Но еще до того, как Мистер Зельц успел окончательно впасть в отчаяние, на другом конце двора приключилась беда. Последние десять минут, пока Алиса и ее мама вычищали паразитов из его шерсти, Мистер Зельц внимательно следил за тем, как Тигра гоняет большой пляжный мяч по лужайке. Маленький футболист ударял по мячу, который был в два раза больше его самого, а потом мчался за ним во всю прыть. Мальчик, казалось, не ведал усталости, но это не означало, что он не мог оступиться и подвернуть палец на ноге. Так оно и вышло: Тигра испустил крик боли, достаточно сильный для того, чтобы сорвать солнце с небес и обрушить небо на землю. Женщина все бросила, прибежала и, схватив малыша под мышку, понесла его в дом. Алиса сказала, обращаясь к Мистеру Зельцу:

— Ох уж этот Тигра! Если он не смеется, то плачет, а если сидит тихо, то будь уверен — сейчас что-нибудь стрясется. Ты к этому привыкнешь, Пусик. Ему всего только два годика с половиной, а все маленькие мальчики просто ужасны. Его настоящее имя Терри, но мы зовем его Тигра, потому что он такой неугомонный. А меня зовут Алиса. Алиса Элизабет Джонс. Мне почти девять лет, и я только что пошла в четвертый класс. Я родилась с дырочками в сердце и чуть не умерла пару раз, когда была маленькой — меньше даже, чем Тигра сейчас. Я этого не помню, но мама сказала, что я выжила, потому что в меня вселился ангел, и теперь он будет хранить меня всегда. Маму зовут Полли Джонс. Когда-то ее звали Полли Данфорт, но потом она вышла замуж за папочку и сменила свою фамилию на Джонс. Моего отца по-настоящему звать Ричард Джонс, но все зовут его Диком и говорят, что я на него похожа больше, чем на маму. Он — пилот на пассажирском самолете. Он летает в Калифорнию, в Техас, в Нью-Йорк — повсюду. Однажды, еще до того как родился Тигра, я и мама летали с ним в Чикаго. Теперь мы живем в большом доме. Мы переехали несколько месяцев назад, и тебе повезло, Пусик, что ты появился именно сейчас. У нас много места, мы поселились здесь надолго, и если папочка разрешит тебе остаться, все будет просто прекрасно.

Алиса пыталась успокоить Мистера Зельца этим рассказом о своей семье, но эффект оказался прямо противоположным — Мистер Зельц запаниковал, и его чуть не вывернуло от страха наизнанку. Его будущее находилось в руках человека, которого он никогда не видел, но все, что ему удалось узнать до сих пор об этом мужчине, заставляло сомневаться в том, что он примет решение в его пользу. Мистер Зельц так разволновался, что ему пришлось снова бежать в кусты: во второй раз за день кишечник подвел его. Неудержимая дрожь колотила его, пока он извергал из себя жидкие экскременты, и он молил собачьего бога, чтобы тот сжалился над его бедным, измученным телом. Ибо Мистер Зельц вступил в землю обетованную, явился в мир зеленых лужаек, добрых женщин и обильной еды, но если ему суждено быть изгнанным из этого рая, он просит небо только о том, чтобы оно положило конец его страданиям.

К тому времени когда «вольво» Дика появилось на ведущей к дому дорожке, Полли уже накормила детей ужином — гамбургеры, вареная картошка с зеленым горошком (кое-что перепало и Мистеру Зельцу) — и все четверо вышли во двор, чтобы полить сад. Поздний день сменился ранним вечером, и на небо легла первая тень близящихся сумерек. Мистер Зельц услышал, как Полли сказала Алисе, что самолет из Нового Орлеана прибывает в аэропорт Даллс в четыре сорок пять, и если все пройдет по расписанию и на шоссе не будет пробок, то папа окажется дома к семи часам. Примерно в это время Дик Джонс и приехал после трехдневного отсутствия. Когда дети услышали шум его приближающегося автомобиля, оба с визгом побежали за угол дома встречать отца. Полли не тронулась с места. Она спокойно продолжала поливать цветы и овощи, а Мистер Зельц не отставал от нее ни на шаг. Он знал: надеяться, в общем, не на что, и если хоть кто-то мог спасти его от неминуемого, то разве только Полли.

Через несколько минут глава семьи вошел во двор с Тигрой в одной руке и Алисой, державшейся за другую, и поскольку одет он был в летную форму (темно-синие брюки и светло-голубая рубашка с эполетами и нашивками), Мистер Зельц принял его за полицейского. Тут сработал инстинкт, ведь за последнее время страх перед полицейскими вошел у пса в привычку. По мере приближения Дика он начал пятиться, хотя видел собственными глазами, что мужчина в форме смеется и обнимает детей. Прежде чем Мистер Зельц успел разобраться в путанице сомнений и противоречивых впечатлений, волна событий захватила его, а затем все стало происходить практически одновременно. Алиса начала рассказывать отцу про собаку с того самого мига, как он вышел из автомобиля, и не умолкала, когда он вошел во двор и поздоровался с женой (беглый поцелуй в щеку). Чем больше она докучала ему рассказами о том, какое чудесное создание посетило их дом, тем в большее возбуждение приходил ее младший братишка. Выкрикивая во всю глотку «Пусик!», Тигра вывернулся из отцовских объятий, подбежал к Мистеру Зельцу и прижал его к своей груди. Стараясь не отставать от брата, Алиса с мастерством прирожденной актрисы принялась демонстрировать, как она любит собачку. Она покрывала пса мелодраматическими поцелуями и крепко его обнимала. Уши Мистера Зельца, заткнутые ладонями, лицами и телами детей, не слышали почти ничего из того, что говорили взрослые. Ему удалось ясно расслышать только первую реплику Дика:

— Так вот это и есть ваша знаменитая собака? На мой вкус, выглядит она не очень…

О дальнейшем Мистер Зельц мог только догадываться. Он увидел, как Полли перегнула шланг, отчего вода из него перестала течь, а затем что-то сказала Дику. Слов почти не было слышно — Мистер Зельц уловил только, что она просит за него: «забежал во двор сегодня днем», «сообразительный», «дети думают, что…», а затем, после того как Дик что-то сказал, Полли Джонс ответила:

— Не имею ни малейшего представления. Может быть, сбежал из цирка?

Это звучало обнадеживающе, но как только Мистеру Зельцу удалось освободить свое левое ухо от хватки Тигры, Полли швырнула шланг на землю и пошла вместе с Диком прочь в направлении дома. Они остановились в нескольких футах от задней двери и продолжили беседу там. Мистер Зельц не сомневался, что именно в этот самый момент принималось судьбоносное решение, но он не умел читать по губам, а слов не было слышно.

Он видел, однако, что Дик не сводит с него глаз и время от времени машет в его сторону рукой, продолжая обсуждать что-то с Полли. Мистер Зельц, которому к тому времени уже слегка надоели шумные проявления любви со стороны Тигры и Алисы, подумал, не стоит ли взять инициативу в свои руки и сделать что-нибудь такое, дабы склонить чашу весов на свою сторону. Вместо того чтобы стоять и глядеть, как решают твое будущее, не лучше ли попытаться произвести на Дика впечатление какой-нибудь доблестной выходкой, лихим собачьим фокусом? Конечно, Мистер Зельц порядком устал, брюхо у него по-прежнему побаливало, а ноги подгибались, но все это не могло помешать ему со всех ног кинуться на другую сторону двора. Визжа от восторга, Тигра и Алиса вприпрыжку помчались за Мистером Зельцем, но как только им удалось нагнать его, он сделал новый рывок, резко сменив направление бега на противоположное. И снова дети погнались за псом, и снова он дал им догнать себя, а потом увернулся. Так он не носился целую вечность, и хотя Мистер Зельц знал, что впоследствии ему придется расплачиваться за это безрассудство, он готов был принести себя в жертву ради такого благородного дела. После трех или четырех пробежек по лужайке Мистер Зельц остановился посреди двора и начал играть с детьми в собачьи салки или ляпки; он уже еле дышал от усталости, но все-таки держался, пока ребятишки не сдались первыми и не упали перед ним на землю.

Между тем солнце начало клониться к горизонту. Через небо протянулись полосы розоватых облаков, и в воздухе похолодало. Теперь, когда беготня завершилась, стало ясно, что Дик и Полли вот-вот произнесут свой вердикт. Лежа на траве и тяжело дыша, Мистер Зельц и дети увидели, что взрослые возвращаются от дома обратно во двор. Мистер Зельц еще не знал, возымела ли действие его эскапада, но удовлетворенная улыбка, игравшая на губах Полли, обнадежила его.

