­ло ку­да чи­ще, да­же ко­кет­ли­вей. Аль­бер­ти­на иной раз го­ва­ри­ва­ла, что у нее, кро­ме скром­но­го за­ра­бот­ка, име­ют­ся и дру­гие до­хо­ды: ее доч­ка вы­шла за­муж за бо­га­то­го че­ло­ве­ка, пу­те­ше­ст­ву­ет во­круг све­та и не­ред­ко по­сы­ла­ет ей де­неж­ные пе­ре­во­ды. Хо­тя Аль­бер­ти­на и дер­жа­ла все­гда на сто­ле рас­кры­тый аль­бом с на­кле­ен­ны­ми в нем яр­ки­ми мар­ка­ми, ни­кто ее рас­ска­зам не ве­рил: не пы­та­лась ли она та­ким спо­со­бом, как и ка­ж­дый в этом на­се­лен­ном про­сто­на­родь­ем квар­та­ле, со­хра­нить хоть кру­пи­цу меч­ты, хоть ка­п­лю зна­чи­тель­но­сти?

Жен­щи­на при­жа­ла к сво­ей пыш­ной гру­ди боль­шой че­ты­рех­фун­то­вый ка­ра­вай с зо­ло­ти­стой ко­роч­кой и от­ре­за­ла от не­го тол­стый ло­моть. Ко­роч­ка при­ят­но хру­ст­ну­ла. Без осо­бой при­вет­ли­во­сти Аль­бер­ти­на ос­ве­до­ми­лась у маль­чи­ка:

— С мар­ме­ла­дом хо­чешь или вы­пьешь чаш­ку шо­ко­ла­ду?

Оли­вье про­мол­чал, и кон­сь­ерж­ка, с не­до­уме­ни­ем по­жав пле­ча­ми, про­шеп­та­ла: «Ах, бо­же мой», — на­ма­за­ла хлеб мас­лом и по­сы­па­ла со­лью из ко­роб­ки фир­мы Це­ре­бос.

Маль­чик по­бла­го­да­рил и стал есть, ос­мот­ри­тель­но под­би­рая па­даю­щие крош­ки. Зо­ло­че­ный ма­ят­ник стен­ных ча­сов, ка­за­лось, поч­ти не дви­гал­ся с мес­та. Со­ба­ка вре­мя от вре­ме­ни ста­но­ви­лась на зад­ние ла­пы, пы­та­ясь схва­тить бу­тер­брод, и ре­бе­нок в рас­те­рян­но­сти по­ды­мал ку­сок хле­ба над го­ло­вой. То­гда пес с лен­цой сно­ва ло­жил­ся на пол и жа­лоб­но ску­лил. В ком­на­те ца­ри­ла тор­же­ст­вен­ная ти­ши­на, ко­то­рую на­ру­шал толь­ко скрип пар­ке­та или жуж­жа­ние му­хи, бью­щей­ся о стек­ло. Аль­бер­ти­на вя­за­ла нос­ки, че­ты­ре спи­цы об­ра­зо­вы­ва­ли квад­рат. Оли­вье смот­рел, как она это де­ла­ет, и раз­ду­мы­вал, ка­ким об­ра­зом нос­ки по­лу­ча­ют­ся круг­лы­ми. Он не спе­ша от­ку­сы­вал хлеб, дол­го пе­ре­же­вы­вал ка­ж­дый ку­со­чек, про­дле­вая про­цесс еды, ибо не знал, что ему даль­ше де­лать, о чем го­во­рить.

Ти­ши­на. Мол­ча­ние. И так все вре­мя. Ужо це­лую не­де­лю во­круг не­го все по­мал­ки­ва­ли, и маль­чи­ку ка­за­лось, что в этом мол­ча­нии та­ит­ся ка­кое-то осу­ж­де­ние. По­это­му он чув­ст­во­вал се­бя про­ви­нив­шим­ся, слов­но был в от­ве­те за смерть ма­те­ри. А он еще сам не мог по­ве­рить в ее смерть, не в си­лах пред­ста­вить се­бе не­умо­ли­мую прав­ду.

— Ты опять под­рал­ся, — ска­за­ла вдруг Аль­бер­ти­на.

Ре­бе­нок от­ве­тил: «Нет, это Ду­ду и Ло­пес, они…» И ко­гда она воз­ра­зи­ла: «Вот так от­вет», — Оли­вье уточ­нил, и го­лос его зву­чал как-то стран­но, буд­то ему пре­ти­ло объ­яс­нять столь оче­вид­ное об­стоя­тель­ст­во:

— Они так сде­ла­ли по­то­му, что ма­ма моя умер­ла.

