Генри был умный мальчик. Он всегда находил, что сказать в затруднительных ситуациях. Кроме того, он ловко извлекал мелочь и забытые долларовые бумажки из материнской сумочки, а по ночам незаметно выносил с кухни остатки еды, так что вполне мог обеспечить безбедную жизнь и себе и своему новому другу. Не его вина, что отец несколько раз перепугал Мистера Зельца до полусмерти, явившись в сад посреди ночи, чтобы посмотреть, как растет редиска. Каждый раз, когда луч карманного фонарика падал на картонную коробку Мистера Зельца, пес начинал дрожать, уверенный, что ему пришел конец. Пару раз запах страха, исходивший от тела Мистера Зельца, оказывался таким сильным, что Чоу-старший начинал и впрямь принюхиваться, словно почувствовав что-то неладное. Но поскольку он не знал, что, собственно говоря, ищет, то, проведя пару минут в озадаченности, бормотал себе под нос непонятные китайские слова, а затем возвращался в дом.

Однако как бы ужасны ни были эти ночи, Мистер Зельц забывал все, стоило ему поутру взглянуть в глаза Генри. Дни их начинались на месте их тайных встреч — между мусорным баком и автоматом для продажи газет, и в течение следующих восьми или десяти часов ресторан и картонная коробка казались не более чем кошмарным воспоминанием. Мальчик и собака гуляли по городу безо всякой цели, и бесцельность эта чем-то напоминала псу счастливые деньки, проведенные вместе с Вилли. Короче говоря. Мистеру Зельцу не приходилось долго раздумывать над тем, что от него ждут.

Генри Чоу был ребенком, привыкшим к одиночеству и жизни в мире фантазий. Теперь, когда у него появился приятель, мальчик говорил без умолку, пересказывая ему даже самые ничтожные и мимолетные мысли, посещавшие его одиннадцатилетний мозг. Мистер Зельц любил его слушать, любил поток слов, сопровождавший их прогулки. Монологи эти до такой степени напоминали псу его покойного хозяина, что Мистер Зельц не раз задумывался, не является ли Генри Чоу законным и подлинным наследником Вилли Г. Сочельника или даже его новым воплощением.

Это вовсе не означает, что Мистер Зельц всегда понимал, о чем говорит новый хозяин. Интересы Генри сильно отличались от интересов Вилли, и собака терялась, когда Генри садился на своего любимого конька. Откуда мог Мистер Зельц знать, сколько хоум-ранов за матч зарабатывал в среднем питчер команды «Иволги» и на сколько кругов они отставали в чемпионате? За все годы, проведенные с Вилли, он ни разу не слышал, чтобы поэт говорил о бейсболе. И вдруг бейсбол стал вопросом жизни и смерти. Каждое утро после встречи с Мистером Зельцем первым делом Генри покупал газету. Он доставал из кармана несколько монет, вкладывал их в щель автомата и получал номер «Балтимор Сан». Затем направлялся к скамейке на другой стороне улицы, садился и, развернув спортивные страницы, начинал читать Мистеру Зельцу отчет о вчерашней игре. Если «Иволги» выигрывали, голос его был полон радости и возбуждения. Если же они проигрывали, голос Генри становился печальным и мрачным, а иногда даже гневным. Мистер Зельц радовался вместе с ним победам и огорчался из-за поражений, но так никогда до конца и не понял, что имел в виду Генри, когда говорил о команде. Иволга — это птица, а команда — это коллектив, и если желтое создание, изображенное на бейсболке Генри, являлось, несомненно, птицей, то какое она могла иметь отношение к такому сложному и многотрудному занятию, как бейсбол? Новый мир, в который вошел Мистер Зельц, был полон тайн. Иволги в нем сражались с тиграми, сойки — с ангелами, медвежата — с гигантами, и понять все это оказалось весьма не просто. Бейсболист был, разумеется, человеком, но, становясь частью команды, он превращался в животное, в мутанта, в духа, который обитал на небесах одесную Бога.

Если верить Генри, то в балтиморской стае одна птичка намного превосходила всех остальных. Звали ее Кэл, и хотя она всего-навсего была иволгой, играющей в бейсбол, ей удавалось совмещать в себе качества разных животных: выносливость коня, смелость льва, силу буйвола. Все это было трудно понять, но когда Генри решил, что отныне Мистера Зельца тоже будут звать Кэл, а полное имя — Кэл Рипкен-младший Второй, в голове у пса все окончательно смешалось. Не то чтобы он имел какие-то принципиальные возражения. В любом случае он не мог сообщить Генри свое настоящее имя, а раз уж мальчик должен был как-то называть его, то Кэл — имя ничем не хуже других. Проблема лишь в том, что оно рифмуется с «Эл», и в первое время, когда Генри называл его так, Мистер Зельц автоматически вспоминал старого друга Вилли, Эла Саперштейна, который владел той самой лавкой курьезов на Серф-авеню, Кони-Айленд, которую они с хозяином частенько посещали. Внезапно он снова представил себе дядю Эла, в ярко-желтой бабочке и клетчатом спортивном пиджаке, и вновь очутился в магазине, вместе с Вилли гуляя по проходам и рассматривая ручные жужжалки, подушки-пердушки и взрывающиеся сигары. Мистеру Зельцу не понравилась эта встреча; прежний хозяин, воскресший из царства теней, в сочетании с беспрестанной болтовней Генри о Кэле-иволге плюс тот факт, что в половине случаев Генри, говоря «Кэл», имел в виду Мистера Зельца, — от всего этого пес совсем потерял голову и перестал понимать, кто он такой и кем его считают.

