Вэс посмотрел на жену.

– Давай-ка, – проворчал он, – скажи им! В конце концов, хозяйка ты или нет?

– Здесь не очень хорошо прибрано, – робко сказала Чэрити.

– Гром и молния! – проревел Вэс. – Здесь совсем не прибрано! Слушайте, вы, ленивые, никчемные черные девки! Завтра вечером в это же время здесь должно быть так чисто, чтоб можно было есть с этих полов! Слышите меня?

– Да, сэр, масса Вэс, – ответили служанки.

– Ладно, ладно. Ты, как, черт возьми, тебя зовут?

– Руби, сэр. Руби Ли, вот как.

– Ты, Руби, возьми детей и отмой их. Кроме этого мальчика.

– А ты, как тебя? Скажи Бесси…

– Тильди, сэр.

– Тильди, скажи Бесси, что я хочу поужинать сейчас, а не через неделю!

Он насмешливо взглянул на жену:

– Ну, Чэрити? Что ты об этом думаешь?

– Это… это отлично, Вэс, – сказала Чэрити.

Они сидели вокруг стола и ждали. Наконец вошли Бесс и Руби, неся огромную суповую миску. Руби держала ее, а Бесс щедро наливала суп в тарелку Вэса. Не дожидаясь остальных, Вэс поднес ложку ко рту. Гай сидел, во все глаза глядя на отца.

Вэс резко встал и шагнул вперед, так что стул с треском качнулся. Ни слова не говоря, он схватил миску, сделал два широких шага к открытому окну, и струя горячего супа с шипением выплеснулась на землю.

Вэс повернулся к кухарке, держа суповую миску в вытянутых руках.

– Послушай, Бесс, ты знаешь меня. Ты, можно сказать, меня вырастила. Я не ем помои. Если бы ты не знала, как надо готовить, – другое дело. Но ведь ты, разрази меня гром, одна из лучших кухарок во всем штате Миссисипи. А теперь возвращайся на кухню и начинай снова. Я буду ждать. И я голоден. А чем дольше я сижу голодный, тем я злее. Слышишь меня, Бесс, ступай!

– Да, сэр, масса Вэс! – пропела Бесси и выскочила из гостиной со скоростью, поразительной для ее грузного тела.

Ужин, когда он вновь появился (через такое короткое время, что Гаю подумалось: без помощи джиннов и демонов здесь не обошлось), оказался чудом кулинарного искусства. Настоящее креольское филе с окрой[5] сменило суп, а затем последовал золотисто-коричневый жареный цыпленок с сухим, легче воздуха, печеньем из взбитого теста, таким горячим, что Том выронил его, взвыв от боли. Были и засахаренные бататы, и блюдо с овощами, в котором плавали куски жареной свинины. Руби подавала, а когда они, наевшись до отвала, собирались уже встать из-за стола, торжественно вплыла Бесс, неся огромный графин персикового напитка. Такого вкусного Гай еще в жизни не пробовал.

Бесс не уходила, вся сияя.

– Ну как теперь, масса Вэс? – спросила она довольно. – Вам понравилось?

Вэс встал, его темные глаза горели. Он торжественно взял Бесс за руку:

– Ты сделала очень большую ошибку, Бесс, потому что отныне, если ты подашь мне обед хоть самую чуточку хуже сегодняшнего, мне придется спустить с тебя твою жирную шкуру. Ты меня слышишь, Бесс?

– Да, сэр, масса Вэс, – рассмеялась Бесси. – Но думаю, это как раз то, о чем нам с вами не придется беспокоиться. Нисколечко, сэр!

Вэс обернулся к семье.

– Что ж, Чэрити, – сказал он благодушно, – ты с детьми можешь идти отдыхать. А Гай пойдет со мной. До темноты еще далеко, и нам надо начинать приводить все в порядок…

– Да, папа, – сказал Гай, став рядом с отцом. В этот момент он уловил выражение боли в глазах Тома и в первый раз пожалел старшего брата.

– А можно и Том пойдет с нами?

