…Бессонные ночи на вахте, выворачивающая нутро качка, шквалы холодного норд-оста, сбивавшие корабль с курса, затхлая вода, солонина с воньцой, казалось, могли отвратить от плавания любого морского волка. Но Федору Ушакову этот первый дальний переход вокруг Скандинавии был в радость. Нет, он ощущал и трудности, но как что-то мимолетное, неизбежное в стремительном полете своего белопарусного корабля, в освежающем морском ветре, без которого ему уже плохо дышалось. И там, где другого качка укладывала напрочь, он стоял крепче и устойчивее. Архангельск отныне для него тот город, который ему дорог, ибо достиг его Ушаков вместе с командой в своем первом зарубежном плавании, преодолев дальние пространства, невзгоды путешествия, обретя уверенность и опыт. Здравствуй, северный город, город, сохранивший нам флот, корабелов, морские навыки у моряков.
Свежий ветер
Народы, армии и флоты меряются победами и поражениями, годами упадка и годами подъема. Гангут и Гренгам объявили о появлении мощного Российского флота. В послепетровские годы славу изгнали с кораблей. Снова стали забывать о русских эскадрах, Европа до Семилетней войны просто не принимала их в расчет. Да, собственно, и принимать не надо было, ибо флот России середины века «больше боялся свежего ветра, чем неприятеля».
С болью и тревогой смотрели на его состояние лучшие морские командиры. Но не только смотрели. Григорий Спиридов, Семен Мордвинов, Иван Голенищев-Кутузов, Алексей Сенявин, Федор Милославский, Федот Клокачев, Степан Хметевский и другие поддерживали петровскую традицию, поднимали матросскую выучку, вели постоянное обучение приемам ведения морского боя. В Адмиралтейств-коллегии было отписано:
«Памятовать надлежит, что сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состоит, но что, во-первых, потребны к тому искусные флагманы и офицеры… основываемый вами план никогда во исполнение приведен быть не может, если недостанет также искусных и ревностных исполнителей…»
Честолюбивые устремления Екатерины II не осуществились бы, не будь создана усилиями этих командиров благоприятная почва для преодоления отсталости отечественного флота. Екатерина прекрасно понимала, что без опоры на внутренние силы, на патриотическую идею, на наиболее талантливых и образованных во всех сферах россиян ей на престоле не удержаться. Нет, она отнюдь не отделяла себя от европейских веяний, но там, в Европе, она хотела иметь один облик: гуманной, просвещенной, широко мыслящей императрицы. А здесь, в России, она должна была предстать рачительной, заботливой хозяйкой, защитницей Отечества. Кроме того, боясь, что крутые повороты окончатся для нее плачевно, Екатерина старалась изучать предмет всесторонне и, воспользовавшись моментом, выждав удобное время, без особой ломки приступала к реформам. Знала она и то, что безоглядное служение зарубежной идее и интересам закордонной династии окончились плачевно для Анны Леопольдовны и для собственного злосчастного супруга Петра III. Этим-то и была продиктована ее повышенная склонность к укреплению начал патриотических, начал русских, конечно, это был сословный патриотизм, в интересах дворянства и правящих кругов. Дворянство тоже включалось в общественный круговорот. Становилось ясным, что намечавшиеся контуры будущей политики невозможно осуществить без флота. Стали разрабатываться проекты по восстановлению его мощи, опробовались корабли в дальних походах. Екатерина II заявила: «Что флотская служба знатна и хороша, то всем известно, то насупротив того столь же трудна и опасна, почему более монаршью милость заслуживает». Это уже было покровительство и внимание. Зашевелилась и призванная управлять флотом Адмиралтейств-коллегия.