— Папочка говорит, что Пусик может остаться, — сказала она.

Алиса вскочила и бросилась обнимать отца, Полли наклонилась и взяла полусонного Тигру на руки, а в жизни Мистера Зельца началась новая глава.

Но прежде чем брызнуло шампанское, Дик внес в ситуацию несколько уточнений — окончательных поправок, так сказать. Не то чтобы он хотел испортить всем настроение, просто счел необходимым пояснить, что Мистера Зельца берут с «испытательным сроком», и если определенные условия не будут выполняться — тут он строго посмотрел на Алису, — то сделка расторгается. Пункт первый: ни при каких обстоятельствах собака не должна входить в дом. Пункт второй: Мистеру Зельцу следует пройти полное обследование у ветеринара. Если у него выявятся проблемы со здоровьем, то придется с ним расстаться. Пункт третий: при первой возможности пес должен посетить собачьего парикмахера, чтобы сделать стрижку, чистку шерсти и маникюр, а также вывести блох, вшей и клещей. Пункт четвертый: Мистера Зельца следует охолостить. И наконец, пункт пятый: на Алису возлагается обязанность кормить Мистера Зельца и менять ему воду — без дополнительной оплаты данных услуг.

Мистер Зельц не имел ни малейшего представления о том, что такое «охолостить», но все остальное он понял, и звучало это вполне приемлемо, исключая, пожалуй, первый пункт — касательно запрета входить в дом, поскольку Мистер Зельц не понимал, как собака может стать членом семьи, если она не имеет права входить в дом. Алиса, должно быть, подумала то же самое, потому что, как только отец закончил свою речь, она спросила:

— А что он будет делать зимой? Неужели мы его оставим на морозе, папа?

— Разумеется, нет, — ответил Дик. — Мы поселим его в гараже, а если и там будет слишком холодно, оборудуем ему место в подвале. Я просто не хочу собирать его шерсть с мебели, вот и все. Но мы все ему устроим по первому разряду, не волнуйся. Купим самую лучшую конуру, и я протяну проволоку между двумя деревьями, чтобы он бегал на цепи. У него будет полно места, чтобы резвиться, и когда он привыкнет, то будет чувствовать себя как рыба в воде. Не стоит так переживать за него, Алиса. Он же не человек — всего лишь собака, а собаки не задают вопросов. Они довольны тем, что имеют.

Сделав это последнее замечание, Дик протянул руку и грубо, по-мужски, потрепал Мистера Зельца по голове, чтобы показать, что он, в конце концов, не такой уж и придирчивый.

— Разве не так, приятель? — спросил он. — Ты же не будешь жаловаться? Ты ведь знаешь, как тебе повезло, так что не в твоих интересах раскачивать лодку.

Что ж, с ним вполне можно было иметь дело, с этим Диком. На следующий день ни ветеринар, ни парикмахер не работали, потому что было воскресенье, но Дик встал рано, взял фургон Полли и поехал на склад пиломатериалов, после чего целый день потратил на установку собачьей конуры (модель высшего класса, инструкции по сборке прилагаются) и натягивание проволоки для цепи. Дик совершенно определенно принадлежал к тем мужчинам, которым сподручнее возиться с молотками, гвоздями и лестницами, чем общаться с женой и детьми. Дик относился к категории людей действия, он был бойцом на войне с праздностью. Мистер Зельц смотрел, как Дик трудится и как пот струится по его лицу, и не мог не испытывать к нему симпатии. Он чувствовал, что все эти вчерашние разговоры об «испытательном сроке» — не более чем блеф. Дик уже потратил на Мистера Зельца пару сотен долларов. К тому же он жарился на солнцепеке добрую половину дня — вряд ли он делал бы это, не будь у него в отношении Мистера Зельца серьезных планов. Дик уже увяз в этом деле по уши, и обратной дороги не было.

На следующее утро все семейство разъехалось кто куда. В семь сорок пять школьный автобус остановился перед домом и забрал Алису. Через сорок минут после этого Дик надел летную форму и отправился в аэропорт, а затем Полли посадила Тигру в детское креслице в фургоне, пристегнула ремнями и повезла в утреннюю игровую группу. Мистер Зельц с трудом верил собственным глазам. «Неужели здесь так заведено? — думал он. — Неужели они каждый день будут оставлять меня одного утром, и живи, как знаешь?» Это смахивало на злую шутку. Мистер Зельц любил общество, любил быть на виду у людей, нуждался в том, чтобы с ним говорили и чтобы его гладили, — одним словом, хотел жить в мире, где кроме него были бы и другие живые существа. Неужели он обошел полсвета и отыскал это благословенное местечко только для того, чтобы пригревшие его люди отнеслись к нему с таким пренебрежением? Они лишили его свободы, приковали к этой жуткой проволоке — металлическому орудию пыток, которое постоянно скрежещет и лязгает, причем звуки эти бегут за ним следом, куда бы он ни пошел, словно для того, чтобы напомнить ему, что он более не свободен, что он продал свое первородство за миску чечевичной похлебки и за уродливую конуру фабричного производства.

В тот самый миг, когда он уже совсем было собрался сделать в отместку какую-нибудь пакость — например разрыть цветочную клумбу в саду или ободрать кору с молоденькой вишни, — на дороге внезапно появился фургон Полли. Мир снова наполнился яркими красками. Она не только подошла к нему, спустила с цепи, позвала в дом и отвела в свою спальню, но, причесываясь, переодеваясь и делая макияж, сообщила Мистеру Зельцу, что в доме будут два различных свода правил: ее и Дика. Когда Дик дома, Мистеру Зельцу придется жить на улице, зато когда Дик в отъезде, хозяйка — она, а это значит, что собакам позволено входить в дом.

— Он вовсе не злой, — сказала Полли, — но иногда он ужасно упрямый, и если вобьет себе что-нибудь в голову, то разубеждать его совершенно бесполезно — все равно что со стеной разговаривать. Таковы Джонсы, Пусик, и с этим я ничего поделать не могу. Прошу тебя только — никому ни слова о нашем разговоре, даже детям. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Ты слышишь меня, старина? Все должно оставаться между нами.

Но это было еще не все. Вдобавок ко всем этим проявлениям дружбы и любви Мистера Зельца прокатили на автомобиле — в первый раз за два года. Не на полу между сиденьями, куда его обычно помещали раньше, а прямо на переднем пассажирском кресле, с ветерком, с открытым окном, в которое врывался ароматный воздух штата Вирджиния. Вот она — компенсация за все вынесенные страдания: великолепная Полли за рулем «плимута вояджер», мышцы приятно пружинят при каждом толчке, обоняние упивается каждым запахом, встретившимся по дороге. Когда до него наконец дошло, что такие прогулки станут теперь постоянными, он оторопел перед открывшимися перед ним перспективами. С Вилли ему жилось неплохо, но здесь, возможно, будет еще лучше. Ибо горькая истина заключается в том, что поэты обычно — не водители, а пешеходы, к тому же такие пешеходы, которые сами толком не знают, куда идут.

Визит к парикмахеру был сущей пыткой, но он выдержал все эти мойки и стрижки, не моргнув глазом. Ему не хотелось бы показаться неблагодарным после всей проявленной к нему доброты. Когда через полтора часа парикмахер завершил свои труды, глазам предстала совершенно иная собака. Шерсть больше не висела клочьями, бакенбарды лоснились, брови были расчесаны. Мистер Зельц уже не выглядел как подозрительный бродяга — он стал денди, зажиточным собачьим буржуа, и если от такого превращения он начал слегка упиваться собой — кто возьмется судить его строго?

— Ого! — воскликнула Полли, когда Мистера Зельца вывели к ней. — Однако они над тобой поработали. Ты так, Пус, скоро призы на собачьих выставках получать начнешь!