Но какая разница? Он ведь только что явился в мир Генри, и должно пройти некоторое время, прежде чем он станет там совсем своим. Проведя с мальчиком неделю, он уже начал кое-что понимать, и если бы не подлая выходка календаря, неизвестно еще, как бы далеко они продвинулись. Но существуют и другие времена года, кроме лета, и Генри вскоре предстояло возвращаться в школу. Спокойные деньки совместных прогулок, болтовни и запуска воздушных змеев в парке внезапно кончились. В последнюю ночь перед началом шестого класса Генри лежал в кровати с открытыми глазами, дожидаясь, пока родители крепко заснут. Сразу после полуночи, как только в доме все затихло, он спустился по лестнице, вышел во двор и забрался в картонную коробку к Мистеру Зельцу. Обняв пса, он объяснил ему, что отныне их жизнь сильно переменится.

— Когда утром взойдет солнце, — сказал Генри, — каникулы закончатся. Какой я все-таки идиот, Кэл. Надо было найти для тебя место получше, чем эта гнилая коробка на грязном дворе, а я этого не сделал. Я пытался, но никто мне не помог, а теперь у нас больше нет времени. Не стоило тебе доверяться мне, Кэл. Я — полная бездарность, тупой кусок дерьма, я все испортил. Я никогда другим не стану. Вот до чего доводит трусость. Я не решился сказать отцу о тебе, а если я у него за спиной поговорю с мамой, то от этого все станет только еще хуже. Ты — мой лучший друг, а я так тебя подставил!

Мистер Зельц с трудом понимал, о чем говорит Генри. Мальчик рыдал так горько, что слов почти нельзя было разобрать, но поскольку поток обрывочных и путаных фраз не прекращался, видимо, речь шла не о минутном капризе. Что-то было не так, но Мистер Зельц не представлял, что именно. Состояние Генри стало постепенно воздействовать на него, и по прошествии нескольких минут он тоже начал горевать. Так уж устроены собаки. Они не всегда способны понять все оттенки мысли хозяев, но они чувствуют их настроение, и Мистер Зельц не сомневался, что юный Генри Чоу сейчас в плохой форме. Прошло десять минут, затем двадцать, тридцать, а они все сидели и сидели, обнявшись, — мальчик и собака — внутри темной картонной коробки. Обхватив шею пса, Генри плакал навзрыд, и Мистер Зельц повизгивал вместе с ним, время от времени поднимая морду, чтобы слизнуть слезы с лица мальчика.

Постепенно оба заснули: сначала Генри, потом Мистер Зельц; и, несмотря на кромешную тьму, тесноту коробки и спертый воздух, в котором трудно было не задохнуться, Мистер Зельц радовался тому, что рядом с ним друг и ему не придется провести еще одну ужасную ночь в одиночестве. Впервые со дня смерти Вилли Мистер Зельц спал крепко и глубоко, забыв об окружавших его со всех сторон опасностях.

Занялась заря. Розоватый свет просочился сквозь щель в картоне, и Мистер Зельц завертелся, пытаясь освободиться из объятий Генри и потянуться. Ему пришлось извиваться и выворачиваться несколько минут, но даже когда он вывернулся, ударившись с размаху о стенку коробки, мальчик продолжал спокойно спать. «Удивительно, как крепко спят дети», — подумал Мистер Зельц, которому наконец удалось размять окоченевшие мышцы. Было еще очень рано — не более шести часов утра — и, учитывая то, как горько рыдал Генри ночью, не приходилось удивляться тому, что он спал как убитый. Пес осмотрел лицо мальчика в мерцающей полутьме — такое круглое и гладкое в сравнении с поношенной бородатой мордой Вилли — и заметил, как маленькие капельки слюны стекают по языку и собираются в уголках слегка приоткрытого рта. Сердце Мистера Зельца защемило от нежности. Пока Генри рядом с ним, он готов жить в картонной коробке хоть целую вечность.