Аль­бер­ти­на, ох­ва­чен­ная воз­му­ще­ни­ем, про­вор­ча­ла: «Все они ша­ло­паи, все!» — и до­ба­ви­ла, же­лая быть бес­при­стра­ст­ной: «Да и ты то­же хо­рош!.. Веч­но по ули­цам шля­ешь­ся!» Она вздох­ну­ла, за­тем не­ожи­дан­но от­кры­ла ящик ко­мо­да, бро­си­ла ту­да свое вя­за­нье и мо­ток шер­сти. За эту шерсть она еще не уп­ла­ти­ла. Ей ка­за­лось, что ре­бе­нок зна­ет об этом и что в его гла­зах она чи­та­ет уп­рек, по­то­му Аль­бер­ти­на со зло­стью ска­за­ла: «За мной не про­па­дет!» — и, ох­ва­чен­ная вне­зап­ным гне­вом, до­ба­ви­ла еще гром­че:

— А ну, жи­вей уби­рай­ся, брысь от­сю­да, до­ешь на ули­це, крош­ки всю­ду на­бро­сал, ло­дырь ты эда­кий!

По­че­му у нее вы­рва­лись эти сло­ва? От­да­ва­ла ли она се­бе в этом от­чет? Мо­жет быть, по­то­му, что зер­ка­ло от­ра­зи­ло гу­си­ные лап­ки мор­щин во­круг глаз? А мо­жет быть, по­то­му, что она не­ма­ло го­ря хлеб­ну­ла в жиз­ни? Кон­сь­ерж­ка смот­ре­ла вслед ухо­дя­ще­му Оли­вье и, не­мно­го ос­тыв, па­ли­ла се­бе рю­моч­ку «каль­ва­до­са», вы­пи­ла его с удо­воль­ст­ви­ем ла­ком­ки, по­том ре­ши­тель­но сжа­ла гу­бы.

*

Оли­вье вы­шел из подъ­ез­да, ус­та­вив­шись на нос­ки сво­их сан­да­лий. На гу­бах его ос­тал­ся со­ле­ный прив­кус. По­че­му Аль­бер­ти­на за­го­во­ри­ла о шер­сти? Он вро­де по­нял, но это ка­за­лось ему та­ким ме­лоч­ным. Толь­ко не­де­ля про­шла со дня ро­ко­во­го со­бы­тия. На ли­ст­ке еже­днев­но­го ка­лен­да­ря для за­пи­си на­ме­чен­ных дел стоя­ла боль­шая крас­ная циф­ра 30, за ней сле­до­ва­ло вы­ве­ден­ное чер­ным сло­во ап­рель, а на об­лож­ке кра­со­вал­ся год, обо­зна­чен­ный зо­ло­ты­ми циф­ра­ми. Его мать под ко­нец ка­ж­до­го ме­ся­ца обыч­но под­би­ва­ла рас­хо­ды и го­то­ви­ла сче­та для по­ку­па­те­лей га­лан­те­рей­ных то­ва­ров. Маль­чик взби­рал­ся на вы­со­кий та­бу­рет, сто­яв­ший у кас­сы, а мать, об­ло­ко­тив­шись о по­ли­ро­ван­ный стол, на ко­то­ром ле­жал де­ре­вян­ный метр, дик­то­ва­ла ему: фио­ле­то­вый фай, зо­ло­че­ные кис­ти, нит­ки, под­клад­ка, бу­маж­ные лен­ты, ви­той шнур, шпуль­ки, порт­нов­ский при­клад… и циф­ры по­яв­ля­лись на краю стро­чек в уз­ких гра­фах — весь лист был в се­рую се­точ­ку. По­том Оли­вье го­то­вил кви­тан­ции, под­чер­ки­вал ка­ран­да­шом сум­му вы­че­тов ввер­ху, над ко­лон­ка­ми.

По­сле про­вер­ки — это де­ла­ла его мать — сче­та ук­ла­ды­ва­лись в куч­ку на сто­ле, под тя­же­лый маг­нит с крас­ной руч­кой, на ко­то­ром все­гда тор­ча­ло не­сколь­ко бу­ла­вок. А поз­же все эти сче­та рас­со­вы­ва­ли по кон­вер­там с про­зрач­ным квад­ра­ти­ком на ли­це­вой сто­ро­не и на­прав­ля­ли их ад­ре­са­там.