На другой день они отправились к ветеринару. Мистер Зельц, с одной стороны, радовался возможности снова прокатиться в автомобиле, но с другой — ему и раньше приходилось сталкиваться с людьми в белых халатах, и он знал достаточно об их иголках, термометрах и резиновых перчатках, чтобы бояться предстоящего визита. В прошлом за осмотры всегда отвечала миссис Гуревич, но после того как она умерла, Мистера Зельца освободили от необходимости контактировать с представителями медицины. У Вилли не было то денег, то времени, а поскольку пес, не посетив врача ни разу за четыре года, оставался живехонек, поэт пришел к выводу, что от всех этих осмотров никакой пользы нет. Если ты болеешь смертельно, врач все равно не поможет, а если ты не болен, то к чему позволять им ковыряться и копаться в твоем организме только для того, чтобы услыхать, что ты здоров.

Если бы Полли не была рядом все время, не гладила Мистера Зельца и не говорила нежностей, поход к ветеринару показался бы Мистеру Зельцу сплошным кошмаром. Но даже рядом с ней он все время дрожал от страха, трижды спрыгивал со стола и бежал к двери. Доктора звали Бернсайд, Уолтер А. Бернсайд, и он отчаянно изображал симпатию к Мистеру Зельцу, но Мистер Зельц видел, как лекарь смотрит на Полли, чуял запах возбуждения, исходивший от кожи молодого врача, и понимал, что дело здесь вовсе не в нем. Доктору Бернсайду нравилась Полли, а собака была всего лишь поводом продемонстрировать свою доброту и профессиональное мастерство. Он мог сколько угодно называть Мистера Зельца умным песиком, гладить его по голове и смеяться над его попытками сбежать — все это делалось исключительно для того, чтобы подобраться поближе к Полли, при возможности даже потереться об ее тело, а Полли, все внимание которой принадлежало Мистеру Зельцу, даже и не замечала хитрых маневров негодяя.

— Неплохо, неплохо, — изрек наконец доктор. — Особенно если учесть, через что ему пришлось пройти.

— Он — стойкий старый боец, — сказала Полли и поцеловала Мистера Зельца в лоб. — Но желудок он все же испортил. Страшно подумать, какую только гадость ему не приходилось жрать!

— Все войдет в норму при правильном питании, и не забывайте давать ему глистогонное. Через неделю-другую наступит резкое улучшение.

Полли поблагодарила доктора. Когда руки их сошлись в прощальном рукопожатии, Мистер Зельц не смог не обратить внимания на то, что сеньор Красавчик держал руку Полли в своей несколько дольше, чем того требовали приличия. Когда же на вежливое Поллино «До свидания!» Уолтер Бернсайд ответил «Заходите еще!», Мистер Зельц с трудом сдержался, чтобы не укусить доктора за ногу. Полли направилась к двери. Она уже взялась за ручку, когда ветеринар вдруг добавил:

— И поговорите в регистратуре с Джун. Она назначит день, когда вам явиться на операцию.

— Это не я придумала, — сказала Полли. — Мой муж требует.

— Он абсолютно прав, — согласился Бернсайд. — Это упростит жизнь и вам, и Пусику, в конечном итоге.

Дик вернулся домой в четверг вечером, и утро пятницы оказалось не в пример скучнее, чем предыдущее. Никаких тебе шикарных развлечений в доме, никаких бесед с Полли в ванной, пока она моется, никакой яичницы на завтрак и молока со сладкими кукурузными хлопьями. Обычно такие разочарования повергали его в уныние, но в ту пятницу он ощутил не более чем легкую печаль. Мистер Зельц жил надеждой: он знал, что, как только Дик покинет дом в воскресенье вечером, двери снова будут широко распахнуты для него. Эта мысль утешала его, и хотя в тот день моросило, заметно похолодало и в первый раз пахнуло осенью, он чувствовал себя недурно в конуре с резиновой косточкой, которую Полли купила ему у парикмахера, и грыз ее, покуда семейство Джонсов завтракало в доме. Он услышал, как приехал и уехал автобус, как отправилась в путь Полли в фургоне. Пока ее не было, Дик наведался во двор, чтобы поприветствовать Мистера Зельца, но даже этот визит не поколебал спокойствия пса. Пилот в то утро был в неплохом настроении: он похвалил стрижку Мистера Зельца и спросил его, как идут дела. Великодушие собаки тут же взяло верх над подозрительностью, и Мистер Зельц с достоинством лизнул руку хозяина. Пес пришел к выводу, что не имеет ничего против Дика, а скорее жалеет его за неумение радоваться жизни. Мир был полон чудес, а этот человек проводил время в заботах о какой-то ерунде.

Мистер Зельц предвкушал прекрасное развлечение и готовился к нему, стараясь по возможности быстрее скоротать время до возвращения детей. Он дремал, грыз косточку, бегал по двору, когда стихал дождь, — в общем, пребывал в праздности, но Дик все время повторял, что сегодня — великий день, что, дескать, «наконец настал момент истины», и через какое-то время Мистер Зельц начал недоумевать, не пропустил ли он чего. Он совершенно не понимал, о чем говорит Дик, но после всех этих таинственных заявлений нимало не удивился, что, когда Полли отвезла Тигру и вернулась, его попросили прыгнуть в фургон и прокатиться. Разумеется, в обществе Дика поездка протекала совершенно иначе, но вправе ли Мистер Зельц пенять на небольшие изменения в протоколе? Дик был за рулем, Полли сидела рядом, Мистер Зельц лежал сзади на старом темном полотенце, которое Дик положил, чтобы уберечь сиденье от собачьей шерсти. Заднее окно не опускалось, что существенно снижало удовольствие от поездки, но все равно движение само по себе радовало Мистера Зельца и ему больше нравилось проводить время в машине, чем в конуре.

Он чувствовал, однако, что между Джонсами не все ладно. Видно было, что Полли чем-то подавлена — она глядела в окно, а не на Дика, и молчание ее, в свою очередь, действовало на Дика угнетающе.

— Послушай, Полли, — сказал он. — Мне жаль, но ему так будет лучше.

— Хватит об этом. Ты решил — значит делу конец. Ты знаешь мое мнение, так о чем тут еще говорить?

— Не я же это придумал. Так все поступают.

— Ах, вот как! А если бы кто-нибудь так поступил с тобой?

Дик то ли хрюкнул, то ли засмеялся:

— Ну что ты несешь, дорогая! Он же всего лишь собака. Он даже не поймет, что с ним случилось.

— Умоляю тебя, Дик, прекрати!

— Но почему? Если тебя это так расстраивает…

— Нет, только не при нем. Это ужасно.

Дик снова рассмеялся, но на этот раз в смехе его сквозило удивление.

— Ты что, шутишь? Боже мой, Полли, речь ведь идет о собаке.

— Можешь думать, что хочешь, но я больше ничего не скажу, пока мы в машине.

Так она и сделала. Но сказано было уже достаточно, чтобы Мистер Зельц начал беспокоиться, и когда машина наконец затормозила перед тем зданием, которое они с Полли посещали утром во вторник, перед тем самым, в котором располагался кабинет ветеринарного врача Уолтера А. Бернсайда, Мистер Зельц понял, что сейчас с ним случится что-то ужасное.

Так и вышло, но — удивительное дело — Дик оказался не столь уж далек от истины. Мистер Зельц не понял, что с ним произошло. Ему сделали укол, прооперировали и отнесли обратно в фургон. Очнувшись от наркоза, он не соображал ни где он, ни кто он, ни даже существует ли он. Только позже, когда действие анестезирующего средства полностью прошло, он почувствовал боль, но так и остался в неведении, что же ему ее причинило. Он знал, где у него болит, но это совсем не то же самое, что знать, почему болит; у него возникало желание обследовать источник боли, но он был еще слишком слаб, чтобы дотянуться до него. Очутившись в конуре, он сонно растянулся на левом боку, а Полли встала на колени возле отверстия, гладила Мистера Зельца и скармливала ему из рук кусочки говяжьей вырезки. Мясо было потрясающе вкусным, однако, сказать по правде, Мистер Зельц совсем не чувствовал аппетита в тот момент и ел исключительно для того, чтобы порадовать Полли. Дождь к тому времени перестал, Дик гулял где-то с Тигрой, Алиса еще не вернулась из школы, но Мистеру Зельцу никто не был нужен, кроме Полли, которая все гладила и гладила его и говорила, что все пройдет. Он не понимал, что такое с ним приключилось и почему ему так плохо.

