Скорцени приблизил ко мне свое огромное лицо, словно бы собираясь сказать самое главное.

– Май френд, – тихо, с чувством произнес он, – я никому не мешаю восхищаться военным гением Сталина, отчего же вы лишаете права нас, немцев, преклоняться перед фюрером? Это теперь не опасно. Со смертью Гитлера история национал-социализма кончилась, навсегда кончилась...

(Как же тогда объяснить документ СФ-ОР-2315, переданный 18 апреля 1945 года в Управление военно-морской разведки Аргентины? Документ гласил, что агент «Поталио» извещает о деятельности агента III рейха Людвига Фрейда, который занят размещением значительных вкладов в банках «Алеман», «Трансатлантико Алеман», «Херманико», «Торнкист» на имя Марии Евы Дуарте. Еще 7 февраля 1945 года в Аргентину доставили на подводной лодке груз ценностей, предназначенных для возрождения нацистской империи.)

Скорцени отхлебнул джина. Он много пил. Глаза его постепенно становились прозрачными, водянистыми.

– Что вам известно о роли Бормана?

Он сразу же откинулся на спинку кресла:

– Какой роли?

– Которую он сыграл в подготовке полета Гесса...

– Он не играл никакой роли.

– Вы убеждены в этом?

– Абсолютно.

Борман сыграл главную роль в полете Гесса. Он подбросил идею. Он первым сказал фюреру, что никто, кроме Гесса, родившегося в Александрии и говорившего по-английски так же, как на родном языке, не сможет повернуть англичан к сепаратному миру. Борман посетил основоположника мистического общества Туле профессора Гаусхофера, и тот составил звездный гороскоп, который «со всей очевидностью подтверждал необходимость полета наци №2 в Англию». Гитлер верил Гаусхоферу – большинство идей профессора геополитики вошло в «Майн кампф». Учитель Гесса профессор Карл Гаусхофер понял силу Бормана, его незримую организующую силу, – ту, которой был лишен Гесс, полубезумец, страдавший сексуальными кризами, и – вовремя переориентировался на Бормана.

– Гаусхофер вошел в астральную связь с герцогом Хамильтоном, – сказал Борман фюреру. – Тот ждет прилета Гесса, они подпишут мир для рейха. Последние дни Гаусхофера посещают осязаемые видения нашего триумфа, мой фюрер. Он не ошибается.

(Гаусхофер ошибался. Он дорого заплатил за свои ошибки. В августе 1944 года после неудачного покушения на Гитлера был казнен самый его любимый человек на земле – сын, Альберт. В его окровавленном пиджаке, после того как офицеры СС выстрелили ему в затылок, а затем – контрольно – в сердце, были найдены стихи-проклятие:

Отец, верь, с тобою говорила судьба! Все зависело от того, чтобы вовремя Упрятать демонов в темницу... Но ты сломал печать, отец, Ты не побоялся дыхания дьявола, Ты, отец, выпустил демона в наш мир.

После войны Карл Гаусхофер убил свою жену и себя – ему больше не для чего было жить. Но это случилось не сразу после нашей победы. Целый год он ждал, веруя в чудо, – он все же верил, что Гитлер возродится из пепла. Воистину – слепая убежденность страшнее цинизма.)

Гесс выполнил волю Гитлера, сформулированную Борманом. Гесс был удивлен, когда в Англии его отвезли в тюрьму, – он искренне верил, что его ждет герцог Хамильтон в своем замке. Через двадцать часов после вылета Гесса, когда стало ясно, что его миссия провалилась, адъютант Гесса, капитан Карл Хайниц Пинч, был приглашен из Пуллаха, под Мюнхеном, в ставку фюрера – на завтрак. Гитлер был ласков, угощал гостя изысканными деликатесами, сам же ел морковь и сушеный хлеб. Обласкав Пинча, поскорбев о судьбе своего друга и его, Пинча, повелителя, Гитлер посмотрел на Бормана, сидевшего от него по левую руку. Тот обернулся: в дверях стоял его младший брат, Альберт Борман.