Ма­ма Оли­вье бы­ла строй­ной то­нень­кой жен­щи­ной, изящ­ные чер­ты ее ли­ца ос­ве­ща­лись боль­ши­ми гла­за­ми ка­ко­го-то не­обык­но­вен­но­го зе­ле­но­го цве­та, ко­то­рый Оли­вье унас­ле­до­вал от нее, во­ло­сы бы­ли свет­лы­ми, как ко­но­п­ля, она при­че­сы­ва­ла их глад­ко, со­би­рая сза­ди в тя­же­лый узел, и за­ка­лы­ва­ла че­ре­па­хо­вым греб­нем. На за­стек­лен­ной две­ри под яр­лыч­ка­ми рек­лам ху­дож­ник вы­вел жел­ты­ми про­пис­ны­ми бу­к­ва­ми: Ма­дам вдо­ва Вир­жи­ни Ша­то­неф, но она стер­ла «ма­дам вдо­ва», и по­сле это­го на стек­ле ос­та­лись ка­кие-то сле­ды. Хо­тя Вир­жи­ни бы­ло уже три­дцать, ее все еще зва­ли «ма­де­муа­зель», что сме­ши­ло ее, и она ка­ж­дый раз по­ка­зы­ва­ла на Оли­вье. В та­ких слу­ча­ях ка­ва­ле­ры пус­ка­лись на по­шлые ухищ­ре­ния:

— Что вы, что вы, это ведь ваш бра­тик. Раз­ве не так, маль­чик?

Ко­гда ма­ма по­ды­ма­ла ру­ки, чтоб по­лу­чше уло­жить свой шинь­он или за­су­нуть под гре­бень не­по­слуш­ную прядь, она на­пе­ва­ла без слов: ля-ля-ля-ля — все­гда на один и тот же мо­тив. Ее ко­жа бы­ла бе­лой и глад­кой, как у жен­щин Скан­ди­на­вии, при­сталь­ный взгляд от­те­нен­ных бо­лез­нен­ны­ми кру­га­ми глаз смяг­чал­ся длин­ны­ми рес­ни­ца­ми. Ще­ки ее по­рой ро­зо­ве­ли: в во­сем­на­дцать лет пра­вое лег­кое Вир­жи­ни слег­ка за­тем­ни­лось, но она на­дея­лась, что уже вы­здо­ро­ве­ла. Ко­гда блед­ные гу­бы раз­дви­га­лись в улыб­ке, зу­бы бле­сте­ли, как жем­чуг. Мо­да ее за­ни­ма­ла ма­ло, и Вир­жи­ни уп­ря­мо но­си­ла че­рес­чур длин­ные чер­ные юб­ки и блуз­ки из тон­ко­го бе­ло­го ба­ти­ста, соб­ст­вен­но­руч­но вы­ши­тые.

Ино­гда к ней на­ве­ды­вал­ся ка­кой-ни­будь муж­чи­на: не­ко­то­рое вре­мя он по­се­щал га­лан­те­рей­ную ла­воч­ку, пы­та­ясь под­ру­жить­ся с ре­бен­ком, по­том вдруг ис­че­зал, и кто-то дру­гой яв­лял­ся ему на сме­ну. Оли­вье не­до­люб­ли­вал этих по­се­ти­те­лей: ко­гда они при­хо­ди­ли, мать за­кры­ва­ла ма­га­зин и го­во­ри­ла ре­бен­ку, чтоб он шел по­иг­рать на ули­цу, да­же ес­ли ему во­все это­го не хо­те­лось. Ли­бо она да­ва­ла ему день­ги на ки­не­ма­то­граф — в «Мар­ка­де-Па­лас» или «Бар­бес-Па­те» ли­бо же в «Па­ле де Пу­во­те» (ко­то­рый пре­ж­де на­зы­ва­ли «Ме­зон Дю­фай­ель»), а то и еще даль­ше, в «Сте­фен­сон» (обыч­но го­во­ри­ли ко­ро­че: в «Сте­фен»). А ино­гда мать пред­ла­га­ла ему на­вес­тить двою­род­но­го бра­та и его же­ну, Жа­на и Эло­ди, ко­то­рые про­жи­ва­ли в до­ме но­мер 77 на этой же ули­це, впро­чем со дня сво­ей же­нить­бы Жан уже мень­ше ин­те­ре­со­вал­ся Оли­вье.