Секунд через десять Мистера Зельца пробудил от грез глухой, больше похожий на взрыв удар откуда-то снаружи, и прежде чем Мистер Зельц понял, что его производит нога человека, пинающего коробку, Генри открыл глаза и снова заплакал. Затем вся коробка оторвалась от земли. Поток утреннего света залил Мистера Зельца и на пару мгновений ослепил его. Он услышал голос, кричавший что-то по-китайски, а затем коробка полетела в сторону редисочной грядки. Перед друзьями стоял мистер Чоу-старший собственной персоной, в майке и голубых трусах. Он продолжал выкрикивать непонятные слова с такой яростью, что у него вздулись на шее вены. Он грозил пальцем Мистеру Зельцу, тот в ответ лаял, перепуганный силой обращенного на него гнева, Генри завывал — и вся сцена сильно походила на коллективную истерику. Чоу-старший кинулся на Мистера Зельца, но тот отпрянул на безопасное расстояние. Тогда отец метнулся к сыну, который уже пытался выползти через дыру в изгороди, но оказался недостаточно проворен или обратился в бегство слишком поздно, — так или иначе, Чоу-старший быстро ухватил его, поставил на ноги и влепил затрещину. К этому времени миссис Чоу тоже появилась во дворе, выскочив из дома прямо во фланелевой ночной рубашке. Мистер Чоу продолжал кричать на пронзительно визжавшего Генри. Миссис Чоу внесла свой вклад в общую шумиху, излив свое неудовольствие как на мужа, так и на сына. Тем временем Мистер Зельц отступил на противоположный конец двора. Он уже знал, что все пропало. Эта битва не могла кончиться ничем хорошим, по крайней мере для него. Ему было жалко Генри, а еще больше — себя. У него не оставалось никакого другого выхода, кроме как рвать отсюда когти.

Он дождался момента, когда мать и отец поволокли сына к дому. Когда они уже приближались к задней двери, Мистер Зельц метнулся через двор и прополз сквозь дыру в изгороди. Потом еще подождал, пока Генри исчезнет в дверях. Однако уже на пороге мальчик вырвался из рук родителей, повернулся к Мистеру Зельцу и закричал срывающимся, высоким голосом:

— Кэл, не покидай меня! Останься, Кэл!

Мистер Чоу отреагировал на это по-своему: он подобрал с земли камень и швырнул его в Мистера Зельца. Пес инстинктивно отпрыгнул и тут же устыдился собственной трусости. Он проследил, как камень, не причинив ему никакого вреда, лязгнул о металлическую решетку изгороди. Затем пес три раза пролаял на прощание, надеясь, что мальчик все поймет. Тут мистер Чоу открыл дверь, миссис Чоу запихнула Генри внутрь, а Мистер Зельц бросился прочь.

Он не имел ни малейшего представления о том, куда он бежит, но знал, что останавливаться нельзя, он должен бежать, пока его несут ноги и пока сердце не лопнет у него в груди. Если он хочет прожить на свете больше, чем несколько дней, или хотя бы больше, чем несколько часов, ему надо немедленно смыться из Балтимора. Это не город, а средоточие зла, царство смерти и отчаяния, вертеп собаконенавистников и китайских поваров. Только каким-то чудом Мистер Зельц не превратился здесь в неизвестную холодную закуску в белой коробочке навынос. Мальчика, конечно, жаль, но не так уж сильно — даже странно, если учесть, как быстро Мистер Зельц к нему привязался.

Очевидно, немаловажную роль тут сыграла картонная коробка. Ночи, проведенные в ней, были почти невыносимыми, а что толку от дома, если ты не чувствуешь себя в безопасности под его крышей и с тобой обращаются как с изгоем в том самом месте, которое ты считаешь своим прибежищем? Держать живую душу в темной коробке — большая ошибка. Только мертвые лежат в темноте, а пока ты жив, пока в тебе что-то шевелится, во имя твоего достоинства и всего святого в этом мире ты не имеешь права подвергаться таким унижениям. Быть живым — значит дышать, а для дыхания необходим свежий воздух, а свежий воздух и Балтимор, штат Мэриленд, — понятия несовместимые.

4

Он бежал три дня подряд и за все это время почти не спал и не ел. Когда Мистер Зельц наконец остановился, он был уже где-то в северной Вирджинии, посреди большого луга в девяноста милях к западу от дома семейства Чоу. В двухстах ярдах перед ним солнце заходило за дубовую рощу. Полдюжины ласточек резвилось у него над головой, задевая крыльями траву в погоне за москитами, а в темных кронах певчие птицы допевали последние песни, перед тем как отойти ко сну. Мистер Зельц лежал в высокой траве, тяжело дыша и свесив на сторону язык, и думал, что произойдет, если он закроет глаза. Откроет ли он их на следующее утро? Он устал и хотел есть — многочасовой марафон измотал его. Но если он уснет, то, вполне возможно, уже никогда не проснется.