– Ну… – заколебался Вэс, – ну ладно. Но ты, – на этот раз он обратился непосредственно к Тому, – должен шевелиться поживее и держать язык за зубами, пока что-нибудь разумное не придет тебе в голову.

Они втроем вышли из дома и остановились на переднем дворе, осматриваясь. Двор был страшно запущен, весь зарос сорняками и куманикой. Вэс видел, что все это выросло не за один год: не было ни малейшего сомнения в нерадивости прежнего надсмотрщика.

– С этим надо что-то делать, – сказал Вэс. – Послать кого-нибудь в Фэроукс за семенами и саженцами. Ваша мать хорошо умеет разводить цветы. Стоит расчистить эти заросли, и двор хоть на что-то будет похож.

Он прошел дальше, слегка приобняв Гая за плечи одной рукой, но, заметив обиду в глазах Тома, почувствовал жалость к старшему сыну. В конце концов, сам мальчишка не был ни в чем виноват. Он давно понял, что Том отставал в развитии во многом из-за его собственного пренебрежения к первенцу. Было отнюдь не справедливо, что с самого рождения ребенка он перенес на него часть досады, которую испытывал по отношению к жене, хотя Том вовсе не был повинен в тех рабских узах, что приковали Вэса к Чэрити, а Вэс Фолкс был прежде всего справедливый человек. И теперь он обнял Тома другой рукой.

Том горделиво распрямился. Так они и шли вокруг дома, мимо птичника, пока не пришли к конюшням. Это были, конечно, не главные конюшни Фэроукса, и в них содержались всего лишь три или четыре клячи, которые по необходимости предоставлялись обычно во владение надсмотрщика. И ничто на Юге так красноречиво не говорило о низком положении надсмотрщика в обществе, чем это. В краю, где о мужчине судили по его знанию лошадей, надсмотрщику давали ездовых животных, чаще всего годных только для живодерни.

Вэс с горечью осознавал это, но он вовсе не собирался позволять кузену обращаться с собой подобным образом. И вот теперь он размышлял, как бы вытребовать приличных лошадей для себя и Гая. Это была мучительная мысль. В конце концов, он добровольно согласился на должность надсмотрщика, столь низкую по своему общественному положению. Сделав это, он как бы отказался от права что-то для себя требовать. Но, черт бы их всех задрал, остался он Фолксом или нет? А кроме того…

Эта земля должна принадлежать ему: он потерял ее по глупости, из-за собственной похоти. Он отказался верить предположению Кэсса, будто Джеральд из эгоистических соображений повлиял на его отца, старого и больного, и подточил его терпение и силы разговорами о бесконечных, связанных с женщинами скандалах, в которых был замешан Вэс. Но теперь мысли об этом начинали преследовать его. Душевный склад и особенности характера Джеральда вполне допускали такую возможность. Даже тогда, когда Эштон Фолкс пригласил своего брата Брайтона (который терпел неудачу во всем, за что ни брался), его хворую жену и болезненного сына в качестве пожизненных гостей в процветающий Фэроукс, маленький Джерри отличался не только открытой ненавистью к Вэсу, но и хитростью, благодаря которой он часто брал верх над более простодушным кузеном.

Вэс отогнал беспокоящую его мысль. В конце концов, ничего этого не докажешь. Да теперь это и не важно. Главное сейчас – начать возвращение назад, к месту под солнцем, которое принадлежало ему по праву…

И тут они услышали треск расщепляемых досок, пронзительное дикое ржание, которое было подобно звуку трубы для Гая, истинного сына своего отца.

Вэс снял руки с сыновних плеч и ринулся вперед. Большой черный жеребец уже наполовину выбрался из стойла. Еще одна атака на загон, и он будет свободен. Негр-конюх с серым от ужаса лицом схватил вилы, чтобы защититься. Один прыжок – и Вэс оказался рядом, оттолкнув его в сторону.

– Масса Вэс, масса Вэс! – Голос негра дрожал. – Не подходите близко, сэр! Это не лошадь, а сущий дьявол! Уже убила одного человека! Боже милосердный, масса Вэс, не подходите близко!