Вир­жи­ни ве­ла се­бя с сы­ном ско­рей как стар­шая се­ст­ра, чем как мать. По­рой она при­тя­ги­ва­ла его к се­бе, дол­го, как в зер­ка­ло, смот­ре­ла на не­го, ка­за­лось, она хо­чет в чем-то при­знать­ся, до­ве­рить ему ка­кой-то страш­ный сек­рет, но тут же бы­ст­ро за­ку­сы­ва­ла ниж­нюю гу­бу, рас­те­рян­но гля­де­ла во­круг, буд­то ис­ка­ла под­держ­ки, ко­то­рая не по­яв­ля­лась, и вос­кли­ца­ла поч­ти умо­ляю­щим то­ном: «Ну, иди иг­рать, Оли­вье, иди иг­рать».

А маль­чи­ку боль­ше нра­ви­лось иг­рать ве­че­ра­ми с ма­те­рью в те иг­ры, что ле­жа­ли в ко­роб­ках, из­вле­кае­мых из шка­фа: в крас­ные и жел­тые ло­шад­ки, в ло­то с ну­ме­ро­ван­ны­ми кар­тон­ны­ми кар­та­ми и ме­шоч­ка­ми, в ко­то­рых на­хо­ди­лись фиш­ки в фор­ме ма­лень­ких де­ре­вян­ных бо­чон­ков, а еще он, лю­бил шаш­ки, из ко­то­рых од­ну за­те­ряв­шую­ся за­ме­ни­ли пу­го­ви­цей, лю­бил до­ми­но, блош­ки… Вот то­гда они бы­ли по-на­стоя­ще­му вме­сте, объ­е­ди­не­ны об­щей ра­до­стью. Од­на­ж­ды ве­че­ром, ко­гда Вир­жи­ни учи­ла его иг­рать в Жел­то­го кар­ли­ка, она, вдруг пре­рвав иг­ру, ска­за­ла:

— Не зо­ви ме­ня боль­ше ма­мой. Го­во­ри: Вир­жи­ни.

Но он с не­до­воль­ной гри­ма­сой про­дол­жал ед­ва слыш­но шеп­тать: «Мам!»

Га­лан­те­рей­ная лав­ка бы­ла на­би­та вся­ки­ми со­кро­ви­ща­ми, ле­жав­ши­ми в бес­по­ряд­ке и во мно­же­ст­ве вы­движ­ных ящич­ков, и в ку­че кар­тон­ных ко­ро­бок, и в па­ке­тах с яр­лыч­ка­ми; там бы­ли лен­точ­ки с крас­ны­ми ини­циа­ла­ми, чтоб ме­тить бе­лье, сан­ти­мет­ры для шве­ек, тесь­ма, по­зу­мент, об­шив­ной шнур, за­стеж­ки-мол­нии, ре­зин­ка. Оли­вье по­сто­ян­но по­мо­гал ма­те­ри вес­ти опись то­ва­ров, знал все мар­ки шер­сти для вя­за­нья и бу­маж­ных ни­ток, раз­би­рал­ся в при­кла­де, был зна­ком с ка­че­ст­вом пень­ко­во­го и льня­но­го по­лот­на, по­ни­мал в пу­го­ви­цах, знал, где ле­жат круг­лые, бле­стя­щие, как чер­ные гла­за, а где — про­стые штам­по­ван­ные, или те, что из ко­жи, из де­ре­ва, из пер­ла­мут­ра, ме­тал­ла, из кос­ти, ему бы­ли из­вест­ны все­воз­мож­ные сор­та тесь­мы, из­де­лия ме­тал­ли­че­ской га­лан­те­реи; он знал, ка­кие нож­ни­цы нуж­ны бе­ло­швей­ке, ка­кие порт­но­му, порт­ни­хе, а ка­кие го­дят­ся для вы­ши­ва­ния, для фес­то­нов, для кроя. Он обо всем тут имел пред­став­ле­ние: о швей­ных игол­ках, вя­заль­ных спи­цах, крюч­ках. Кан­ва для вы­ши­ва­ния с тра­фа­ре­том по кар­ти­не ху­дож­ни­ка Мил­ле «Ан­же­люс», по бас­не «Ли­си­ца и жу­равль», бес­ко­неч­ные ро­зы и ко­шеч­ки пред­на­зна­ча­лись для ти­хой ра­бо­ты по ве­че­рам. Бу­лав­ки с го­лов­ка­ми из ага­та, вся­кие по­зу­мен­ты, лен­ты, во­ла­ны, кру­жев­ные жа­бо и во­рот­нич­ки, ко­сы­ноч­ки, шел­ко­вые цве­ты вы­зы­ва­ли меч­ты о на­ряд­ной, изы­скан­ной жиз­ни. Оли­вье со­би­рал пус­тые ка­туш­ки, а по­том да­рил со­сед­ским де­воч­кам — те ра­до­ва­лись, со­би­рая из них це­поч­ки.