В надвигающихся сумерках он наблюдал за тем, как солнце опускается за деревья, и боролся с дремотой. Не прошло и двух-трех минут, как голову Мистера Зельца начали заполнять мысли о Вилли, зыбкие воспоминания — картинки прошедших дней, пропитанных дымными кольцами и запахом «Лаки Страйк», насыщенных невероятными похождениями. Но все это осталось в том мире, которого сейчас нет. И в первый раз после смерти хозяина подобные воспоминания не вызвали в Мистере Зельце чувства острой печали, в первый раз он понял, что память — это место, которое, как и любое другое, можно навещать, и что встречи с мертвыми не обязательно опасны: они могут быть и источником утешения и радости. Затем он уснул, но Вилли оставался с ним и во сне, совсем как живой, во всем своем блеске и великолепии. Он снова притворялся слепым, а Мистер Зельц вел его по ступенькам лестницы, спускавшейся на станцию подземки. Это был тот ветреный день в марте четыре с половиной года назад, тот самый день больших надежд и оправдавшихся ожиданий, когда они вместе отправились на Кони-Айленд, чтобы продемонстрировать Симфонию Запахов дяде Элу. Вилли надел в честь этого события шапку Санта Клауса. В этой шапке и с большим пластиковым мешком для мусора, где лежали материалы симфонии, на плече — таким тяжелым, что Вилли шел согнувшись, — он показался бы любому встречному карикатурой на Санту. Сказать по правде, когда они добрались до места, все пошло совсем не так, как хотелось, в частности потому, что дядя Эл оказался в плохом настроении. Он, конечно же, не был настоящим дядей Вилли — просто хорошим другом семьи, помогавшим родителям Вилли, когда те приехали из Польши, и только из-за теплых отношений с «мамой-сан» и ее мужем он позволял Вилли и Мистеру Зельцу тереться у него в магазине. Сказать по правде, бизнес у дяди Эла шел не особенно хорошо: в лавку курьезов приходило все меньше и меньше покупателей, так что некоторые товары лежали на полках уже по десять, двенадцать и даже двадцать лет. В последнее время лавка служила прикрытием для других занятий дяди Эла, по большей части — противозаконных, хотя и не всегда, но если бы тощий и болтливый Эл не зарабатывал деньги на фейерверках, букмекерстве и торговле крадеными сигаретами, он бы давно уже прикрыл свое пыльное заведение. Кто знает, какая муха укусила его в тот ветреный мартовский день, но когда Вилли ввалился со своей Симфонией Запахов и начал обрабатывать дядю Эла на предмет того, что это произведение превратит их в миллионеров, собственник магазина «Страна приколов» не проникся энтузиазмом своего лжеплемянника…

— Ты умом тронулся, Вилли, — сказал дядя Эл, — сообщаю тебе, если ты не в курсе, что ты — полный кретин.

А затем быстрехонько выставил его на улицу вместе с грузом запахов, ароматов и складными картонными лабиринтами. Отнюдь не обескураженный этим проявлением скептицизма, Вилли с воодушевлением начал сооружать симфонию прямо на тротуаре, полный решимости доказать дяде Элу, что он и впрямь изобрел новое чудо света. Но как только Вилли вынул из мешка различные элементы Симфонии Запахов (полотенца, губки, свитера, калоши, ящики для инструментов, перчатки), порыв ветра подхватил их, понес, разметав по улице в нескольких различных направлениях. Вилли стал ловить их, отпустив при этом мешок, который тоже улетел, а дядя Эл, несмотря на свою любовь к семье Гуревичей, стоял в дверях и смеялся.

Вот что произошло четыре с половиной года назад, но во сне, который приснился Мистеру Зельцу на лугу, они с Вилли так никогда и не выбрались из подземки. Они ехали на Кони-Айленд (на это указывал бело-красный колпак Санта Клауса, битком набитый мешок для мусора и шлейка Мистера Зельца), но если в день реальной поездки вагон был полон, то во сне в нем не было никого, кроме Мистера Зельца и Вилли, — только они вдвоем добрались до конечной станции. Как только Мистер Зельц обнаружил это различие, Вилли повернулся к нему и сказал.

— Не беспокойся, Мистер Зельц. Это не тогда. Это — сейчас.

— И что это означает? — спросил пес, и слова его — плод самоочевидной способности к речи — прозвучали так естественно и так ясно, что даже сам Мистер Зельц был потрясен происшедшим чудом.

— Это означает, что ты делаешь все не так, — ответил Вилли. — Убежал из Балтимора, шляешься по каким-то дурацким лугам, попусту моришь себя голодом. Ты на ложном пути, дружище. Или ты найдешь себе другого хозяина, или с тебя снимут шкуру.

— Но я ведь нашел Генри, — возразил Мистер Зельц.

— Хорошенький мальчонка, просто пальчики оближешь, но это не то, что надо. С маленькими беда. Они хотят быть хорошими, да не хватает силенок. Надо искать в других местах, Мистер Зельц. Выясни, кто здесь главный, кто принимает решения, и иди к нему. Иного пути нет. Тебе нужен новый расклад, но найдешь ты его, только если будешь действовать с умом.

— Я испугался. Откуда мне было знать, что его отец — такая дрянь?

— Так я же тебя предупреждал насчет китайцев, разве нет? Тебе надо было дать деру, как только ты увидел, куда попал.

— Но я все-таки убежал. Вот проснусь завтра утром и побегу дальше. Такая у меня жизнь сейчас, Вилли. Я бегу и буду бежать, пока не свалюсь.

— Не теряй веру в людей, Зельцик. У тебя будет немало разочарований, но ты должен крепиться и пытаться верить в них снова и снова.

— Людям верить нельзя. Теперь я знаю это.

— Но мне-то ты веришь?

— Ты единственный в своем роде, Вилли. Ты — не такой, как другие люди, но ты умер, и теперь нигде на земле я не чувствую себя в безопасности. Например, вчера меня чуть не пристрелили. Я решил срезать дорогу через поле, и какой-то тип погнался за мной на красном пикапе. Он ржал, как безумный, а затем достал ружье и выстрелил. К счастью, промазал. Но кто знает, что будет в следующий раз?

— Это всего лишь один из людей. На каждого такого приходится один такой, как Генри.