– Все в порядке, Зеб! – улыбнулся Вэс. Его голос дрожал от возбуждения. – Я сумею управиться с ним…

– Нет, сэр, не сможете. Простите, Бога ради, сэр, но никто не может совладать с этим дьяволом. Он сбросил массу Джерри и сломал ему три ребра, и масса Джерри отдал его массе Хентли, последнему надсмотрщику. И в первый же раз, как масса Хентли пытался сесть на него, он сбросил его тоже и сломал ему шею. Пожалуйста, сэр, не надо!

Гай заметил, что жеребец немного успокоился. Веревка болталась на шее животного, ее конец свободно свисал: могучий зверь разорвал ее в первом безумном прыжке.

– Зеб, – сказал Вэс тихо, – подойди с той стороны и убери доски. Только осторожно, чтоб он тебя не услышал…

– Масса Вэс! – взвыл Зеб. – Не могу! Боюсь! До смерти боюсь!

– Я это сделаю, папа! – сказал Гай, шагнув вперед.

– Отлично! – крикнул Вэс возбужденно. – Давай, только осторожно…

Подкравшись бесшумно, по-индейски, шаг за шагом, Гай вытащил первую из оставшихся досок. Больше он ничего сделать не успел. Жеребец мощно прыгнул и, разнеся доски в щепы, вырвался наружу.

Гай увидел, как отец схватил веревку и прыгнул, нет, даже не прыгнул – это движение было внезапно, как взрыв, но в то же время так изящно, так своевременно, так совершенно, – он скорее взлетел, как большая и ловкая хищная птица, на спину жеребца.

Затем Вэс подался вперед, запустил левую руку в черную гриву и изо всех сил натянул веревку правой, так что петля перекрыла дыхание животного. Но сил у этого жеребца было побольше, чем у обычной лошади. Он врылся передними копытами в землю, а сильные задние ноги равномерно сгибались и разгибались, выбрасывая огромные комья земли за пределы двора конюшни. Большие ворота, высотой в двенадцать досок, которые еще ни одна лошадь в истории Фэроукса не могла перескочить, были закрыты, но черный жеребец перемахнул и эту преграду, взлетев вверх по правильной дуге, будто проведенной гигантским циркулем.

Вэс держался крепко. Когда жеребец вновь опустился на землю за воротами, Гай услышал смех отца, громкий и торжествующий. Затем всадник и конь скрылись в облаке пыли, которое постепенно уменьшалось, мчась с непостижимой быстротой над полями и изгородями напрямую, преодолевая препятствия, и еще долго после того, как они исчезли, раскаты смеха Вэса Фолкса висели в вечернем воздухе, как затухающее эхо большого медного гонга.

Два мальчика и негр ждали.

– Я боюсь! – захныкал Том. – Эта дикая лошадь убьет папу! Что мы тогда будем делать?

Гай посмотрел на брата с жалостью и презрением.

– Не беспокойся, Томми, – сказал он мягко. – Еще не родилась такая лошадь, которая могла бы сбросить папу.

Они стояли и ждали, пока не заметили всадника, скачущего по дороге со стороны Фэроукса, но вскоре увидели, что это не отец на черном жеребце, а женщина на красивой гнедой кобыле. Зеб подбежал к воротам и распахнул их. Женщина въехала во двор и взглянула на них сверху вниз.

Гай услышал скрип ворот, закрываемых Зебом, но осознал этот звук только наполовину. Он видел ее глаза, такие зеленые, как он их себе и представлял, ее волосы – цвета пламени в ореоле заходящего солнца. Ее красота была царственной: в каждой линии ее великолепного тела было горделивое достоинство, она сидела в седле, высокая и прямая.

– Подойди сюда, – сказала она Гаю.

Он вышел вперед, распрямившись, неосознанно подражая гордой осанке отца.

– Да, мэм? – сказал он, и в его голосе не было ни малейшего намека на униженность. Гай был сыном Вэса Фолкса и хотел быть достойным его.

Он видел, как в зеленых ледяных глазах Речел загорелась ярость.

– Где твой отец? – требовательно спросила она.