Ут­ром ма­га­зин был все­гда по­лон, при­хо­ди­ли не толь­ко до­мо­хо­зяй­ки, но и бе­ло­швей­ки, порт­ни­хи, раз­ные болт­ли­вые да­моч­ки, ме­ст­ные порт­ные, ко­то­рым Вир­жи­ни де­ла­ла скид­ку. Раз­го­ва­ри­ва­ли, смея­лись, вы­слу­ши­ва­ли или да­ва­ли со­ве­ты, пе­ре­лис­ты­ва­ли жур­на­лы мод, вы­би­ра­ли вы­крой­ки. Ма­те­рии и лен­ты струи­лись вдоль де­ре­вян­но­го мет­ра под вни­ма­тель­ны­ми взгля­да­ми по­ку­па­те­лей, кас­са ве­се­ло звя­ка­ла, от­ме­чая стои­мость по­ку­пок. А имя Вир­жи­ни по­вто­ря­лось раз де­сять: «Вир­жи­ни, мне зе­ле­но­го кан­та»… «Вир­жи­ни, го­то­во плис­се-солн­це? А пу­го­ви­цы? А шел­ко­вые ох­лоп­ки?..» «Мне ну­жен, Вир­жи­ни, ро­зо­вый шнур для бор­тов! Дай­те кор­саж­ной лен­ты, той, что по два­дцать пять, ре­зин­ки для под­вя­зок, пле­чи­ки»… «Вир­жи­ни, про­шу тесь­му, про­шив­ку, ги­пюр, нет, не так мно­го, не этот, дру­гой… Вир­жи­ни, Вир­жи­ни…»

В тот ве­чер, раз­би­тая су­хим каш­лем, она при­жа­ла к гру­ди свою длин­ную бе­лую ру­ку, на од­ном из паль­цев бле­сте­ли два об­ру­чаль­ных коль­ца — ее и по­кой­но­го му­жа, скон­чав­ше­го­ся пять лет на­зад. Гла­за свер­ка­ли ли­хо­ра­доч­ным бле­ском, и, так как ре­бе­нок за ней на­блю­дал, Вир­жи­ни с уси­ли­ем улыб­ну­лась. Она рань­ше, чем обыч­но, за­кры­ла лав­ку, про­го­во­рив:

— Боль­ше ни­кто не при­дет… — и до­ба­ви­ла бо­лее ве­се­лым то­ном: — Зна­ешь, Оли­вье, при­го­то­вим-ка шо­ко­лад!

Ма­га­зин на­хо­дил­ся в пе­ред­ней ком­на­те, в квар­ти­ре их бы­ло две. Кру­гом тут бы­ло на­ва­ле­но раз­ных то­ва­ров. На зин­ге­ров­ской швей­ной ма­ши­не в ку­че ле­жа­ли нож­ни­цы, на­пер­ст­ки, нит­ки, кус­ки ма­те­рии, по­ду­шеч­ки для бу­ла­вок. На оре­хо­вом сто­ли­ке, где обыч­но цар­ст­во­ва­ла «ра­не­ная ас­си­рий­ская льви­ца» из брон­зы, с от­вин­чи­ваю­щи­ми­ся стре­ла­ми, на­хо­ди­лись еще и кар­тон­ки, и связ­ки мот­ков шер­сти, и ка­та­ло­ги, и це­лая гру­да об­раз­цов.