— У тебя неверные сведения, хозяин. Дураки со слабостью к собакам, конечно, встречаются, но большинство людей не задумываясь передергивают затвор, как только четвероногая тварь заходит на их землю. Мне страшно, Вилли. Я боюсь идти на запад, я боюсь идти на восток. Дела обстоят так, что я, пожалуй, лучше умру от голода, чем полезу под пули. Они могут убить меня только за то, что я дышу одним с ними воздухом, а против такой ненависти не попрешь.

— Ну что ж, если хочешь сложить лапки, поступай как знаешь. Чья бы корова мычала — я ведь лгу, когда уверяю тебя, что все будет в порядке. Я не знаю — может, будет, а может — нет. Я не предсказатель будущего; я знаю только, что, к сожалению, далеко не все истории имеют счастливый конец.

— Именно это я и пытался тебе сказать.

— Да понятно. Не мне с тобой спорить.

До этого момента поезд мчался по тоннелю с постоянной скоростью, проносясь мимо пустых станционных платформ без остановки. Но тут внезапно Мистер Зельц услышал скрежет тормозов, и поезд начал замедлять ход.

— Что случилось? — спросил он. — Почему мы тормозим?

— Мне надо выходить, — сказал Вилли.

— Так скоро?

Вилли кивнул.

— Я выхожу, — повторил он, — но перед этим хочу напомнить тебе о том, что ты, возможно, забыл.

Вилли уже стоял у дверей, ожидая, когда они откроются.

— Ты помнишь маму-сан, Мистер Зельц?

— Конечно. За кого ты меня принимаешь?

— Ее ведь тоже пытались убить. На нее охотились, как на собаку, и ей приходилось спасаться бегством. С людьми тоже часто обращаются как с собаками, дружище, и иногда им приходится спать в сараях и на полях, потому что больше негде. Прежде чем жалеть себя, вспомни, что ты — не первая собака в этом мире, оставшаяся без хозяина.

Через шестнадцать часов Мистер Зельц уже находился в десяти милях к югу от того места, где ему приснился сон. Он вышел из небольшой рощи и увидел прямо перед собой группу новеньких, с иголочки, двухэтажных коттеджей. Он больше не испытывал страха. Он по-прежнему был очень голоден и устал больше, чем обычно, но страх, живший в нем на протяжении последних нескольких дней, в основном прошел. Он не знал, почему так произошло, но факт оставался фактом: никогда еще после смерти Вилли он не чувствовал себя так хорошо. Он знал, что Вилли на самом деле не было вместе с ним в подземке, он знал также, что по-прежнему не умеет говорить, но после этого сна о прекрасных и невозможных вещах ему показалось, что Вилли и сейчас рядом и, хотя его не видно, следит за каждым шагом своего четвероногого друга. Даже если он смотрел изнутри Мистера Зельца, это, в сущности, не имело никакого значения: пес все равно теперь не был одинок. Мистер Зельц не очень разбирался в тонких различиях между мечтами, видениями и другими умственными явлениями, но он твердо знал, что Вилли — в Тимбукту, и раз во сне он оказался рядом с хозяином, то и он, наверное, посетил Тимбукту. Этим объяснялось, в частности, почему он внезапно научился говорить после стольких лет неудачных попыток. А если он однажды побывал в Тимбукту, почему бы ему не попасть туда снова — просто закрыв глаза и настроившись на нужный сон? Кто знает? Мысли об этом и о том, что он снова повидал старого друга, пускай только один раз и не взаправду, утешали.

Было три часа дня, и воздух звенел от стрекота газонокосилок, поливальных устройств и птиц. Вдалеке на севере, словно улей, гудел проезжающий по невидимому шоссе транспорт. Где-то включили радио, запела женщина. Совсем по соседству кто-то громко рассмеялся. Это был явно детский смех, и тут лес, по которому Мистер Зельц блуждал последние полчаса, внезапно кончился. Мистер Зельц высунул морду из кустов и увидел, что он не ошибся: головастый мальчуган лет двух-трех сидел в десяти шагах от него, выдирал из земли пучки травы и подбрасывал их в воздух. Каждый раз, как травинки падали ему на голову, он разражался новым взрывом смеха, хлопал в ладоши и подпрыгивал так, словно придумал самую замечательную игру на свете. Поодаль девочка в очках гуляла с куклой на руках, тихо напевая колыбельную воображаемому младенцу, которого она укладывала спать. Трудно было сказать, сколько ей лет. «Где-то между семью и девятью, — подумал Мистер Зельц, — а может, между шестью и десятью или пятью и одиннадцатью». Слева от девочки женщина в белых шортах и белом топике склонилась над клумбой с красными и желтыми цветами и осторожно пропалывала их тяпкой. Она стояла спиной к Мистеру Зельцу, и поскольку на голове у нее была соломенная шляпа с необычно широкими полями, лица ее совсем не было видно. Пришлось ограничиться созерцанием линии ее спины, веснушек на тонких руках, молочно-белого колена, но даже из этих немногих деталей Мистер Зельц заключил, что женщина не старая — ей лет двадцать семь или двадцать восемь, а значит, она, возможно, мать этих детей. Мистер Зельц решил не продвигаться дальше, а остаться на том месте, где он стоял, наблюдая сцену из своего убежища в лесу. Он не имел ни малейшего представления о том, каких убеждений — прособачьих или антисобачьих — придерживается эта семья, и поэтому не знал, прогонят они его со своей земли или нет. Одно было несомненно: за лужайкой очень тщательно следили. Он стоял, разглядывая расстилавшийся перед ним ухоженный зеленый бархат; не требовалось большого воображения, чтобы представить, как приятно будет кататься по этой траве и вдыхать ее запах.