– Поехал на лошади, – ответил Гай, намеренно затянув паузу, прежде чем добавить «мэ-эм».

– Когда он вернется, – сказала Речел Фолкс, – скажи ему, что мой муж не привык, чтобы его вызывал к себе надсмотрщик. Если он хочет видеть мистера Джеральда, пусть сам приезжает в Фэроукс и попросит его позвать – с заднего входа. Теперь повтори то, что я тебе сказала. Хочу убедиться, что ты понял все правильно.

– Нет, – сказал Гай.

– Нет! – гневно воскликнула Речел. – Что с тобой, мальчик? У тебя не хватает ума запомнить несколько простых слов?

– Я хорошо их запомнил, – сказал Гай тихо, – только никто так не разговаривает с моим папой, леди.

– Ну ты, щенок с холмов! Я собираюсь проучить…

– На вашем месте я не стал бы этого делать, леди, – произнес Гай тем же скучным, мертвенно-спокойным голосом. – Я – Фолкс, мэм, а люди обычно не угрожают Фолксам – они нас знают. И кроме того, – тут он услышал стук копыт возвращающегося жеребца, – если вы подождете полминуты, сами ему все сможете сказать…

Речел Фолкс обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Вэс Фолкс, едущий без седла, с веревочным поводком вместо уздечки, легко поднял черного жеребца, с которым никто до сих пор не мог совладать, над воротами высотой в двенадцать досок, которые еще никто не преодолевал на скаку, с грацией, поражающей воображение, как будто они парили в воздухе.

Вэс легко и красиво остановил жеребца перед ней.

– Никак кузина Речел! – сказал он насмешливо. – Вы оказали мне честь. И чем же я могу служить вашей милости?

Увидев лицо Речел в это мгновение, Гай понял, что в ее душе борются противоречивые чувства. Но причины этого он не знал. Ни опыт, ни воображение не могли подсказать ему ответ. Но Речел была сильной натурой и очень быстро уняла внутреннее смятение. Чувствуя давящую сухость в горле, биение крови в венах, жар в пояснице, она выплеснула весь свой гнев, все горькое презрение к себе за внезапно поразившую ее слабость на Вэстли Фолкса, чтобы очиститься от чувств, которые она, как и все женщины ее времени и ее круга, привыкла считать недостойными, принадлежностью низших существ, падших женщин. На свою беду, она никогда не имела дела с Фолксами, если не считать ее мужа, и была слишком разъярена, чтобы постичь характер человека, показавшего такое замечательное умение обуздать черного жеребца, – а ведь это было всего лишь одной гранью его натуры.

– Я приехала сказать тебе, что мой муж не привык, чтобы его вызывал к себе надсмотрщик. А если ты когда-нибудь захочешь видеть мистера Фолкса, можешь подъехать к дому и спросить его, но с заднего крыльца. Я ясно говорю?

– Вполне, – ответил Вэс, – даже яснее, чем ты, возможно, того хотела, Речел. Твой муж не привык, чтобы за ним посылал надсмотрщик, но он очень даже привык, чтобы ему приказывала жена. По-моему, это просто позор. Потом, еще пара вещей, которые ты забыла, Речи, или, может быть, не знала. Хотя я и сомневаюсь, что…

– Не называй меня Речи! – выпалила она. – Может быть, мне объяснить тебе, где твое место, Вэс Фолкс?

– Не стоит трудиться: я знаю свое место куда лучше, чем ты, Речи. А теперь заткнись и слушай меня. Я буду краток. Во-первых, ты разговариваешь с мужчиной. Во-вторых, если ты еще раз осмелишься приехать сюда сказать мне что бы то ни было, я огрею тебя кнутовищем, что следовало бы сделать Джерри, если б он был мужчиной, а он, Бог тому свидетель, не мужчина. В-третьих, мой отец построил Фэроукс, засадил его деревьями, превратил в сад. Единственная ошибка, которую он совершил, – пожалел своего никчемного брата, моего дядюшку Брайтона, и пустил в дом этого отвратительного проныру, за которого ты вышла замуж. Я не могу доказать, что Джерри украл у меня Фэроукс, но думаю, это не исключено…