Ко­гда на­сту­пи­ли су­мер­ки, Вир­жи­ни за­жгла люс­т­ру с тюль­па­на­ми. Ос­во­бо­ди­ла по­лу­круг­лый сто­лик от ка­ких-то па­ке­тов, про­тер­ла кле­ен­ку, взя­ла из бу­фе­та тол­стую плит­ку шо­ко­ла­да для вар­ки, сня­ла с нее зе­ле­ную оберт­ку, ук­ра­шен­ную гир­лян­дой зо­ло­тых ме­да­лей, сня­ла фоль­гу и про­тя­ну­ла сы­ну ку­хон­ный но­жик: «На­стру­гай шо­ко­лад на та­рел­ку… Нет-нет, по­ти­хо­неч­ку. Эй! Не про­буй так час­то…»

Ко­гда у Оли­вье все бы­ло го­то­во, Вир­жи­ни раз­ве­ла шо­ко­лад в ки­пят­ке, раз­ми­ная ком­ки о стен­ки ка­ст­рю­ли. Шо­ко­лад в сме­си с ка­као при­ят­но пах. Ко­гда плит­ку раз­ла­мы­ва­ли, края ока­зы­ва­лись бо­лее свет­лы­ми, а по­верх­ность из­ло­ма ше­ро­хо­ва­той. Вар­ка име­ла свой осо­бый ри­ту­ал: Вир­жи­ни де­ре­вян­ной ло­жеч­кой по­ме­ши­ва­ла жид­кость, по­сте­пен­но ма­лень­ки­ми до­за­ми на­ли­вая слив­ки, за­тем под­сы­па­ла не­мно­го ри­со­вой му­ки. Ес­ли ей ка­за­лось, что шо­ко­лад по­лу­чил­ся слиш­ком жир­ным, Вир­жи­ни до­бав­ля­ла не­сколь­ко ка­пель ани­са или ко­фей­но­го экс­трак­та. Рас­про­стра­нял­ся чу­дес­ный аро­мат. Оли­вье ле­пе­тал: мяу-мяу — и об­ли­зы­вал­ся. Они шут­ли­во уп­ре­ка­ли друг друж­ку в чре­во­уго­дии, и Вир­жи­ни раз­во­ра­чи­ва­ла па­кет со сдоб­ны­ми бу­лоч­ка­ми и на­ма­зы­ва­ла их мас­лом.

По­сле вкус­ней­шей тра­пе­зы и пар­тии иг­ры в мад­жонг ре­бен­ку пред­ла­га­лось еще раз про­ве­рить свои уро­ки. В шко­ле на ули­це Клинь­ян­кур учи­тель Гам­бье, ко­то­ро­го про­зва­ли Би­биш, со­хра­нил от ста­рых ме­то­дов вос­пи­та­ния при­выч­ку хва­тать де­тей за во­ло­сы у вис­ков и боль­но их дер­гать, улы­ба­ясь при этом с фаль­ши­во лю­без­ным ви­дом (да­бы ог­ра­дить се­бя от воз­мож­ных жа­лоб со сто­ро­ны ро­ди­те­лей); так что луч­ше бы­ло, по­жа­луй, не рис­ко­вать и не под­вер­гать се­бя этой со­мни­тель­ной лас­ке, со­про­во­ж­дае­мой из­де­ва­тель­ской ско­ро­го­вор­кой, да еще с юж­ным ак­цен­том: «Зна­чит, мсье не учит уро­ков, ста­ло быть, мсье — ду­ра­лей, боль­шой ду­ра­лей…» — что за­став­ля­ло хо­хо­тать дру­гих школь­ни­ков.

То­му ве­че­ру су­ж­де­но бы­ло на­все­гда за­пе­чат­леть­ся в па­мя­ти Оли­вье. Мно­го лет спус­тя он вспом­нит все до ме­ло­чей и за­но­во пе­ре­жи­вет; не на­чер­тал ли тот ве­чер гру­бую де­мар­ка­ци­он­ную ли­нию в его жиз­ни? Еще весь в сво­ем не­на­деж­ном раю, ко­то­ро­му зав­тра пред­стоя­ло рух­нуть, он пе­ре­лис­ты­вал стра­ни­цы учеб­ни­ка ис­то­рии, рас­смат­ри­вал ее дей­ст­вую­щих лиц: вот Фран­циск I, без­вкус­но на­ря­жен­ный, рас­кры­ва­ет объ­я­тья Кар­лу V в тем­ном стро­гом пла­тье, вот Ген­рих II и Диа­на де Пу­а­тье в винь­ет­ке из «са­ла­мандр» при­сут­ст­ву­ют при каз­ни ере­ти­ков, вот Ра­вай­як, на­но­ся­щий удар кин­жа­лом Ген­ри­ху IV на ули­це Фер­ро­нри… Оли­вье лис­тал стра­ни­цы, про­чи­ты­вал чуть даль­ше, чем за­да­но, и го­во­рил Вир­жи­ни:

— Рас­ска­жи мне о Ген­ри­хе Чет­вер­том, рас­ска­жи о Лю­до­ви­ке Че­тыр­на­дца­том…

Не как нау­ку вос­при­ни­мал маль­чик ис­то­рию Фран­ции, а ско­рей как чу­дес­ные ле­ген­ды, как кра­си­вые сказ­ки, чуть бо­лее прав­ди­вые, чем сказ­ки Пер­ро.