Старшим членом Адмиралтейств-коллегии оказался в это время адмирал Иван Талызин (других Петр III уволил «за старостью»). Адмирал знал лишь портовое хозяйство да и посылался-то в свое время Петром Великим за границу освоить «экипажское дело». Ведал он Адмиралтейств-коллегией только по старшинству, а заправлял ее делами и докладывал императрице адмирал Семен Иванович Мордвинов. Известный историк флота Ф. Ф. Веселаго так характеризовал Семена Мордвинова: «Он имел ясный ум и глубокое морское образование, как научное, так и практическое. Он много плавал на иностранных и на русских судах, командовал различными судами, отрядами и вообще по службе занимал самые разнообразные административные и хозяйственные должности. Зная иностранные языки, он перевел много полезных книг и немало написал и оригинальных по морским наукам…Если к этому прибавить энергию, опытность, приобретенную полувековою службою, некоторый придворный лоск и умение применяться к обстоятельствам, то можно с уверенностью сказать, что он мог быть весьма полезным сотрудником императрицы по улучшению флота».
Так оно и было. Мордвинов с необычайной резвостью взялся за разработку предложений по улучшению состояния флота. Его тщательно проработанный отчет был рассмотрен императрицей, и состоялось учреждение «Морской Российских флотов и адмиралтейского правления комиссии для приведения оной знатной части к обороне государства в настоящий постоянный добрый порядок».
Председателем Морской комиссии был назначен ее организатор адмирал Мордвинов, а членами: граф Чернышев, контр-адмирал Милославский, вице-адмирал Спиридов. Права по преобразованию флота комиссии предоставили большие. Правда, все в рамках годового бюджета, 1 миллион 200 тысяч рублей. Екатерина большое значение придавала разработке четкого плана, по которому предстояло действовать в будущем, так, в инструкции комиссии по поводу кронштадтского канала и других сооружений она считала, «что прямое домостроительство того требует, чтобы сделать основательный план, который хотя бы и при самых поздних потомках в совершенство приведен быти мог». Мысль разумная, и мы должны отдать должное создателям целенаправленного плана возрождения русского флота С. Мордвинову, Г. Спиридову, Ф. Милославскому, И. Чернышеву. Комиссия провела целый ряд преобразований, наметила важные меры по строительству флота, управлению им и укомплектованию штатов. Установила она также штат корабельного флота, решено было содержать флот «не только равносильный каждому из соседних флотов» (датскому и шведскому), но «чтобы наш флот в числе линейных кораблей оные еще и превосходить мог». Определен был штат судов: для мирного и военного времени. Имелся в виду и третий вариант: «Усиленный». Была установлена строгая аттестация при переходе от одного офицерского звания к другому. Вновь учреждалась «Комиссия для разобрания во флоте служащих флагманов штаб— и обер-офицеров», «для баллотировки», после которой баллотирующийся производился в следующий чин. Баллы «достойные», «сумнительные» и «недостойные» давали довольно точное представление о качестве подготовки того или иного офицера. Считалось, что проходит в ранг выше тот, кто получит не менее одной трети «достойных» баллов. «Недостойные» баллы в зачет не шли, но служили хорошим предостережением для баллотирующегося, обращали его внимание на недостатки в знаниях и навыках. Особое внимание было уделено обучению нижних чинов или, как тогда писали, «служителей». Оказалось, что на большинстве кораблей их не хватает, а на других они не обучены. Сказалась «экономия» предыдущих лет, когда в дальние плавания не ходили. Как можно было овладеть навыками постановки парусов, принятия сигналов, вождения кораблей, не выходя в плавание? Поистине экономия на главном — разрушение этого главного.
В моряки зачислялись в основном жители Архангельской и Олонецкой губерний, там с молодых лет учили ходить в море, работать веслами, управлять парусом. Но сейчас этих служителей не хватало, забирали в моряки сухопутных солдат, превращая их в морскую пехоту, которая составляла на линейных судах до четверти состава, а на галерах и до 40 процентов служителей. К построению новых кораблей только приступали, старые же обросли ракушками, рассохлись, расходились в пазах. К дальним походам флот еще не был готов, это отметила с горечью в письме к Н. Панину императрица, поприсутствовав на учениях: «Надобно сознаться, что корабли походили на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, но не военный, так как ни один корабль не умел держаться линии». Императрица считала линию основой военно-морского искусства. Но дело было не в линии. Екатерина присутствовала на маневрах старого послепетровского флота. Время было новое, а порядки и организация еще были старые. Русскому флоту еще предстояло возродиться, свежий ветер уже наполнял паруса первых новых его кораблей.