Прежде чем он решил, что делать дальше, решение приняли за него. Мальчик швырнул еще пару пригоршен травы в воздух, но вместо того чтобы упасть, как и раньше, ему на голову, травинки полетели в сторону леса. Ребенок повернул голову, чтобы проследить за их полетом, и тут выражение холодного научного интереса на его личике сменилось восторгом. Мальчик заметил пса. Он встал и направился к нему, повизгивая от счастья. Пока он неуклюже ковылял в разбухшем памперсе, Мистер Зельц оценил перспективы и внезапно понял, что этого момента он и ждал. Он не только не попятился в лес и не убежал, но, стараясь казаться спокойным и уверенным в себе, неторопливо пошел навстречу мальчику и позволил ему обнять себя за шею.

— Собачка! — закричал маленький человек, обхватывая Мистера Зельца изо всех своих силенок. — Хорошая собачка. Большая славная собачка.

Тут девочка заметила, что происходит, и побежала через лужайку с куклой на руках, крича на ходу:

— Смотри, мама! Смотри, что нашел Тигра!

Несмотря на то что мальчик по-прежнему обнимал его, Мистер Зельц почувствовал легкое беспокойство. Что это за тигр, о котором она говорит, и откуда взялись тигры в такой близости от людского жилья? Вилли однажды взял Мистера Зельца в зоопарк, и там пес узнал все об этих больших диких полосатых кошках. Они даже больше, чем львы, и если ты ненароком напорешься на одну из них, то можешь проститься с надеждой увидеть завтрашний день. Тигр разорвет тебя на клочки за двенадцать секунд, а то, что не съест сам, доедят за ним стервятники и черви.

И все же Мистер Зельц не обратился в бегство. Он терпел не по летам мощную хватку молокососа, решив, что просто ослышался и девочка сказала что-то совсем не то. Съехавший на бок памперс был тяжелым от мочи; кроме резкого запаха аммиака Мистеру Зельцу удалось уловить ароматы моркови, бананов и молока. Тут девочка склонилась над ним, посмотрела своими голубыми, увеличенными линзами очков глазами прямо в глаза Мистеру Зельцу, и тайна внезапно разрешилась.

— Тигра! — закричала она мальчику. — Отпусти его. Ты задушишь его до смерти.

— Это мой дружок, — объявил Тигра, еще сильнее сжимая Мистера Зельца в своих объятиях, и хотя тот, к огромному своему удовольствию, уже понял, что речь идет вовсе не о диком звере, тем не менее забился в панике, потому что начал задыхаться.

Мальчик, конечно, не был тигром в полном смысле слова, однако от этого не становился менее опасным. В каком-то смысле он был животным даже в большей степени, чем Мистер Зельц.

К счастью, женщина подошла как раз вовремя и оттащила мальчугана от Мистера Зельца, прежде чем тот успел причинить собаке существенный вред.

— Осторожно, Тигра! — предупредила она. — Мы еще не знаем, воспитанный это песик или нет.

— Воспитанный, воспитанный, — сказала девочка, нежно поглаживая Мистера Зельца по голове. — Ты только посмотри ему в глаза, мама. Он очень воспитанный. По-моему, это самый воспитанный песик, который мне попадался.

Это мнение девочки обрадовало Мистера Зельца; он решил тут же продемонстрировать степень своего дружелюбия и незлобивости, и принялся восторженно и шумно облизывать лицо Тигры. Малыш зашелся смехом, и хотя напор собачьего языка заставил его потерять равновесие, Тигре все равно казалось, что ничего смешнее с ним в жизни не приключалось, даже когда он приземлился со всего размаху на мокрую задницу.

— Ну что ж, по крайней мере, настроен он мирно, — согласилась женщина с дочерью. — Но какой у него ужасный вид! В жизни не встречала более грязной, потрепанной и неприглядной твари!

— Надо вымыть его с мылом — вот и все, — сказала девочка. — Ты только посмотри, мама: он не просто хорошо воспитанный, он еще и очень умный.

Женщина засмеялась:

— Откуда тебе это известно, Алиса? Он ничего такого не сделал — разве что облизал твоему брату лицо.

Алиса уселась на корточки перед Мистером Зельцем и взяла в руки его морду.

— Покажи нам, на что ты способен, старина! — попросила она. — Может, ты какие-нибудь трюки знаешь? Ну там, кататься на спине или вставать на задние лапы. Докажи маме, что я не ошиблась.