Оправившись, он осмотрел поврежденное место и увидел, чего там недостает, но, будучи всего лишь собакой, а не биологом или профессором анатомии, он не мог уразуметь, в чем же тут дело. Он, конечно, заметил опустевшие мешочки и исчезновение знакомых шариков, но что все это значило? Ему всегда, сколько он себя помнил, нравилось вылизывать это место, но кроме двух чувствительных шариков, все остальное было при нем. Откуда он мог знать, что именно благодаря этим исчезнувшим органам он многократно становился отцом? Если не считать десятидневной интрижки с Гретой, лайкой из Айова-Сити, все его любовные приключения были короткими — страстное совокупление, час-другой, проведенные в прыжках и играх, недолгое валяние вместе в стоге сена. Щенков, зачатых от него, ему не доводилось видеть никогда. А если бы даже и довелось, разве смог бы он связать воедино эти два факта? Дик Джонс сделал его евнухом, но это не мешало Мистеру Зельцу по-прежнему считать себя принцем любви, собачьим Ромео и флиртовать с суками до последнего своего вздоха. Он не заметил трагедии, случившейся в его жизни. Его волновала только физическая боль, а когда она прошла, он быстро позабыл об операции.

Пролетело еще несколько дней. Мистер Зельц включился в распорядок жизни Джонсов, привык к приездам и отъездам членов семьи, начал понимать разницу между выходными и буднями, между звуками, производимыми школьным автобусом и почтовым фургоном, стал разбираться в запахах животных, живших в ближайшем лесу: белок, енотов, бурундуков, кроликов, различных птиц. Теперь он уже знал, что за птицами гоняться не стоит, но если во двор забредало бескрылое создание, он считал своей святой обязанностью изгнать нахала за пределы участка, накинувшись на зверька с рычанием и лаем. Со временем многие звери сообразили, что Мистер Зельц привязан к этой чертовой проволоке, но к тому времени они были уже настолько запуганы, что играть с ними было просто неинтересно. За исключением котов, разумеется, но с этими всегда проблемы. Черный соседский кот быстро вычислил длину цепи, на которой бегал Мистер Зельц. Это позволило ему определить зону, досягаемую для пса, и располагаться непременно в той точке, где он приводил пса в наибольшее бешенство — а именно в нескольких дюймах от того места, до которого Мистер Зельц еще мог дотянуться. С этим Мистер Зельц ничего не мог поделать: он лаял так, что у самого в ушах звенело, а кот шипел и махал когтями у него перед мордой. Иногда Мистер Зельц удалялся в конуру и делал вид, будто ему нет дела до кота, хотя к тому времени этот мерзавец наглел уже до такой степени, что вспрыгивал на крышу конуры и принимался драть с нее когтями кедровые планки. Выбор был небогатый: или познакомиться с кошачьими когтями, или признать свое поражение. Но из той же самой конуры, особенно по ночам, Мистеру Зельцу доводилось видеть и чудесные вещи: например серебристую лису, которая промчалась через лужайку в три часа ночи и исчезла. Мистер Зельц не успел даже дернуться, но воспоминание о случившемся было таким ярким и кристально четким, что долгое время не оставляло его — нечто невесомое, стремительное, полное совершенства и дикого изящества. А потом, в одну из ночей в конце сентября, из леса вышел олень, секунд двадцать или тридцать красиво походил по траве, но шум проезжавшего вдали автомобиля испугал его, и он снова скрылся в темноте, оставив на лужайке отметины в дерне, которые были видны еще целую неделю.

Мистер Зельц все больше и больше влюблялся в лужайку — в ее упругую, податливую зелень, в кузнечиков, скакавших среди стеблей, в запах, исходивший от земли в любом месте, — и вскоре он понял: если у них с Диком и есть что-то общее, так это глубокая, страстная любовь к этой лужайке. Она их связывала, но в то же время обнажала и серьезные, можно сказать, философские расхождения между ними. Для Мистера Зельца красота лужайки была даром Божьим, и он относился к ней почти как к святыне. Дик тоже замечал ее красоту, но знал, что она создана человеческим трудом и поддержание ее требует прилежного ухода, то есть непрестанных усилий. До середины ноября не было недели, чтобы Дик не посвящал бы хоть один день стрижке своей законной четверти акра травы. У него была собственная газонокосилка: выкрашенная в белый и оранжевый цвета, она казалась чем-то средним между тележкой для гольфа и карликовым трактором. Каждый раз, когда Дик заводил двигатель, Мистер Зельц готов был умереть на месте. Он ненавидел треск, производимый этим устройством, не выносил грохот выхлопов и бензиновую вонь, которыми газонокосилка заполняла атмосферу. Когда Дик выезжал верхом на ней во двор, Мистер Зельц забивался в конуру и прятал голову под подстилку в тщетной надежде спасти свои уши. В эти минуты он готов был даже убежать со двора, если бы только мог. Но Дик оставался непреклонен: Мистер Зельц должен сидеть на цепи, а до страданий его летчику не было никакого дела. Шли недели, но атаки на уши Мистера Зельца не прекращались, и он начал обижаться на Дика за то, что тот никак не хочет принимать его чувства во внимание.

Нечего и говорить, что когда Дик отсутствовал, жизнь делалась намного легче. Факты — упрямая вещь, и Мистер Зельц смирился с существованием Дика, так же как в свое время смирился с существованием миссис Гуревич. Вначале она относилась к нему крайне враждебно, и первый год в Бруклине запомнился ему болезненными шлепками по носу, словесными выговорами от старой зануды и другими проявлениями неприязни. Но затем все переменилось, не так ли? Он одержал верх в конце концов, и — кто знает? — не случится ли то же самое и с Диком? Между тем, он решил не придавать этому особого значения. Теперь он мог любить сразу троих, а после целой жизни с одним хозяином этого было для него более чем достаточно. Даже Тигра начинал подавать некоторые надежды, и если только вовремя уворачиваться от его цепких пальчиков, с ним вполне можно было играть — конечно, недолго. С Алисой, однако, все обстояло не так хорошо. Он хотел, чтобы она проводила с ним больше времени, но она на целый день уходила в свою треклятую школу, а после нее по вторникам брала еще уроки танцев, по четвергам — музыки, не говоря уже о том, что каждый вечер она делала домашние задания; таким образом, в будни все общение с Алисой сводилось к коротким беседам по утрам, когда она поправляла его подстилку и наполняла миски водой и едой. Возвращаясь домой, она заглядывала к Мистеру Зельцу спросить, как он себя чувствует, и рассказать, как прошел день. Это он и любил больше всего в Алисе: то, как она разговаривает с ним, спокойно и последовательно обсуждая каждый пункт и не упуская ничего, будто для нее само собой разумеется, что Мистер Зельц понимает каждое ее слово. Большую часть жизни Алиса провела в мире, населенном выдуманными созданиями, и она ввела Мистера Зельца в этот мир как равного, как одного из участников игры, как своего рыцаря-спутника. Субботы и воскресенья полностью посвящались этим безумным импровизациям. Они ходили на чаепития в замок баронессы де Данвитти — красивой, но опасной дамы с талантами Макиавелли, готовящей захват королевства Флориания. Они переживали землетрясение в Мехико и ураган на Гибралтарской скале, терпели кораблекрушение, после которого их выбрасывало на берег острова Немо, где нечего было есть, кроме сухих шишек и желудевых скорлупок, но если тебе удавалось поймать таинственную ночную рептилию, живущую под землей, и проглотить ее целиком, то ты приобретал способность летать. (Мистер Зельц проглотил червя, которого девочка дала ему, после чего она забралась к нему на спину, он взлетел и унес ее с заколдованного острова.)