По­том бы­ла са­мая при­ят­ная ве­чер­няя про­це­ду­ра. Прин­ца ук­ла­ды­ва­ли спать: ведь ка­ж­дый ре­бе­нок — принц для сво­ей ма­те­ри, ес­ли она его лю­бит. Ему взби­ва­ли по­ду­шеч­ку, хо­ро­шо рас­прав­ля­ли про­сты­ни, что­бы не бы­ло скла­до­чек, за­бот­ли­во ук­ры­ва­ли до са­мо­го под­бо­род­ка, и вот еще лас­ка, еще по­це­луй пе­ред сном, за­тем шо­рох юб­ки, стук ка­пель из кра­на, еще ка­кой-то да­ле­кий, не­яс­ный шу­мок — и сво­бод­ное, сча­ст­ли­вое со­скаль­зы­ва­ние в дре­мо­ту.

*

Сколь­ко бы ни про­шло вре­ме­ни, ни­ко­гда он не за­бу­дет сво­его про­бу­ж­де­ния в тот день. Мать спа­ла. Ве­ро­ят­но, бы­ло еще ра­но. Оли­вье за­крыл гла­за, чтоб еще под­ре­мать, но яр­кий свет про­са­чи­вал­ся сквозь по­лу­от­кры­тые, ис­то­чен­ные вре­ме­нем де­ре­вян­ные став­ни и ме­шал ему. То­гда маль­чик под­нял­ся с кро­ва­ти, чтоб за­брать­ся к ма­те­ри и при­кор­нуть ря­дыш­ком, при­жав­шись гу­ба­ми к ее ру­ке. Ко­жа этой ру­ки бы­ла хо­лод­ной, и ре­бе­нок под­тя­нул одея­ло по­вы­ше. Он за­был­ся сном, по­том про­снул­ся опять, и ему по­ка­за­лось, что вре­мя дви­жет­ся без­на­деж­но мед­лен­но. Зву­ки ули­цы бы­ли ка­кие-то стран­ные, ша­ги про­хо­жих не име­ли то­го ре­зо­нан­са, ка­кой бы­ва­ет спо­за­ран­ку. Со дво­ра до­но­си­лись об­рыв­ки фраз, ко­то­ры­ми со­сед­ки об­ме­ни­ва­лись из окоп. Где-то вда­ли про­гу­дел ав­то­мо­биль­ный сиг­нал. Оли­вье каш­ля­нул, не­сколь­ко раз по­вер­нул­ся в по­сте­ли, на­де­ясь раз­бу­дить этим мать.

А поз­же, ко­гда раз­дал­ся стук в став­ни, маль­чик уже по­те­рял вся­кое пред­став­ле­ние о вре­ме­ни. Он ус­лы­шал зна­ко­мые го­ло­са обыч­ных по­се­ти­те­лей ма­га­зи­на. Кто это там? Ма­дам Ша­минь­он, ма­дам Шлак, ма­дам Хак? С ули­цы зва­ли:

— Вир­жи­ни, Вир­жи­ни, по­че­му ты не от­кры­ва­ешь? — по­том об­ра­ти­лись к не­му: — Эй! Ма­лыш, Оли­вье, что там у вас де­ла­ет­ся? Раз­бу­ди ма­му! Уж боль­но она се­го­дня раз­не­жи­лась… Мо­жет, за­бо­ле­ла? Вир­жи­ни, Вир­жи­ни…

— Да-да, сей­час я ее раз­бу­жу, — от­ве­тил Оли­вье.

Он лас­ко­во про­вел по ще­кам ма­те­ри и не­сколь­ко раз по­це­ло­вал ее око­ло уха. Но так как она все не дви­га­лась, маль­чик по­ду­мал, что это иг­ра, и за­пел: «По­ра, по­ра»… Он при­под­нял ее ру­ку, но ру­ка упа­ла. Оли­вье сно­ва по­ду­мал, что мать с ним иг­ра­ет, что она лишь при­тво­ря­ет­ся спя­щей и вско­ре, не вы­дер­жав, рас­сме­ет­ся. Он го­во­рил с ней, тя­нул за ру­ки, по­вер­нул ее го­ло­ву, но Вир­жи­ни слов­но ока­ме­не­ла. Жи­вы­ми ка­за­лись толь­ко ее длин­ные во­ло­сы, рас­сы­пав­шие­ся во­круг ли­ца.