– Вы арестованы, Пинч, – сказал Борман. – Следуйте за мною.

Через час семья Гесса была выселена из квартиры на Вильгельмштрассе, 64. Дом, принадлежавший Гессу на Хартхаузерштрассе, тоже был конфискован. (Однако Борман тайно посещал сына Гесса – Вольфа. Мальчик был до невероятного похож на заместителя своего отца.) В тот же день Борман поручил арестовать все бумаги Гесса. Эту работу выполнил тихий и незаметный шеф гестапо Мюллер. С 1931 года он ни разу не был на докладе у Бормана – он лишь выполнял его приказы, мучительно ожидая одного: кто выполнит приказ Бормана о его, Мюллера, аресте. В рейхе не позволяли долго жить тем, кто много знал.

После крушения Гесса вся власть перешла в руки Бормана. Он отныне контролировал все финансы партии. Он руководил всеми заграничными центрами НСДАП. Ему подчинялись все гауляйтеры – и в Германии и в оккупированных территориях. С ним обязан был согласовывать любой внешнеполитический шаг Риббентроп. Ни одно мероприятие армии не проходило без его санкции. Когда начальник имперского управления безопасности Рейнгард Гейдрих попытался отстоять свою автономию, Борман положил на стол фюрера данные о том, что Гейдрих, самый страшный антисемит рейха, виновный в миллионах убийств женщин и детей только за то, что они были рождены евреями, является внуком концертмейстера венской оперетты Альфреда Гейдриха, заказывавшего себе мацу в дни еврейской пасхи. Судьба Гейдриха была решена. Фюрер вызвал его для объяснений. Из кабинета Гитлера шеф РСХА вышел в слезах. Он был назначен протектором Богемии, затем сработал огромный аппарат рейха – данные о Гейдрихе легли на стол английской разведки, и никто из посвященных не помешал убийству. На смену Гейдриху пришел Эрнст Кальтенбруннер, который Борману был предан больше, чем Гиммлеру. Цепь замкнулась. «Тень Гитлера» – Борман отныне обладал реальной властью, большей, чем сам Гитлер. «Бензин ваш, идеи наши» – Борман лимитировал «выдачу бензина» на претворение в жизнь идей фюрера. Он, однако, не лимитировал выдачу денег тем эмиссарам рейха, которые начиная с 1942 года перемещались в Латинскую Америку. Впрочем, это не входило в противоречие с идеями Гитлера: тот сказал еще в начале тридцатых годов: «Наши идиоты потеряли две германские территории – Венесуэлу и Чили. Задача заключается в том, чтобы вернуть эти территории рейху».

Вместе с Кальтенбруннером поднялся его ближайший друг – Отто Скорцени.

– Как вы относитесь к Канарису?

– Гнусный предатель. С ним невозможно было говорить. Он был словно медуза, этот мерзавец, он выскальзывал из рук. За один час он мог десять раз сказать «да» и двадцать раз «нет». Он поил вас кофе, расточал улыбки, жал руку, провожал к двери, а когда ты выходил – невозможно было дать себе ответ: договорился с ним или нет.

– Его оппозиция режиму Гитлера была действительно серьезной?

– Во время войны солдат не имеет права на оппозицию, – отрезал Скорцени. – Любая оппозиция в дни войны – это измена, и карать ее должно как измену. Я ненавижу Канариса! Из-за таких, как он, мы проиграли войну. Нас погубили предатели.

(Занятно. Погубили «предатели», а не Советская Армия?)

– Что вы думаете о Кейтеле?

– О мертвых – или хорошо, или ничего. Я могу только сказать, что Кейтель старался. Он много работал. Он делал все, что было в его силах.

– Шелленберг?

– Дитя. Талантливое дитя. Ему все слишком легко давалось. Хотя я не отрицаю его дар разведчика. Но мне было неприятно, когда он все открыл англичанам после ареста. Он не проявил должной стойкости после ареста.