С Тигрой хорошо бегалось и прыгалось, с Алисой же он погружался в мир мыслей и слов. В юном теле девочки обитала старая и мудрая душа — именно Алисе Мистер Зельц был обязан тем, что его оставили в доме, но, пожив здесь некоторое время, он понял: на самом деле больше всех в нем нуждалась Полли. Проведя вместе с ней не одно утро, следуя за ней по пятам, наблюдая за всем, что она делала, и слушая все, что она говорила, Мистер Зельц пришел к выводу, что она в не меньшей степени, чем он, жертва обстоятельств. Когда Полли встретила Дика, ей только-только исполнилось восемнадцать. Она окончила среднюю школу и устроилась на лето официанткой в рыбный ресторан в Александрии, штат Вирджиния, — надо было заработать немного денег перед началом занятий в колледже в Северной Каролине. Дик зашел в ресторан, заметил ее и сразу же назначил свидание. Он был старше Полли на девять лет и показался ей таким красивым и надежным, что она позволила роману зайти несколько дальше, чем следовало. Встречи продолжались три или четыре недели, а затем она вернулась в Северную Каролину, в колледж. Она собиралась закончить его и стать учительницей, но через месяц обнаружила, что беременна. Когда она сообщила об этом родителям, те пришли в бешенство. Они заявили дочери, что она — шлюха, что своим распутством она опозорила всю семью, и отказали ей в помощи. С тех пор разлад в семье так и не удалось преодолеть, несмотря на девять лет извинений и попыток с обеих сторон. Полли вовсе не собиралась замуж за Дика, но если собственный отец отвернулся от нее, что ей еще оставалось? Дик уверял, что любит ее, твердил ей, что она самая хорошенькая, самая замечательная девочка на свете, и, проведя пару месяцев в колебаниях и самых отчаянных мыслях (сделать аборт, отдать ребенка в бездетную семью, попытаться воспитать его в одиночку), она сдалась, ушла из колледжа и стала женой Дика. Она собиралась вернуться к учебе, когда ребенок немного подрастет, но Алиса родилась больной, с целым набором разных медицинских проблем, и следующие четыре года жизнь Полли состояла из сплошных докторов, больниц, клиник экспериментальной хирургии, бесконечных процедур и консультаций — все для того, чтобы ее девочка выжила. Это был ее самый большой жизненный подвиг, сказала она Мистеру Зельцу как-то утром, — она не сводила глаз с Алисы и выходила ее. Правда, тогда она сама была молодой и здоровой, а сейчас ей кажется, что этот подвиг вытянул из нее все силы. Как только Алиса выздоровела настолько, что смогла посещать школу, Полли начала подумывать о том, чтобы самой вернуться за парту, но тут она забеременела Тигрой, и ей снова пришлось отложить учебу. А теперь уже слишком поздно. Дик начал зарабатывать хорошие деньги; если сложить его жалование с доходами от некоторых его вложений, то получается, что живут они совсем не плохо. Дик не хочет, чтобы она работала, и когда она просит его все же отпустить ее поработать, он всегда отвечает отказом. Она и так уже работает женой и матерью, говорит он, и для женщины этого более чем достаточно, так зачем же менять что-то, если он в состоянии прокормить всех? А однажды, желая показать ей, как он ее ценит и любит, Дик купил этот большой, прекрасный дом.

Полли любила дом, но она не любила Дика. Мистеру Зельцу это было предельно ясно. Конечно, Полли еще не знала об этом, но пройдет время, и правда обрушится на нее всем своим весом. Вот почему она так нуждалась в Мистере Зельце, который любил ее больше всех на свете и рад был стать ее наперсником и исповедником. Никто больше не смог бы выступить в этой роли, и хотя Мистер Зельц был всего лишь собакой и не мог ни дать ей совета, ни ответить на вопросы, одного его присутствия вполне хватало, чтобы придать Полли решимости сделать то, на что в другом случае она никогда бы не отважилась. Установить свои собственные правила в доме было сущей мелочью, но этим она бросала своеобразный вызов Дику, совершала микроскопическое предательство, которое со временем могло привести к другим предательствам, уже серьезным. Мистер Зельц и Полли отлично знали, что сказал бы по этому поводу Дик Джонс, оттого визиты собаки в дом становились еще более приятными, приобретали оттенок чего-то запретного и противозаконного, как будто Мистер Зельц с Полли участвовали в дворцовом заговоре. Мистера Зельца вовлекли в психологическую войну, и с каждым днем степень его вовлеченности возрастала. Вместо того чтобы спорить друг с другом о своих делах, Полли и Дик спорили о собаке, используя Мистера Зельца как повод обозначить свои разногласия. Мистер Зельц ни разу не был свидетелем этих баталий, но из нескольких услышанных им телефонных разговоров Полли с ее сестрой он понял, что подобные битвы происходили частенько, из-за волоска на ковре, например. Перед возвращением Дика Полли всегда тщательно устраняла следы присутствия Мистера Зельца в доме. Она прилежно пылесосила все места, где побывал пес, вставая при этом даже на четвереньки, если требовалось, и используя клейкую ленту, чтобы подобрать самые незаметные волоски. Однажды Полли поработала не так усердно, как обычно, и Дик обнаружил несколько шерстинок Мистера Зельца на ковре в гостиной. Из рассказа Полли ее сестре Пег, проживающей в Дареме, следовало, что волоски эти послужили темой продолжительного и непростого разговора.

— Дик спросил, откуда взялись эти волоски, — рассказывала Полли, сидя на стуле в кухне и куря сигарету, что по утрам с ней случалось нечасто, — а я ответила ему: не знаю, может, кто-нибудь из детей притащил. Тогда он поднялся наверх и нашел еще один волосок на полу возле ночного столика. Вернулся, сжимая его в пальцах, и заявил: «И откуда этот взялся, ты тоже не знаешь?» Я сказала, что не знаю; откуда мне знать? Может, со щетки Пусика упал. «Со щетки? А что ты делала с собачьей щеткой в спальне?» Я спокойно ответила, что чистила ее, и вообще, какая разница? Но Дик уже не мог остановиться. Он хотел докопаться до истины любой ценой. «Почему ты не почистила ее во дворе?» — продолжал он. Потому что шел дождь, сказала я, соврав примерно уже четырнадцатый раз за весь разговор. «Почему не в гараже?» Я ответила, что в гараже мне не хотелось. Там темно. «Значит, — он уже начал злиться, — ты взяла собачью щетку и пошла чистить ее на постели». Да, крикнула я, я чистила ее на постели, потому что мне так нравится! А он говорит: «Почему ты сделала такую гадость, Полли? Ты же знаешь, что я ненавижу собачью шерсть!» И начал разоряться; знаешь, Пег, он разорялся по этому поводу минут десять, если не больше. Меня просто тошнит порой от всех этих его нотаций. Я не хочу ему лгать, но что еще мне остается? Он такой упрямец. У него доброе сердце, да только он часто забывает про него. Если я ему скажу, что пускала собаку в дом, он запросто возьмет и подаст на развод. Или просто сложит чемодан и уедет.

Вот в какие семейные неурядицы ввязался Мистер Зельц! Рано или поздно кто-нибудь сдастся, но прежде чем Полли очнется и решится выставить этого тирана за дверь, Мистеру Зельцу придется жить в обстановке интриг, закулисных заговоров, скрытой враждебности и подозрительности, типичной для дома, в котором умирает любовь. Мистер Зельц изо всех сил старался приспособиться к сложившимся обстоятельствам. Однако для него здесь было так много нового, ему предстояло понять и осмыслить столько вещей, что проблемы Поллиного супружества занимали лишь маленький уголок его сознания. Джонсы познакомили его с миром, который сильно отличался от того мира, где он жил во времена Вилли, и не проходило и дня, чтобы он не вспоминал с удивлением или печалью о своей прошлой жизни. Дело не сводилось только к ежедневным поездкам на машине, хорошей обильной пище и к отсутствию клещей и блох в его шерсти. Были еще и барбекю на заднем дворике, и косточки из отбивных «Портерхауз», и выезды в уикенд на водохранилище Уаначиби, где он плескался вместе с Алисой в ледяной воде, и просто ощущение уюта и благосостояния, которое он постоянно испытывал. Мистер Зельц очутился в Америке гаражей на две машины, строительных займов и супермаркетов в духе неоренессанса — и, надо сказать, не имел ничего против такой Америки. У Вилли все подобное всегда вызывало бессильный и комично-нелепый гнев, но Вилли смотрел со стороны, а Мистер Зельц теперь находился внутри и сильно недоумевал, почему старый хозяин так ошибался и зачем он положил всю свою жизнь на то, чтобы держаться подальше от этой роскоши. Конечно, везде имеются свои недостатки, но ведь есть и много хорошего, и если поймешь это, то постепенно смиришься с тем, что день-деньской бегаешь на цепи вдоль проволоки. А через два с половиной месяца начнешь привыкать и к кличке «Пусик».