Пламя с четырех углов
Российский рынок неестественно «флюсовал», тяготея к Петербургу и Балтике. А ведь к началу второй половины XVIII века большие территории, массы населения были ближе к южным торговым путям, Черному и Азовскому морям, Кавказу и Балканам. Ближе и дальше. На Балтике была восстановлена историческая справедливость и существовало свободное торговое судоходство. Вокруг Черного моря царил османский террор, а ковыльная степь Причерноморья скрывала следы не столь далекого пребывания здесь древних русов, земледельцев, скотоводов и воинов Киевской Руси. Ныне в эти земли проход был закрыт, зловещий ятаган янычара правил тут несколько веков. И делить власть он ни с кем не собирался. Неизбежно было столкновение России и Турции. Причины были всякие: экономическое и политическое развитие Русского государства, рост продукции сельского хозяйства южных районов, необходимость выхода на торговые пути юга Европы, Леванта, Африки. Открытость и незащищенность границ, частые набеги крымских татар, находящихся в вассальной зависимости от Турции, на земли Украины и России, также требовали возвращения исконно славянских земель, их защиты.
Политика России определялась, писал Энгельс, «ее историческим прошлым, ее географическим положением, необходимостью для нее иметь гавани в Архипелаге[1], как и в Балтийском море». Здесь, на юге, власть имела вполне определенные цели по укреплению своего могущества, по расширению территории империи, но в целом ряде случаев политика России в XVIII веке совпадала с объективными историческими потребностями народов, с национальными чаяниями людей многих национальностей, стонущих под игом османской деспотии.
«Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку… Господство России играет цивилизаторскую роль для Черного и Каспийского морей», — считал даже критически настроенный к ней Энгельс. Из этого и следует рассматривать события первой русско-турецкой войны (1768–1774 г.) при Екатерине II.
У каждой европейской державы здесь на морских перекрестках Черного и Средиземного морей, на Балканах, в Причерноморье, Молдавии, Валахии, Крыму, на Кавказе были свои интересы.
Франция, терявшая в войнах с Англией одну за другой свои колонии, надеялась вознаградить себя на Ближнем Востоке. Однако все возрастающая мощь России грозила ее внешнеполитическим амбициям. Она выстраивала против России ряд враждебных государств: питаемую идеями реваншизма королевскую Швецию, ослабевшую шляхетскую Польшу, претендующую на Балканы Австрию и разлагающуюся, но еще довольно сильную Османскую империю. Канцлер Никита Иванович Панин писал в то время графу Алексею Орлову: «Франция со всеми своими бурбонскими и к ним привязанными дворами, конечно бы, желала, не отлагая до завтра, всех нас потопить в ложке воды, если бы только возможность в том была».
Англия и Пруссия вели здесь двойственную политику. Пруссия желала войны «всех против всех», дабы извлечь из этого пользу. Англия хотела вовлечь Россию в войну со своим основным и традиционным противником Францией, отвлечь внимание Турции от Египта, куда давно тянулись нити вожделения английской политики. В то время Османская империя переживала упадок. Ее раскинувшиеся на разных континентах владения (Европа, Азия, Африка) не имели необходимой скрепы и стремились к обособлению. Египтяне и славяне, греки и грузины, армяне и сирийцы, арабы и валахи с трагическим упорством, плоды которого сказались только через десятки, даже сотни лет, выступали за свое национальное освобождение, против зверского феодального господства турок, которых отнюдь нельзя было признать «элементом наиболее пригодным к господству». Если что и делалось для развития в это время в империи, то не этими феодалами. А опорой цивилизации была здесь славянская и греческая буржуазия. Она же поворачивала свои взоры к Лондону и Петербургу.
Турецкие султаны нутром чувствовали, что их лоскутная империя трещит и распадается. Ну да кто из правителей-деспотов соглашается с этим! Тогда-то и начинаются поиски внешнего врага.