– Мюллер?

– Что – Мюллер?

(После каждого моего вопроса о Бормане и Мюллере он переспрашивает – уточняюще.)

– Он жив?

– Не знаю. Я где-то читал, что в гробу были не его кости. Не знаю. Вам, кстати говоря, моему открытому противнику, я верю больше, чем верил Мюллеру. Он же черный СС.

– Какая разница между черными и зелеными СС?

– Принципиальная. Мы, зеленые СС, воевали на фронте. Мы не были связаны с кровью. У нас чистые руки. Мы не принимали участия в грязных делах гестапо. Мы сражались с врагом в окопах. Мы никого не арестовывали, не пытали, не расстреливали.

(Вместе с Кальтенбруннером он, а не Мюллер, проводил операцию по аресту и расстрелу генералов, участников антигитлеровского заговора 20 июля 1944 года.

«Я ехал в штаб-квартиру разгромленного заговора на Бендлерштрассе. У поворота с Тиргартен меня остановил офицер СС, вышедший из кустов. Я увидел шефа РСХА Эрнста Кальтенбруннера и Отто Скорцени, окруженных офицерами СС. Они были похожи на зловещих фантомов. Я предложил им войти в штаб военных, чтобы предотвратить возможные самоубийства. „Мы не будем вмешиваться в это дело, – ответили они мне, – мы только блокировали помещение. Да и потом, видимо, все, что должно было произойти, уже произошло. Нет, СС не будет влезать в это дело“. Однако это была ложь, которая недолго прожила. Через несколько часов я узнал, что СС включились в „расследование“ и „допросы“.

Это – свидетельство рейхсминистра вооружений рейха Альберта Шпеера.

СС не очень-то допрашивали арестованных офицеров и генералов – их истязали, применяя средневековые пытки.)

Скорцени много рассказывал о своем «друге» Степане Бандере, банду которого он выводил зимой сорок пятого года с Украины.

– Это был легендарный рейс. Я вел Бандеру по «радиомаякам», оставленным в Чехословакии и Австрии, в тылу ваших войск. Нам был нужен Бандера, мы верили ему, он хорошо дрался на Восточном фронте. Гитлер приказал мне спасти его, доставив в рейх для продолжения работы, – я выполнил эту задачу...

– С кем еще из... ваших людей (не говорить же мне «квислингов» или «предателей». Надо все время быть точным в формулировках, потому что впереди еще главные вопросы, их еще рано задавать, еще рано), из тех кто вам служил, вы поддерживали контакты?

– Генерал Власов. С ним у меня были интересные встречи; к сожалению, Гитлер слишком поздно дал его соединениям оружие.

– Чем это было вызвано?

– Фюрер боялся, что русские пленные повернут винтовки против нас. Поэтому сначала армия Власова была дислоцирована только на Западе. Власов умел драться – он очень не любил вас.

– Кто еще?

Скорцени морщит лоб, вспоминая.

– Да больше, пожалуй, никого. Разве что Анте Павелич. Все остальное время – фронт.

– Вы считаете, что попытка похитить маршала Тито – это «фронт»?

– Конечно.

– Но вы, видимо, понимаете, что сделали бы с Иосипом Броз Тито, если бы он попал в ваши руки?

– Так ведь он не попал...

– Гитлер поручал вам убийство Эйзенхауэра?

– Это клевета купленных американских корреспондентов.

(Как только речь заходит об операциях Скорцени на Западе – он становится замкнутым. Он охотно обсуждает свою «работу» на Восточном фронте, работу против нас. Это понятно: у Скорцени такие широкие контакты на Западе, а память там так коротка... Но ведь первыми жертвами Фау-1 стали англичане. Ковентри находится на острове, а не в России или Польше, а Орадур и Лион – во Франции, а не в Югославии или Чехословакии... Бывшие всегда стараются «сохранить лицо». Они умеют говорить о долге, приказе, идее. Они знают, как обыграть святое чувство «солдатской присяги» и «фронтового товарищества», но ведь моих братьев и сестер убили в Минске, когда им было шесть, девять и десять лет, – какая уж тут присяга...)