5

Мистер Зельц никогда раньше не подозревал, что существует такое понятие, как «семейный отпуск». В своем бруклинском щенячестве он неоднократно слышал от миссис Гуревич слово «отпуск», но оно ни разу не сопровождалось прилагательным «семейный». Иногда, бросив внезапно неоконченную домашнюю работу, «мама-сан» шлепалась с размаху на софу, закидывала ноги на кофейный столик, испускала глубокий вздох и говорила: «Все, с меня хватит. Я в отпуске». Из этого можно было заключить, что «отпуск» — не более чем синоним «софы», а вся фраза — просто элегантное выражение со смыслом «присесть отдохнуть». В любом случае все это не имело никакого отношения ни к семье, ни к путешествиям. С Вилли они странствовали постоянно, но Мистер Зельц не помнил, чтобы за все это время с губ хозяина хоть раз сорвалось слово «отпуск». Возможно, дело обстояло бы иначе, поступи Вилли на службу, но, за исключением каких-то случайных приработков в пути — поломойщиком в баре в Чикаго, курьером в экспресс-службе в Филадельфии, — Вилли всегда был сам себе голова. И посему время текло для них равномерно, не поделенное календарем на периоды отдыха и труда, национальные торжества, годовщины или религиозные праздники. Они не тратили время на то, чтобы считать минуты и смотреть на часы, то есть заниматься тем, на что люди обычно убивают всю свою жизнь. Только Рождество отличалось от остальных дней в году, но Рождество никак нельзя было назвать отпуском — в этот день приходилось работать больше всего. Наступало двадцать пятое декабря, и Вилли, каким бы усталым или похмельным он ни был, облачался в костюм Санта Клауса и проводил весь день на улицах города, даря людям улыбки и хорошее настроение. Он говорил, что таким образом почитает своего духовного отца и исполняет данные им обеты чистоты помыслов и самопожертвования. Мистер Зельц неизменно находил все эти рассуждения хозяина о мире и братстве слегка сомнительными, к тому же он всегда расстраивался, когда отложенные на еду деньги переходили в руки какого-нибудь бедолаги, которому не повезло еще больше, чем им, но пес не мог отрицать, что в безумии Вилли есть логика. Добро порождает добро, зло порождает зло, но если даже на твое добро отвечают злом, тебе не остается ничего иного, как продолжить творить добро. Иначе — так говорил Вилли — зачем жить вообще?

Алиса одной из первых произнесла при Мистере Зельце слова «семейный отпуск». Это случилось в первую субботу после Дня Благодарения: Алиса вышла из дома, неся в руках прозрачные полиэтиленовые мешочки с объедками фаршированной индейки — очередное кулинарное чудо, сотворенное Полли на белой кухне. Перед тем как вывалить пищу в миску Мистера Зельца, Алиса присела на корточки и сказала:

— Все решено, Пусик. Мы отправляемся в семейный отпуск. Как только кончатся занятия в школе, папочка повезет нас в Диснейленд.

Девочка сообщила это с таким восторгом, что он даже и не сообразил поначалу, что его не включили ни в «мы», ни в «нас», — его в тот момент гораздо больше волновали принесенные лакомства, чем новое, незнакомое слово. Однако спустя тридцать секунд Мистер Зельц умял индейку, выпил полмиски холодной воды, растянулся на траве и стал слушать Алису внимательнее.

— Тигре очень хочется увидеть Микки Мауса и Дональда Дака, — сказала Алиса и добавила, что сама она уже выросла, но все еще помнит, как любила их, когда была маленькой.

Мистер Зельц знал, кто такой Микки Маус, и поэтому не разделял восторгов детей. Что это еще за мышь такая, которая позволяет себе держать дома собаку? Это просто смехотворно, это против законов природы, это отдает дурным вкусом! Даже дебил знает, что в действительности все обстоит совсем наоборот. Большие твари повелевают малыми, и он пока не выжил из ума до такой степени, чтобы поверить в то, что мыши могут быть больше собак. Вот почему он слегка недоумевал, слушая, с каким восторгом Алиса рассказывает о предстоящем путешествии. Он не понимал, как это люди едут неведомо куда за сотни миль только для того, чтобы посмотреть на какую-то наглую мышь. Возможно, жизнь с Вилли имела недостатки, но никто не смог бы утверждать, что они мало путешествовали. Мистер Зельц везде побывал и все посмотрел. Да, он не мог об этом рассказать, но если бы Джонсы спросили его, где можно интересно провести время, он назвал бы сотни мест получше Диснейленда.

Больше на эту тему за весь остаток уикенда никто не говорил. В понедельник же утром Мистер Зельц услышал беседу Полли с сестрой по телефону и понял все свое невежество. Для того чтобы посмотреть мышь, недостаточно было сесть в фургон и прокатиться туда и обратно. Речь шла о двух неделях беспрерывной суеты и перемещений. Гостиницы, самолеты, машины из проката, снаряжение для подводного плавания, резервирование мест в ресторанах и семейные скидки. Причем планировалось посетить не только Флориду, но и Северную Каролину, и когда Мистер Зельц услышал, как Полли обсуждает с Пег встречу Рождества в Дареме, до него наконец дошло, что, в чем бы этот «семейный отпуск» ни состоял, его участие в нем исключается.

— Надо немного отвлечься, — говорила Полли. — Не исключено, что это поможет. Черт побери, Пег, пора разобраться в чувствах. К тому же у меня задержка уже десять дней и, если это то, что я думаю, решать надо быстро.

Затем после короткой паузы:

— Нет. Я ему еще ничего не говорила. Но эту поездку придумал он, и я пытаюсь увидеть в этом добрый знак.

Последовала еще одна пауза, а затем Мистер Зельц услышал фразу, из которой наконец понял, что такое «семейный отпуск».

— Мы поместим его в собачью гостиницу. Говорят, здесь, милях в десяти, есть одна очень славная. Спасибо, что напомнила, Пег. Я, пожалуй, прямо сейчас этим и займусь. Там бывает трудно найти свободное место под Рождество.

Мистер Зельц стоял и ждал, пока она закончит фразу, уставившись на нее одним из тех печальных и стоических взглядов, которыми собаки смотрят на людей вот уже сорок тысяч лет.

— Не переживай, Пусик-Пампусик, — сказала Полли, вешая трубку. — Это же всего две недели. Ты не успеешь и соскучиться, как мы вернемся. — Затем наклонилась и обняла его: — Все равно я буду скучать по тебе больше, чем ты по мне. Я тебя обожаю, старина, и просто жить без тебя не могу.

Ну ладно, если они вернутся, все не так уж плохо. Это, разумеется, не означало, что он не предпочел бы поехать вместе с ними. Он, конечно, не мечтал сидеть взаперти в гостиничном номере во Флориде или путешествовать в багажном отсеке самолета — для него это было делом принципа. Может быть, Мистер Зельц был слегка избалован вниманием, но ему всегда казалось, что собачье счастье не только в том, что тебя любят. Оно в том, что без тебя не могут обойтись.

Печально, но что поделаешь, мир на этом не кончался. Мистер Зельц понимал, что как только он оправится от первого разочарования, то смирится с неизбежным и отбудет свой тюремный срок покорно и с достоинством — в конце концов, ему случалось оказываться и в худших переделках. Но не прошло и трех дней после этого известия, как он впервые почувствовал болезненные судороги в кишечнике. Через две с половиной недели болезнь захватила все его туловище и конечности и проникла даже в горло. Злые духи терзали его изнутри. Мистер Зельц был уверен, что все это — по вине доктора Бернсайда. Лекарь слишком увлеченно глазел на ноги Полли, чтобы обследовать его тщательно. Очевидно, он упустил что-то важное, не посмотрел его кровь под правильным микроскопом или что-нибудь в этом роде. Симптомы были слишком невнятными, чтобы сделать определенные выводы; внешние проявления: рвота, понос, паралич и прочее — отсутствовали, но Мистер Зельц чувствовал себя все хуже и хуже. Вместо того чтобы относиться ко всей этой истории с семейным отпуском наплевательски, он все больше и больше переживал и тревожился, строил тысячи предположений, и то, что поначалу казалось не более чем маленьким камешком на дороге, быстро превратилось в огромную гору.

Дело не в том, что собачья гостиница представлялась ему таким уж плохим местом: Мистер Зельц прекрасно понимал свою неправоту, и когда Алиса и Дик отвезли его туда утром семнадцатого декабря, он вынужден был признать, что Полли хорошо позаботилась о нем. «Собачья гавань» ничем не напоминала «Синг-Синг», или «Чертов остров», или какой-нибудь другой концентрационный лагерь для брошенных и несчастных животных. Расположенный в сельской местности на участке в двадцать четыре акра, который некогда являлся частью большой табачной плантации, этот четырехзвездочный собачий отель способен был удовлетворить прихоти самых избалованных домашних любимцев. Уютные спальные вольеры располагались вдоль восточной и западной стен просторного амбара из красного кирпича. Их было шестьдесят — отдельный вольер для каждого постояльца, причем гораздо более просторный, чем конура Мистера Зельца. Их не только чистили ежедневно: каждый вольер был снабжен мягкой, свежевыстиранной подстилкой и резиновой игрушкой для жевания в виде косточки, кошки, мышки — в зависимости от вкусов клиента. Сразу же за задней дверью амбара находился огороженный круговой участок в два акра, который служил для дневных прогулок. По желанию предоставлялось диетическое питание и раз в неделю — бесплатное купание.