– Я не желаю этого слушать! – выкрикнула Речел. – Я не буду…

– Послушай, Речи, – сказал Вэс терпеливо, как будто объяснял трудный вопрос ребенку, отставшему в развитии. – Ты продолжаешь делать ту же ошибку. Я – Фолкс, настоящий Фолкс, а не дрянная подделка, как Джерри. А люди не говорят Фолксам, что они чего-то не желают. Особенно женщины. В семье Фолксов женщины говорят, когда к ним обращаются, и говорят тихо. Я пытаюсь быть терпеливым, но ты меня страшно раздражаешь. А теперь будь хорошей девочкой, выслушай и не серди меня. Я буду приезжать повидать Джерри, когда мне это будет удобно, а если не будет, то и не приеду. Я буду управлять имением за него и буду делать это хорошо, черт меня побери, каким бы спорным ни было его право на владение, а ты уж поверь мне, Речи, оно очень спорно. Но я не позволю, чтоб со мной обращались как с мелкой сошкой, мне никто не будет диктовать свои условия, особенно несчастный маленький хорек, посылающий жену с поручением, которое ему недостает мужества выполнить самому. И что бы мне ни говорила какая-то растреклятая баба, мне на это в высшей степени наплевать! Я достаточно ясно выразился, миссис Фолкс?

– О! – задохнулась Речел, пытаясь сказать что-то в ответ, но не могла выдавить ни одного слова из перекосившегося рта.

Вэс повернулся к негру, совершенно ошалевшему от изумления.

– Зеб, – сказал он насмешливо, – будь добр, открой ворота леди. Мне сдается, она хочет уехать…

Речел свирепо рванула уздечку, развернув лошадь, и помчалась к воротам.

– Скажи Джерри, – крикнул ей вслед Вэс, – я по-прежнему жду его. И я не люблю ждать!

Речел с такой силой опустила хлыст на бок своей кобылы, что та взвизгнула и прыгнула вперед, чуть не выбросив ее из седла.

– Па! – закричал Гай. – Папа, она упустила поводья!

Вэс ударил пятками в бока черного жеребца. Послушно, словно это был кротчайший зверь на свете, конь рванулся за Речел. Гай видел, что отец сдерживает огромное животное: он мог бы догнать Речел в три прыжка, но не сделал этого. Две лошади неслись ровным галопом уже не по дороге, а напрямик через поле, в сторону дубовой рощи, что была в нескольких милях отсюда, на границе плантации.

Два мальчика и негр стояли, глядя, как лошади и их наездники уменьшаются, становясь на расстоянии совсем крошечными и наконец полностью растворясь в сгустившихся вечерних сумерках, мелькая удлиненными тенями среди дубов.

– Смешно, – сказал Том. – Папа давно уже мог бы поймать ее.

Гай взглянул на брата. Мысли его были смутными и расплывчатыми, но при этом мрачными и горькими.

Они стояли так, наверно, минут десять, а тени во дворе делались все длиннее, и вот наконец последний клочок света перешел во тьму. Над домом встала и замерцала звезда.

Зеб прочистил горло.

– Вам бы, ребятки, спать пора идти, – проворчал он, – поздно уже…

Они ушли в дом. Через полчаса Том уже храпел, но Гай никак не мог уснуть.

Так он и лежал, чувствуя себя несчастным, пока первые рассветные лучи не засерели за окнами. И тогда-то наконец он услышал, как сапоги отца прогромыхали по лестнице.

Вэс Фолкс вошел в комнату и остановился, глядя на сына. Гаю показалось, что лицо отца посерело от усталости или, может быть, от света, падавшего на него, – он не знал этого точно. Но улыбка на лице отца была торжествующей – в этом не могло быть никакого сомнения.

Гай зевнул и потянулся, как будто проснулся только что.

– Па-а, – сказал он сонно, – миссис Речел, она очень плохая женщина, правда?

Вэс откинул голову назад и громко рассмеялся.

– Скажу тебе по секрету, сынок, – сказал он, – необъезженные лошади, как и женщины, – самые лучшие!