В Константинополе решили воспользоваться любым предлогом, чтобы «наказать» русских. Особенно усердствовал в этом французский посол маркиз де Верженн, преуменьшая силу России, превознося помощь, которую окажет Франция Оттоманской Порте в случае начала войны. Мустафа III, турецкий султан, бросил русского посланника Алексея Обрезкова в Еди-Куле, в зловещий Семибашенный замок, откуда редко кто выходил на свободу. 14 октября 1768 года Турция объявила войну России, направив предварительно свои войска к ее границам.
Военные действия на южных границах развивались для России неудачно. Крымская орда, вырезая украинские поселки и деревни, двумя огненными языками опалила землю. Один язык попробовал слизнуть Бахмут, но его обрубили войска правителя Малороссии генерал-аншефа П. А. Румянцева. Второй же рейд на Харьков принес жесточайшие страдания жителям новой Сербии, Слободской Украины. Из-под одного Харькова было угнано 20 тысяч пленников. Их костьми был устлан обратный путь татарского калги-султана. Участвовавший в набеге французский барон Франсуа де Тотт, представлявший Версаль в Бахчисарае, без особого сочувствия к потерпевшим писал: «Головы русских детей выглядывали из мешка. Дочь с матерью бегут за лошадью татарина, привязанные к тулуке седла. Отец бежит возле сына на арканах… Впереди нас бегут угоняемые волы и овцы. Все в удивительном движении, и уже никто не собьется с пути под бдительным оком татарина, сразу же ставшего богачом». Татары отступили с награбленным добром и оставшимися живыми пленными. Рабовладельческий рынок Кафы (будущей Феодосии) наполнился человеческим товаром.
В районе Хотина у Днестра, куда направлялся верховный визирь Турции Халил-паша, у Перекопа, в Поазовье стали русские армии. На военном совете у Екатерины было решено: отрезать Крым от Турции, преградить путь османам на Украину и начать… морскую войну с Портой. Да, морскую. Правда, для этого надо было иметь флот на Черном и Средиземном морях. Турецкий флот был серьезной силой. На Средиземном море он имел многочисленные базы, 250 кораблей было в его составе к началу войны. Турция располагала прекрасным стратегическим плацдармом — Крымом. Ее флот полностью контролировал Черное море и Дунай, ему никто не мог противостоять, и он господствовал там безраздельно. Ясно было, что надо создавать противовес ему, попытаться утвердиться в районах бывших русских крепостей Азова и Таганрога, создать другие опорные пункты на Черном море. В стратегическом плане ведения войны четко обозначалась цель — овладеть Керчью и Таманью, «дабы зунд Черного моря через то получить в свои руки, и тогда нашим судам способно будет крейсировать до самого Царяградского канала и до устья Дуная. Если же грузинцы овладеют краем того же Черного моря, то нашим судам в случае противной погоды еще верное прибежище прибавится». Были отданы указания: приступить к возрождению верфей на Дону, высадиться как можно быстрее в районах, где недавно высились Азов и Таганрог, начать восстановление здесь морских портов.
Особый Военный совет при императрице (он состоял из братьев Паниных, Голицыных, Захара Чернышева, Григория Орлова и других вельмож) решил вести войну на многих направлениях сразу — Молдавия, Валахия, Крым, Кавказ, Балканы, Архипелаг. Решено было, как говорила Екатерина, «подпалить турецкую империю со всех четырех углов». Очаг войны запылал. Главнокомандующий русскими войсками на юго-западном направлении генерал Румянцев провел ряд искусных операций и теснил турок в Молдавии и Валахии. Он сформировал подвижные отряды, которые вступили в так называемые «барьерные земли», на юго-восточном театре войны. 6 марта 1769 года русские войска овладели территорией городов, срытых по условиям Прутского договора. Города Азов и Таганрог стали восстанавливаться.