– А что вы скажете о Тегеране?

– Красивый город. Лет десять назад у меня был там хороший бизнес. Очень красивый город, перспективная страна.

Больше он не сказал ничего о Тегеране. А мог бы сказать многое.

Он мог бы сказать, как намечалась операция «Большой Прыжок» и какая роль отводилась в этом деле ему, «самому страшному человеку Европы», – так о нем писала пресса союзников в те годы.

Известно, что покушение на «Большую Тройку» было поручено как ведомству Шелленберга, так и военной разведке Канариса, абверу. Борьба между двумя этими службами широко известна. Но историки до сих пор обходят исследованием один факт – в высшей мере занятный. Незадолго до подготовки операции «Большой Прыжок» начальником РСХА вместо убитого чешскими патриотами Гейдриха стал Эрнст Кальтенбруннер, близкий друг Скорцени – еще с того времени, как они жили вместе в Вене. И тот и другой со шрамами буршей, которые иссекали их лица, и тот и другой беспредельно преданные Гитлеру и его расовой теории, они считали себя истинными «палладинами» фюрера, готовыми принять за него смерть. Сразу же по переезде из Вены в Берлин Кальтенбруннер взял под свой личный контроль отдел VI-С – то есть диверсантов Скорцени. Сразу же после того, как новый начальник РСХА сел в кресло Гейдриха, он нанес визит Борману: «венец» знал, с кем надо иметь постоянно добрые отношения. Сразу же после того, как Кальтенбруннер нанес визит Борману, начался рост его протеже – Скорцени.

Кальтенбруннер быстро вошел во все «дела», и операцией «Большой Прыжок» он интересовался особо. Вместе с Шелленбергом Кальтенбруннер встретился с Канарисом в «особом баре» гестапо «Эдем». Канариса сопровождал руководитель «Отдела-1» абвера генерал Георг Хансен. Было заключено «джентльменское» соглашение: ведомство Шелленберга готовит свою операцию – «Большой Прыжок», Канарис – свою: «Трижды три». В процессе подготовки, которая ведется сепаратно, никто из участников «командос» не ведает, для чего их готовят; используют людей, знающих русский и английский языки; вся информация о подготовке групп и о том, какие новости собраны о точной дате встречи «Большой Тройки», идет через Кальтенбруннера к Гиммлеру, от Канариса – к Кейтелю; те передают данные фюреру.

Было принято решение, что люди СС будут проходить тренировку в лучшем лагере диверсантов абвера «Квенцуг»: там располагались «иностранные группы» особой дивизии «Бранденбург». В связи с этим Шелленберг получил возможность – вполне легальную возможность – ввести в самый центр абвера своего человека – Винфреда Оберга.

Работа шла вовсю. Кальтенбруннер назвал Гитлеру идеального кандидата. Гитлер согласился с энтузиазмом: «Никто, кроме Скорцени, не сможет выполнить эту работу».

Скорцени получил задание начать активную подготовку. Он запросил подробную информацию о том, что сделано и что предстоит сделать. Через сорок восемь часов после того, как ему передали задание, радиоперехватчики из его группы получили расшифрованный текст: радиограмма, отправленная из Берлина в Швейцарию, сообщала, что Гитлер отдал приказ на покушение. Скорцени вышел на сеанс радиосвязи с штурмбанфюрером СС Романом Гамотой, который сидел в Иране. Тот сообщил, что «не верит агентуре абвера». Скорцени пришел к Гитлеру: «Нас окружает измена!»

Это был удар по абверу, то есть по армии.

Это был удар по конкурентам.