Но все это не имело никакого значения, по крайней мере для Мистера Зельца. Окружавшая его роскошь не производила на него впечатления, ничто не вызывало у него ни малейшего интереса, и даже после того как его представили владельцам и служащим отеля — все как один были заядлыми собачниками, — у него так и не возникло желания остаться. Это, разумеется, не остановило Дика и Алису: они все равно уехали. Мистеру Зельцу хотелось выть от того, как подло они поступили, даже несмотря на то что он видел в глазах Алисы, когда та прощалась с ним, слезы любви и горя. На свой грубоватый лад грустил, оставляя Мистера Зельца, даже Дик. Наконец фургон Джонсов промчался по грязному проселку и скрылся за главным зданием. Провожая его глазами, Мистер Зельц впервые начал понимать, в какую историю он попал. Дело было не в том, что у него на душе кошки скребли, и даже не в страхе. Что-то неприятное творилось с ним самим, зрело внутри и готово было вот-вот прорваться и лопнуть. Голова болела, желудок пылал, и слабость охватила колени, так что стоять он почти не мог. Ему дали еду, но его тошнило от одной мысли о ней. Ему предложили кость, но он отвернулся. Он хотел только пить, но когда принесли воду, он сделал два глотка и больше не стал.

Клетка его располагалась между скулящим десятилетним бульдогом и приторной золотистой лабрадоршей. Обычно такая крупная сука немедленно провоцировала у него ожесточенный нюхательный рефлекс, но в тот вечер он лишь мельком отметил ее присутствие и тут же, рухнув на подстилку, впал в беспамятство. Находясь в бессознательном состоянии, он увидел во сне Вилли; это случалось с ним и раньше, но если прежде хозяин являлся с отеческим поучением или ободрением, то теперь он предстал перед Мистером Зельцем в гневе. Возможно, дело было в лихорадке, сжигавшей внутренности пса, а может, что-то случилось с хозяином в Тимбукту и теперь Мистеру Зельцу явился не тот Вилли, которого он знал и живым, и мертвым последние без мала восемь лет, а другой — мстительный и саркастический, Вилли-демон, Вилли, начисто лишенный доброты и сострадания. Бедный Мистер Зельц так перепугался, что не удержался и в первый раз за всю свою взрослую жизнь сходил под себя.

Хуже всего было то, что фальшивый Вилли выглядел точь-в-точь как настоящий и одет был в тот же самый поношенный костюм Санта Клауса, который Мистер Зельц видел на хозяине каждое Рождество в течение семи лет. Но самое страшное заключалось в том, что действие во сне происходило не в одном из знакомых мест, вроде вагона подземки, а прямо здесь и сейчас, вот в этой клетке, где находился Мистер Зельц. Пес закрыл глаза, а потом открыл их: Вилли сидел перед ним в углу, прислонившись спиной к прутьям.

— Я повторять не собираюсь, — начал он, — поэтому сиди и не щелкай пастью. Ты сделал из себя посмешище, отвратительное посмешище, и отныне я запрещаю тебе даже думать обо мне. Запомни, шавка, прибей эти слова гвоздями к дверям и не смей вспоминать мое имя — ни всуе, ни в молитве, ни под каким видом. Я умер и хочу, чтобы меня оставили в покое. Все твои стоны, все твои сетования — думаешь, я их не слышу? Да я от них устал, шавка, и больше я тебе уже никогда не приснюсь. Ты понял, дебил? Оставь меня в покое! У меня теперь есть новые друзья, и я не нуждаюсь в твоих услугах. Усек? Не смей ко мне больше носа показывать — между нами все кончено!

К утру лихорадка сделалась такой сильной, что у Мистера Зельца стало двоиться в глазах. Желудок его превратился в поле боя между армиями микробов, и стоило Мистеру Зельцу только пошевелиться, только переместить свое тело на пару дюймов, как начинался новый приступ. Ощущение было такое, словно в кишках взрывались глубинные бомбы и ядовитые газы разъедали его внутренние органы. Он просыпался несколько раз за ночь и прочищал желудок, пока боль не отступала, но унималась она ненадолго, и когда наконец взошло солнце и свет проник в амбар между стропилами, Мистер Зельц увидел, что окружен лужицами рвоты, состоявшей из смеси высохшей слизи, полупереваренного мяса, сгустков свернувшейся крови и какой-то неизвестной желтой жижи.

Вокруг уже царило оживление, но Мистер Зельц чувствовал себя так плохо, что ничего не замечал. Другие собаки тоже проснулись и лаяли, приветствуя настающий день, а он мог только лежать в оцепенении и смотреть на устроенное им свинство. Он знал, что болен, но не имел ни малейшего представления, чем и насколько сильно. Собака может оправиться от такой болезни за пару дней, а может и сыграть в ящик. Если бы выбор был за ним, он предпочел бы первое. Несмотря на кошмарное сновидение прошлой ночи, он хотел жить. Неожиданная жестокость Вилли удивила его, он почувствовал себя несчастным и ужасно одиноким, но это не означало, что Мистер Зельц не был готов простить хозяину все. Со старым другом нельзя рвать из-за одной-единственной размолвки, особенно в таких критических обстоятельствах. Вилли теперь мертв, а мертвецы — кто их знает? Возможно, через какое-то время они становятся злыми и обидчивыми. А вдруг это был вовсе и не Вилли, а какой-нибудь принявший вид Вилли самозванец, демон, которого подослали из Тимбукту, чтобы одурачить Мистера Зельца и настроить его против бывшего хозяина. Но даже если этот бессмысленно жестокий и злобный человек был Вилли, Мистеру Зельцу ничего не оставалось, как, положа лапу на сердце, признать, что в сказанном имелось зерно истины. Он слишком много жалел себя в последнее время, потратил массу драгоценных часов, брюзжа по поводу мелких обид и неприятностей, а такое поведение для неглупой собаки являлось однозначно постыдным. Ему следовало радоваться жизни и быть благодарным за то, что он имеет. Мистер Зельц отлично помнил, что Вилли просил никогда больше не вспоминать о нем, но не мог ничего с собой поделать. Он находился в полубреду, вызванном лихорадкой, и контролировать свои видения сейчас для него было все равно что встать на задние лапы и отпереть запор на клетке. Если в его мыслях и возникал Вилли, то какая в том его вина? Хозяину оставалось только заткнуть уши и ждать, когда пес перестанет о нем думать. По крайней мере, Мистер Зельц наконец-то больше ни на что не жаловался и старался вести себя достойно.

Меньше чем через минуту после того, как Мистер Зельц подумал про дверной запор, пришла молодая женщина в голубой нейлоновой зимней куртке и открыла клетку. Ее звали Бет. Полные бедра, неправильно-круглое лицо и кукольная прическа. Мистер Зельц запомнил ее — эта девушка вчера пыталась накормить и напоить его, гладила его по голове и говорила, что утром ему станет лучше. Она добрая, но в болезнях ничего не понимает. Увидев рвоту, Бет встревожилась: пригнувшись, она вошла в клетку, чтобы осмотреть все повнимательнее.

— Видно, лихо тебе пришлось ночью, Пусик, — сказала она. — Пожалуй, стоит показать тебя отцу.

Отца он тоже видел вечером — этот мужчина показывал ему территорию. Грузный дядька с черными кустистыми бровями и лысый, как колено. Звали его Пэт — то ли Пэт Сполдинг, то ли Пэт Спролинг — Мистер Зельц не запомнил точно. Его жена сопровождала их во время первой половины обхода. Ах да, вспомнил, вот забавно: жену-то его тоже зовут Пэт! Алиса даже рассмеялась, когда услышала это, а Дик оттащил ее в сторону и сказал, что она ведет себя как невоспитанная девочка. Патрик и Патриция. Пэт и Пэт, для краткости. Довольно глупо. Сбивает с толку.