Собаке с талантами Мистера Зельца выполнить такую просьбу было раз плюнуть, и он живо принялся демонстрировать все, на что был способен. Для начала перекатился через спину — да не один, а три раза, — затем прогнулся дугой и, подняв в воздух передние лапы, встал на задние. Уже немало лет прошло с тех пор, как он в последний раз это делал, и, несмотря на то что суставы у него болели и его сильно качало из стороны в сторону, он все же продержался в этой позиции три или четыре секунды.

— Видишь, мама? Что я тебе говорила? — обрадовалась Алиса. — Умнее собаки в жизни не видела!

Женщина в первый раз за все это время посмотрела Мистеру Зельцу в глаза. Хотя на ней были солнцезащитные очки и соломенная шляпа, Мистер Зельц все же заметил, что она очень хороша собой — полные чувственные губы, белокурые локоны, выбившиеся из-под полей. Когда она обратилась к нему, от ее медлительного южного выговора у Мистера Зельца внутри потеплело; она погладила его по голове, и сердце его чуть не выскочило из груди.

— Ты понимаешь, что мы о тебе говорим, верно? — спросила она. — Ты ведь не такой, как все, правда? Ты устал, ты измучен, и у тебя подвело брюхо. Именно так обстоят дела, старик, разве нет? Ты потерялся, ты — одинок, и у тебя не осталось сил ни в одной клеточке тела.

Существовала ли на земле дворняжка счастливее, чем Мистер Зельц в тот день? Ему не понадобилось долго уговаривать новых знакомых, очаровывать их и демонстрировать им широту своей души: не прошло и пяти минут, как усталого пса уже провели через двор и впустили в дом. Там, в сияющей белизной кухне, окруженный свежевыкрашенными шкафчиками и сверкающей металлической посудой — короче говоря, среди такого изобилия, что он и не подозревал, будто нечто подобное может существовать на земле, — Мистер Зельц наполнил свое брюхо недоеденными ломтиками ростбифа, кастрюлей макарон с сыром, двумя банками консервированного тунца и тремя сырыми сосисками, не говоря уже о двух-трех мисках воды, которыми он запил всю эту вкуснятину. Он пытался сдерживать себя, чтобы все увидели, что он не прожорлив и неприхотлив, но как только перед ним поставили еду, голод взял верх, и Мистер Зельц позабыл о своих благих намерениях.

Хозяевам дома, впрочем, было все равно. Эти добрые люди понимали, что такое голодный пес, и рады были кормить его столько, сколько потребуется. Он ел, впав от удовольствия в транс и не обращая внимания ни на что, кроме пищи, которая попадала к нему в рот и скользила по пищеводу. Когда еда закончилась, Мистер Зельц поднял глаза и увидел, что женщина сняла очки и шляпу. И когда она наклонилась, чтобы собрать миски, он поймал взгляд ее сероголубых глаз и понял, что она — настоящая красавица. Когда такие женщины входят в комнату, у мужчин перехватывает дыхание.

— Ну что, старина, — сказала она, снова проводя ладонью по его голове, — полегчало?

Мистер Зельц благодарно рыгнул и облизал ее пальцы. Тут Тигра, о котором он к тому времени совсем уже забыл, со всех ног кинулся к нему. Звук отрыжки привлек его внимание; наклонившись к Мистеру Зельцу, он повторил этот звук и пришел от него в полный восторг. Но прежде чем дело закончилось очередными объятиями, мать подхватила Тигру на руки. Она посмотрела на Алису, которая, прислонившись к разделочному столику, изучала Мистера Зельца серьезным внимательным взглядом.

— Ну и что мы будем делать, дочка?

— Оставим его у нас.

— Мы не можем. А если у него есть хозяин? Тогда получится, что мы его украли.

— А мне кажется, он один-одинешенек на свете. Ты посмотри на него! Он, пожалуй, отмахал не меньше тысячи миль. Если мы его не оставим, он умрет. Ты хочешь взять такой грех на душу, мама?

Девочка определенно была не глупа. Она знала, что и когда сказать. Слушая, как Алиса беседует с мамой, Мистер Зельц размышлял о том, что его прежний хозяин, пожалуй, недооценивал детей. По крайней мере, некоторых. Возможно, Алиса не была главной в доме и не принимала решения, но говорила она с такой прямотой, что не прислушаться к ней было просто невозможно.

— Осмотри его ошейник, дорогая! — попросила женщина. — Может быть, там есть адрес, или кличка, или что-нибудь в этом роде.

Мистер Зельц прекрасно знал, что ничего там нет, поскольку Вилли никогда не придавал значения таким формальностям, как регистрация, лицензия или металлический жетон с выгравированными сведениями. Алиса встала на колени и принялась осматривать ошейник в поисках каких-нибудь данных о Мистере Зельце, а пес, заранее знавший о том, что поиски эти не увенчаются успехом, просто спокойно стоял и наслаждался теплотой девочкиного дыхания, которое согревало его правое ухо.

— Нет, мама, — сказала наконец Алиса. — Это просто старый вонючий ошейник.

В первый раз за короткое время знакомства с хозяйкой дома Мистер Зельц увидел ее в нерешительности — смятение и легкая печаль промелькнули в ее глазах.

— Я не против, Алиса, — согласилась она, — но я не могу дать добро, пока не переговорю с папой. Ты знаешь, как он не любит сюрпризы. Мы дождемся его возвращения, а затем вместе все обсудим. Идет?