Чье же поручение выполнял Скорцени? Гиммлера? Вряд ли. Шелленберга? Не думаю – «юного красавца» не очень-то любили в среде профессиональных костоломов. Значит, Кальтенбруннера? Начальник Управления имперской безопасности в те осенние месяцы 1943 года – после разгрома под Сталинградом и Курском, который сделал очевидным исход войны, – не мог не сделать для себя выводы. В условиях национал-социализма вывод был один лишь – шкурный. А шкурничество выражалось в том, чтобы стать ближе к фюреру. Близость гарантировала абсолютную бесконтрольность: личные счета в швейцарских и мадридских банках, бриллианты, живопись эпохи Возрождения. Время «идей» кончилось, пришла пора «личного удержания», которая всегда ставит на золотого тельца.

– Фюрер никогда не планировал никаких покушений, – сказал Скорцени, когда я напомнил ему о «Большом Прыжке». – Это все пропаганда. И мы, зеленые СС, никогда не хотели стрелять из-за угла; мы, военные СС, всегда принимали бой лицом к лицу.

В мировой литературе еще мало исследована природа СС, членом которой и не рядовым, а руководящим, был Отто Скорцени. Сейчас на Западе не очень-то принято вспоминать об этом. А вспомнить стоит. Гитлер провозгласил, что после победы «великой германской расы», после того как будут уничтожены большая часть славян, определенная часть французов, евреи, цыгане, СС получит собственное государство – Бургундию, которое будет построено на развалинах Франции и романской Швейцарии. Гитлер легко прочертил на карте жирную линию: Пикардия, Шампань, Люксембург – все это должно войти в состав государства СС. Жить там, как предполагал Гитлер, будут «посвященные второго класса», ибо все члены СС разделялись на два «этажа». Первый класс СС был обязан верить, повиноваться, сражаться. Второй, «посвященные», должен был умирать для самого себя, то есть, по версии Гитлера, погибая, эти эсэсманы оставались в вечной и «благодарной памяти великой расы арийцев». Для получения второго «класса» надо было – по законам СС – «научиться убивать и умирать». После того как «второклассники» приносили обет, им – по словам рейхсфюрера Гиммлера – придавалась «неотвратимая человеческая судьба», поскольку отныне эти эсэсовцы приняли «обет плотного воздуха», то есть «присоединили свой дух к вечной атмосфере высокого напряжения». (Наша армия «отключила» это присоединение – вышло короткое замыкание, которое здорово шандарахнуло «верных палладинов фюрера».)

Отто Скорцени относился именно к этому классу посвященных. Именно он, Скорцени, должен был отправиться в Палестину, чтобы отыскать там «чашу Грааля» – чашу мистического бессмертия. Он разрабатывал операцию вместе с СС штандартенфюрером Сиверсом, директором «Аннербе» – «Общества исследований по наследству предков». Чтобы «понять это наследство», Сиверс экспериментировал на людях в концлагерях. Нюрнбергский трибунал отправил его на виселицу. Нынешние эсэсовцы чтут его «память», как «национального героя, мученика идеи».

– Сейчас пишут множество всякой ерунды о нашем движении, – продолжал между тем Скорцени, – увы, победители всегда правы. Никто не хочет увидеть то позитивное, что было в учении Гитлера.

– Расовая теория?

– Это ж тактика! Мы не верили в серьезность его угроз! Мы понимали, что это средство сплотить народ! Каждая политическая структура должна уметь чуть-чуть припугнуть.

– В Освенциме «припугивали»?

– Я там не был. Почему я должен верить пропаганде врагов?

– Я там был.

– После войны? Ничего удивительного – после войны можно написать все, что угодно, победа дает все права.

– Вы не встречались с Эйхманом?

– Он же был черный! Я прошу вас всегда проводить грань между двумя этими понятиями, – в третий раз нажал Скорцени. – Именно на черных СС лежит кровь и грязь, которая компрометирует наше движение. Мы же были солдатами: мы смотрели в глаза смерти.

– При каких обстоятельствах вы встретились с адмиралом Хорти?