На­пу­ган­ный, маль­чик по­до­шел к ок­ну и ска­зал че­рез став­ни:

— Ни­как не мо­гу ее раз­бу­дить…

— От­крой нам, от­крой ско­рей…

Все еще ко­леб­лясь, он по­смот­рел в сто­ро­ну ма­те­ри, как бы спра­ши­вая у нее раз­ре­ше­ния, и по­шел к две­рям, снял за­движ­ку, по­вер­нул руч­ку. На стек­ле бы­ла на­клее­на двер­ная рек­ла­ма — со­бач­ка изо всей си­лы тя­ну­ла сво­его хо­зяи­на за проч­ные под­тяж­ки под на­зва­ни­ем Экс­т­ра­супль. От­крыв дверь, Оли­вье сбро­сил крю­чок с де­ре­вян­ных ста­вень, они рас­пах­ну­лись, впус­тив в ком­на­ту яр­кий свет.

Жен­щи­ны, тол­ка­ясь в уз­ком про­хо­де, ки­ну­лись в ма­га­зин. За­тем, от­стра­нив маль­чи­ка, они хлы­ну­ли в спаль­ню. Оли­вье, оше­лом­лен­ный этим на­по­ром, по­бе­жал за ни­ми, но од­на из жен­щин от­толк­ну­ла его: «Обо­ж­ди там. Не хо­ди!» То­гда он за­кри­чал: «Ма­ма! Ма­ма!» Он сто­ял за две­рью ком­на­ты с тре­вож­ным, пол­ным от­чая­ния ли­цом, ис­пу­ган­но при­жав ру­ки к гру­ди. Спер­ва он слы­шал шум го­ло­сов, вос­кли­ца­ния, вздо­хи, по­том во­ца­ри­лось дол­гое, очень дол­гое мол­ча­ние.

На­ко­нец из спаль­ни вы­шли две жен­щи­ны, они пе­ре­шеп­ты­ва­лись, ис­ко­са по­гля­ды­вая на не­го. Их из­ме­нив­шие­ся ли­ца по­хо­ди­ли на мас­ки. Од­на из них — это, ка­жет­ся, бы­ла ма­дам Ша­минь­он, а мо­жет быть, и ма­дам Виль­де — все по­вто­ря­ла ему: «Здесь по­будь, здесь», — и уш­ла из ма­га­зи­на, по­тря­сен­но взды­мая вверх ру­ки.

Оли­вье на мгно­ве­ние оза­да­чен­но за­мер, по­том бро­сил­ся в спаль­ню, к ма­ме, чтоб ук­рыть­ся под ее за­щи­той или чтоб за­щи­тить ее, про­скольз­нул ме­ж­ду дву­мя со­сед­ка­ми, ко­то­рые пы­та­лись по­ме­шать ему по­дой­ти к кро­ва­ти, где по-преж­не­му не­дви­жи­мо ле­жа­ла Вир­жи­ни. Од­на из жен­щин за­кры­ла ли­цо маль­чи­ка ла­до­нью, пах­нув­шей чес­но­ком, при­жа­ла его к се­бе и под­толк­ну­ла к две­ри. Оли­вье хо­тел за­кри­чать, но вдруг по­те­рял го­лос. Он по­ду­мал, что сей­час его по­бьют, и, чтоб убе­речь се­бя от уда­ров, вы­ста­вил ло­коть над го­ло­вой. То­гда жен­щи­на ре­ши­лась ска­зать ему прав­ду. Ей хо­те­лось сде­лать это по­мяг­че, но ее го­лос про­зву­чал мрач­но:

— По­слу­шай, ма­лыш, по­слу­шай, у те­бя нет боль­ше ма­мы.

И так как он гля­дел на нее, не по­ни­мая в чем де­ло, жен­щи­на до­ба­ви­ла ме­ло­дра­ма­ти­че­ским то­пом:

— Умер­ла твоя мать. По­ни­ма­ешь, умер­ла.

И еще чей-то го­лос при­сое­ди­нил­ся, чтоб его убе­дить:

— Да, умер­ла она, скон­ча­лась, бед­ный ма­лыш!