— Идет, — ответила слегка приунывшая от этой перспективы Алиса. — Но нас будет трое против одного, даже если он скажет «нет». Это по-честному, правда? Мы должны оставить его, мама. Я встану на колени и буду молить Иисуса весь день, чтобы он надоумил папу сказать «да».

— Не стоит, — возразила женщина. — Если ты действительно хочешь помочь, открой дверь и выпусти пса — ему надо сделать свои дела. А затем попробуем его немножко почистить. Иначе плохо наше дело: он должен с первого взгляда произвести на папу хорошее впечатление.

Дверь отворилась как раз вовремя. После трехдневной голодовки, когда Мистер Зельц перебивался случайными объедками и отбросами, достигшими опасной степени разложения, сытная пища, которую он только что поглотил, ударила по желудку так, что пищеварительным сокам пришлось выделяться с двойной или даже тройной силой, чтобы справиться со своей задачей. Еще мгновение — и он нагадил бы прямо на кухонный пол, обрекая себя тем самым на позорное изгнание. Итак, он протрусил за кустик, стараясь по возможности не привлекать ничьего внимания, но Алиса побежала за ним и, к бесконечному стыду и смущению Мистера Зельца, стала свидетельницей омерзительного извержения струи жидкого кала из его задницы. Капли жижи обрызгали зеленую траву лужайки. Девочка издала короткий вскрик отвращения, и от одной мысли, что он расстроил ее, Мистер Зельц готов был умереть на месте. Но Алиса была необычной девочкой, и хотя Мистер Зельц уже успел это заметить, он все равно удивился, когда услышал ее слова.

— Бедная псина, — прошептала она ласковым голосом, исполненным жалости. — Ты сильно болеешь, да?

Больше она ничего не сказала, но Мистеру Зельцу вполне хватило и этого, чтобы понять, что Вилли Г. Сочельник был не единственным двуногим, которому можно довериться. Есть и другие, причем не только среди взрослых.

Остаток дня пролетел в вихре удовольствий. Мистера Зельца окатили водой из садового шланга, втерли в его шерсть душистую белую пену и в шесть рук принялись оттирать от грязи его спину, грудь и голову. Он вспомнил, как начинался этот день, и удивился тому, что он так кончается. Когда пену смыли, Мистер Зельц отряхнулся и побегал несколько минут по двору кругами, помочившись на все кусты и деревья по периметру владения, после чего женщина уселась рядом с ним и выбрала у него из шерсти всех клещей. Она объяснила Алисе, что ее отец научил ее этому, когда она была еще маленькой девочкой и жила в Северной Каролине: этих тварей надо выщипывать кончиками ногтей — другого метода нет. Клеща нельзя ни выбросить, ни растоптать — его нужно обязательно сжечь, и хотя она против того, чтобы дети играли со спичками, не будет ли Алиса столь любезна и не принесет ли из кухни коробку «Охайо Блю Типс» — она там, в верхнем ящике, справа от плиты. Алиса принесла, и некоторое время мать и дочь извлекали из шерсти Мистера Зельца одного за другим раздувшихся от крови клещей, а затем испепеляли их тельца в ярком фосфорном пламени. Как не быть благодарным за все это? Как не возрадоваться оттого, что все эти источники зуда и раздражения удалены с твоего тела? Мистер Зельц чувствовал такое блаженство, что даже пропустил мимо ушей последовавшую за процедурой реплику Алисы, не выказав абсолютно никакого протеста. Он знал, что это непреднамеренно, что его вовсе не хотят обидеть.

— Не буду зря тебя обнадеживать, — сказала Алисе мама, — но мне кажется, лучше дать собаке кличку до того, как папа вернется домой. Тогда пес будет вроде как член нашей семьи, а это придает делу совсем другой психологический оборот. Ты понимаешь, что я имею в виду, солнышко?

— А я уже придумала ему кличку, — ответила Алиса. — Я придумала ее в тот самый момент, как увидела его. — Девочка помолчала, собираясь с мыслями. — Помнишь книгу, которую ты читала мне, когда я была маленькая? Красную книгу с картинками и рассказами про животных? Там была еще собака, точь-в-точь как эта. Она спасла ребенка из горящего дома и умела считать до десяти. Помнишь, мама? Мне очень хотелось эту собаку. Когда я увидела, как Тигра тискает точно такую же возле кустов, я поняла, что моя мечта сбылась.

— И как же звали того пса?

— Пусик. Его звали Пусик!

— Ну и отлично. Пусть этого тоже зовут Пусик.

Когда Мистер Зельц услышал, что и женщина согласна с этим нелепым выбором, у него кольнуло в сердце. Не так-то легко было привыкнуть к тому, что тебя зовут Кэл, но Пусик — это уже чересчур. Он выстрадал слишком много, чтобы теперь нести на себе бремя этой щенячьей, сюсюкающей клички из книжки для малышей. Он знал: даже если ему суждено прожить на земле столько же, сколько он уже прожил, собака с его меланхолическим темпераментом никогда не привыкнет к этой кличке и будет ежиться, заслышав ее, до скончания своих дней.