– Я выполнял приказ фюрера, когда Хорти решил изменить союзническому долгу. Он ставил под удар жизнь миллиона германских солдат, и Гитлер поручил мне сделать все, чтобы Венгрия оставалась союзницей Германии до конца. Я отправился в Будапешт и провел операцию.

(Очень «чистая» операция! Шелленберг «подвел» к сыну Хорти своего агента, который выдал себя за посланца от югославских партизан. Скорцени было поручено похитить «посланца» вместе с Хорти-младшим, чтобы «надавить» на отца. Скорцени выполнил эту работу – заурядная провокация, проведенная в глубоком тылу, под охраной головорезов гестапо.)

Он то и дело возвращается к Гитлеру. Он не скрывает своей любви к нему.

– Я помню, как осенью сорок четвертого фюрер вызвал меня в свою ставку «Вольфшанце», в Восточной Пруссии – это сейчас Калининградская область, – добавил он. – Я имел счастье побывать в «ситуационном бараке», где фюрер проводил ежедневные совещания. Я испугался, увидав его: вошел сгорбленный старик с пепельным лицом. Его левая рука тряслась так сильно, что он вынужден был придерживать ее правой. Он слушал доклады генералов родов войск молча, то и дело прикасаясь к остро отточенным цветным карандашам, которые лежали на громадном столе рядом с его очками. Когда генерал Люфтваффе начал сбиваться, докладывая о количестве самолетовылетов и наличии горючего, фюрер пришел в ярость; я никогда раньше не думал, что он может так страшно кричать. Переход от брани к спокойствию тоже потряс меня: фюрер вдруг начал называть номера полков и батальонов, наличие танков и боеприпасов – меня изумила его феноменальная память. Как всегда, со мною он был любезен и добр; я до сих пор помню его красивые голубые глаза, я ощущаю на своих руках доброту его рук – это был великий человек, что бы о нем сейчас ни писали.

– Газовые камеры, убийства?

– Что касается «газовых камер», то я их не видел. Казни? Что ж – война есть война.

– Я имею в виду те казни, которые проводились в тылу.

– Фюрера обманывали.

– Кто?

– Недобросовестные люди. Он же не мог объять все проблемы! Он нес ответственность за судьбу Германии, он был верховным главнокомандующим, у него просто-напросто не было возможности уследить за всем и за всеми. У нас же было слепое поклонение бумаге, приказу... Я помню, фюрер, отправляя меня в Будапешт, написал своею дрожащей рукою на личном бланке: «Следует оказывать содействие всем службам рейха штандартенфюреру Скорцени, выполняющему задание особой важности». Я работал в штабе, планируя «будапештскую операцию» вместе с неким подполковником – его часть была придана мне для захвата дворца Хорти, если бы тот решил оказать сопротивление. Я проголодался и попросил подполковника отдать распоряжение денщику – принести пару сосисок. Подполковник попросил мои продовольственные карточки. Я сказал, что карточки остались в номере гостиницы, и этот болван отказал мне в двух несчастных сосисках. Тогда я достал бумагу фюрера. Подполковник даже вскочил со стула, читая предписание Гитлера. Конечно же он был готов принести мне двадцать две сосиски. А сколько раз я слыхал, как в бункере фюрера его же генералы говорили между собой: «Этого ему сообщать нельзя – он разнервничается». И – скрывали правду!

– Вы читали «Майн кампф»?

– Конечно.

– Но ведь в этой книге Гитлер санкционировал убийства «неполноценных народов» – целых народов!

– Неужели вы не понимаете, что эта была теория?! Он же был вегетарианцем! Он не знал жизни – только работа! Я лишь раз видел, как он выпил глоток шампанского – это было в тот день, когда я освободил Муссолини! Он жил во имя германской нации!

– Значит, Гитлер был добрым, милым, умным человеком, который никому не желал зла?

– Конечно. Именно таким он был.

– А Борман?

– Что – Борман?