Давно ждали избавления на Балканах от жестокого турецкого деспотизма. Там видели в России естественного покровителя их освободительных устремлений. «Серб, болгарин, боснийский „райя“, крестьянин-славянин из Македонии и Фракии питают большую национальную симпатию к русским», — писал Ф. Энгельс (т. 9, с. 9). Этой симпатией решила воспользоваться Россия, поощряя восстание христиан против турок. В итальянский город Ливорно под вымышленной фамилией графа Островова «для лечения минеральными водами» прибыл родственник фаворита Екатерины Григория — здоровяк Алексей Орлов и его брат Федор. Они-то и попытались создать новый фронт борьбы против турок, чтобы оттянуть их войска с Дуная.
Для удара по морским коммуникациям Порты, высадки десантов на острова, осады крепостей было решено отправить в Средиземное море эскадру военных кораблей с Балтики. Русские торговые суда и раньше проделывали этот нелегкий путь. Достаточно вспомнить посылку купеческого фрегата «Надежда благополучия» уже при Екатерине в 1764 году. Возможно, уже тогда нащупывались трассы для будущих походов. Однако посылка военной эскадры с Балтики была делом неслыханным, и в Турции, как и у ее главной советчицы Франции, это не было воспринято всерьез. «Ведь морями с Россией Порта не граничит». Англия же была не прочь пощекотать подбрюшье Турецкой империи да и досадить Франции. В случае же неуспеха ослаблялась Россия. Тоже неплохо. Поэтому английское правительство заявило: «Отказ в разрешении русским войти в Средиземное море будет рассматриваться как враждебный акт, направленный против Англии». Это обеспечивало в пути русским кораблям стоянки, а в портах — беспрепятственное снабжение. Начало неплохое, но следовало преодолеть дальние расстояния, обучить в походе недавно набранные команды, овладеть опытом морского боя, освоиться в нелегкой стратегической и тактической обстановке. Командующим первой эскадрой стал самый опытный на тот момент русский флотоводец вице-адмирал Григорий Андреевич Спиридов. Назначая его в архипелагскую экспедицию, Екатерина присвоила ему звание адмирала, наградила орденом Александра Невского. Он был объявлен первым флагманом флота.
26 июля 1769 года русская эскадра под адмиральским флагом Спиридова вышла из Кронштадта и двинулась на выход в направлении к Толбухинскому маяку.
«Был»
Тяжелый это был переход.
— Выход из Финского залива — шторм. Несколько кораблей отправляется в Ревель на ремонт.
— Южная Балтика. Встречный ветер. Триста больных. Пятьдесят покойников.
— На риф наскочил пинк «Лапоминг». Разломился. Императрица взывала к Спиридову: «Прошу Вас… соберите силы душевные и не допускайте до посрамления перед целым светом. Вся Европа на Вас и на Вашу экспедицию смотрит».
— Северное море. Шторм. Семьсот больных.
— Англия. Встали на ремонт у порта Гуль. Свезли на берег двести больных и пятьдесят умерших. Посол передает требование императрицы — не мешкая, идти дальше.
— Бискайский залив. Шторм. Два корабля возвращаются для ремонта в Англию.
— Остров Минорка. Порт Магон. 18 ноября туда прибыл всего лишь один флагманский корабль «Евстафий». Соберутся ли другие?
Тяжело, трудно, с потерями (332 умерших, 313 больных), но и неожиданно для своих врагов стянулись в декабре 1769 года корабли в единую эскадру. В Средиземном море появилась хоть и понесшая урон, но с возросшей боеспособностью, окрепшая морским опытом русская эскадра.
Многое потеряли до этого на экономии в русском флоте, на отсутствии заботы о моряке, на боязни дальних переходов, но один этот поход и восполнил же многое. Недаром во время перехода эскадры Екатерина II писала Алексею Орлову: «Ничто на свете нашему флоту добра не сделает, как сей поход, все закоснелое и гнилое наружу выходит, и он будет со временем круглехонько обточен».
«Обточка» боевого мастерства русских моряков во второй половине XVIII века началась здесь, в Средиземном море, под руководством прославленного адмирала Спиридова.