В конце концов Бет заставила его встать и пойти вместе с ней в главное здание. По дороге его еще раз стошнило, но на улице веяло прохладой, которая слегка умерила жар. Извергнув из организма отраву, он почувствовал себя немного лучше. Приободрившись, он последовал за Бет в дом, где с благодарностью принял предложение полежать пока в гостиной. Бет пошла за отцом, а Мистер Зельц, свернувшись поудобнее на коврике перед камином, стал прислушиваться к звукам, вылетавшим из огромных дедовских часов с боем. Он отсчитал десять ударов, затем двадцать, а затем веки его сомкнулись. Прежде чем совсем уснуть, он успел уловить приближающиеся шаги и мужской голос:

— Не будем пока его трогать. Займемся им, когда проснется.

Мистер Зельц проспал все утро и большую часть дня, а проснулся с ощущением, что худшее осталось позади. Нельзя было сказать, что он в отменной форме, но, по крайней мере, он начал хоть что-то соображать, да и температура упала на пару градусов. Он пошевелил мышцами и почувствовал, что тело, прежде напоминавшее груду кирпичей, вновь слушается его. Он даже выпил немного воды, а когда Бет снова пошла звать отца, чтобы тот оценил состояние собаки, Мистер Зельц испытал такую жажду, что принялся вновь лакать воду, пока не выпил ее всю без остатка. Это был опрометчивый поступок. Здоровье Мистера Зельца еще не позволяло таких излишеств, и когда Пэт №1 вошел в комнату, Мистер Зельц встретил его тем, что снова изрыгнул все содержимое желудка на ковер гостиной.

— Какого черта нам подсовывают больных собак! — воскликнул мужчина. — Не хватало только, чтобы он сдох и нас потащили в суд.

— Может быть, позвонить доктору Бернсайду? — спросила Бет.

— Да. Скажи ему, что я уже выезжаю. — Он направился к двери, но на полпути остановился и повернулся к Бет: — Нет, пожалуй, лучше пусть твоя мать этим займется. У меня сегодня здесь дел полно.

Возникшая заминка была выгодна Мистеру Зельцу. Пока искали Пэт №2 и организовывали путешествие, он разработал собственный план. Без плана в голове ему никогда не удалось бы сделать то, что он сделал. Ему было наплевать, болен он или здоров, выживет или умрет. Он хватался за последнюю соломинку — живым они ни за что не доставят его к этому чертову ветеринару. Ему срочно был нужен план. И уже через несколько секунд он увидел в мыслях все так ясно, словно это случилось наяву. Теперь он точно знал, что делать и когда.

Пэт №2 выглядела как состарившаяся Бет. Пошире фигура, красная зимняя куртка вместо голубой, но то же выражение почти мужской уверенности в себе и неизменно хорошего расположения духа. Мистеру Зельцу обе женщины нравились больше, чем Пэт №1, и ему было слегка стыдно, что он собирается обмануть их, особенно после того, как они заботились о нем, но выбирать не приходилось — как и терять время на пустые сантименты. Женщина взяла поводок и повела Мистера Зельца к машине. Она открыла переднюю правую дверцу и пустила его вперед, не спуская с поводка до самого последнего мгновения. Как только дверь захлопнулась, Мистер Зельц перебрался на водительское место. В этом и состояла его стратегия; успех же ее зависел от того, зацепится или нет поводок за руль или за какой-нибудь рычаг (он не зацепился), и от того, заметит или нет Пэт его маневр раньше, чем откроет дверцу со стороны водителя (она не заметила). Как он все это продумал, так оно и вышло. Пэт №2 открыла дверцу, и Мистер Зельц выпрыгнул. Едва его лапы коснулись земли, он припустил изо всех сил, и прежде чем женщина успела схватить его за хвост или наступить на поводок, он был уже далеко.

Мистер Зельц держал курс на лес, начинавшийся к северу от главного здания, стараясь находиться как можно дальше от дороги. Он слышал, как звала его Пэт №2, а чуть позже к ней присоединились Бет и Пэт №1. Вскоре он услышал, как заводится двигатель автомобиля и колеса пробуксовывают по грязи. Но к тому моменту он уже углубился в лес и знал, что им не удастся догнать его. В это время года темнеет рано и не пройдет и часа, как ничего не будет видно.

Он продолжал бежать на север, пробираясь через заиндевевший подлесок в густых зимних сумерках. Из-под лап у него вспархивали птицы и прятались в густые ветви сосен, и белки разбегались во все стороны при его приближении. Мистер Зельц знал, куда он бежит, и, хотя не знал дороги, всецело доверял своему чутью. До дома Джонсов оставалось не больше десяти миль, и он был уверен, что доберется туда на следующий день или самое позднее через день. Его не беспокоило ни то обстоятельство, что Джонсы вернутся только через две недели, ни то, что еда его заперта в гараже, куда ему не пробраться. В конце концов, Мистер Зельц был всего лишь собакой и не мог продумывать все так далеко вперед. Сейчас имело значение только то, как добраться до места. А уж потом все само собой образуется.

По крайней мере, так он полагал, но печальная правда заключалась в том, что Мистер Зельц ошибся. Будь он здоров, он, несомненно, достиг бы своей цели, но тело его не могло справиться с возложенной на него задачей и вскоре ему пришлось платить за всю беготню и прыжки прошедшего дня. Десять миль — не бог весть какое расстояние, особенно в сравнении с эпохальными переходами, которые Мистер Зельц совершал еще каких-то три с половиной месяца назад, но теперь он путешествовал с пустым баком, а собака не способна долго бежать на одной только силе воли. Удивительно, что в столь ослабленном состоянии ему все же удалось преодолеть почти две мили. Он бежал, пока ноги несли его, а затем, прямо на ходу, внезапно рухнул на землю и тут же заснул.

Во второй раз за две ночи ему приснился Вилли, и опять сон не был похож на все виденное до того. На этот раз они сидели на пляже в Ла-Джолле, в Калифорнии, где побывали во время своего первого путешествия, когда Мистер Зельц был еще почти щенком. То есть много-много лет тому назад, в те дни, когда все кругом еще было новым и незнакомым для Мистера Зельца, когда все происходило впервые. Во сне он увидел ярко сиявшее полуденное солнце. Дул легкий ветерок, Мистер Зельц лежал, положив голову на колени Вилли и наслаждаясь тем, как хозяин чешет у него за ушами. Происходило ли все это на самом деле? Он не мог сказать точно, но картина была такой живой, что это, в общем, не имело никакого значения. Красивые девушки в купальниках, обертки от мороженого и тюбики из-под крема для загара, красные тарелочки фрисби, снующие в воздухе. Вот что увидел Мистер Зельц, когда открыл глаза во сне, и ощутил при этом странность и особую красоту всего окружающего, словно разум его уже покинул царство будничной реальности. Сперва царило молчание — молчание, но не тишина, потому что воздух наполнял шум волн, разбивающихся о берег, а также флагов и пляжных зонтиков, хлопающих на ветру. Потом где-то заиграло радио и женщина запела какую-то эстрадную песню со словами: «Будь моим милым, будь моим милым, будь моим милым». Песня была красивая и глупая, и Мистер Зельц так заслушался, что не заметил, как Вилли заговорил. К тому времени, как он начал слушать хозяина, он уже упустил несколько первых фраз — несомненно, важных, — и теперь ему понадобилось сделать недюжинное усилие, чтобы понять, о чем говорит Вилли.

«Внеси поправки», — услышал он сначала, а затем: «извини, старина» и «проверка». Затем он разобрал слова «мерзкая история» и «полная загадка» — и тут начал понимать, о чем идет речь. Демон-Вилли был ловушкой, и с его помощью кто-то пытался ожесточить сердце Мистера Зельца против покойного хозяина. Испытание оказалось настоящей пыткой, но другого способа убедиться в верности собаки не существует. Насмешник пытался сломить дух Мистера Зельца и действительно перепугал его до полусмерти. Однако, проснувшись утром, Мистер Зельц сразу же простил хозяина и не стал держать на него зла за все упреки и несправедливые обвинения. Именно поэтому Мистер Зельц, сам того не зная, справился с испытанием. И наградой стал этот сон, этот визит в мир томного, бесконечного лета, эта возможность погреться в лучах ласкового солнца посреди зимней ночи. Но каким бы приятным и правдоподобным ни выглядел этот сон, он служил только прелюдией к еще более важным событиям.