18 февраля 1770 года русская эскадра подошла к берегам Греции, к ее части, именуемой Мореей. Здесь был высажен десант, разделенный на два отряда (легиона). Боевые действия начались успешно, почти тридцать тысяч греческих повстанцев поддержали десант в Морее, Эпире, Греции. Однако энтузиазма греческих повстанцев было недостаточно против регулярной армии турок. От завоеванных территорий приходилось отказываться, сосредоточив основной удар эскадры на прибрежных крепостях.
Командование боевыми действиями принял на себя Алексей Орлов. Человек он был энергичный, деятельный, с этакой бесшабашной удалью, но в морском деле не весьма сведущий и незаметно передоверявший командование на море Спиридову. В апреле, после умелой и тщательной бомбардировки, организованной бригадиром морской артиллерии Иваном Ибрагимовичем Ганнибалом (сын «арапа Петра Великого», двоюродный дед А. С. Пушкина), и атаки высаженного десанта пала сильная турецкая крепость Наварин. 42 медные пушки, три мортиры, 800 пудов пороха были немалыми трофеями по тем временам.
Очаги восстания вспыхивали то здесь, то там, но уничтожить турецкое владычество они не могли, слишком близка была материковая Греция от султанского Константинополя, да и невелика была сила русской эскадры, чтобы удерживать все завоеванные территории, крепости и города.
Главнокомандующий Орлов доносит Екатерине: «Кроме крепостей и больших городов — Триполицы, Коринфа, Потраса, хотя вся Морея и очищена от турок, но силы мои так слабы, что я не надеюсь не только завладеть всею, но и удержать завоеванные места… Лучшее из всего, что можно будет делать, — укрепившись на море… пресечь подвоз провианта в Царьград и делать нападения морскою силою».
Да, попытка поднять всеобщее восстание на Балканах не удалась, но боевые действия моряков-десантников и повстанцев растревожили Порту, с Дуная, где велись основные военные действия, были переброшены в Грецию дополнительные войска. Первая часть замысла Военного совета была осуществлена. Русский флот переходил к выполнению второй своей задачи — борьбе с флотом противника, ударам по путям снабжения турецкой столицы. Да на первом этапе и Орлов отводил ему лишь вспомогательную роль перевозчика пехоты и грузов в Средиземноморье. Пришло время русского флота, время его военной самостоятельности и зрелости.
К этому времени подошла и вторая эскадра под командой контр-адмирала Эльфинстона. Недоверие к русским морским командирам в царском дворце еще было — отсюда и появление на русской службе этого незадачливого, но «амбициозного англичанина». Получив «сверх штата» чин контр-адмирала, он с самого начала не хотел вести совместные со Спиридовым действия, надеясь на легкую добычу и славу. Турки же, однако, не были слабым противником. Превозмочь их флот можно было только умением, искусным маневром и согласованными усилиями. Алексей Орлов, чувствуя несогласие между командирами эскадр, нежелание Эльфинстона подчиниться более старшему по званию и опыту Спиридову, взял на себя командование обеими эскадрами и поднял на корабле «Три иерарха» флаг главнокомандующего. Начались поиски ускользающего от генерального сражения турецкого флота с тем, чтобы разгромить его, заблокировать Константинополь, воспрепятствовать выходу новых военных кораблей в Черное море, где появились первые корабли русской Азовской флотилии.
На соединенной эскадре собрали сведения от моряков проходивших мимо торговых судов, местных пиратов, лоцманов-греков о местонахождении турецкого флота и, уточнив его маршрут, кинулись в погоню к острову Парос. Там выяснилось, что турки, набрав пресной воды, покинули стоянку. Решено было идти к острову Хиос.
23 июня 1770 года посланный в разведку и идущий впереди эскадры линейный корабль «Ростислав» поднял сигнал: «Вижу неприятельские корабли». На Военном совете, проведенном у Алексея Орлова, Спиридов решительно высказался за немедленную атаку. Однако эскадра в целом не успела собраться до темноты, и решено было атаку отложить до утра.
Ранним утром 24 июня русские корабли, подгоняемые крепким норд-остом, спустились в пролив. Девять линейных кораблей и три фрегата шли навстречу неизведанному врагу. Шестнадцать линейных кораблей, шесть фрегатов турок были выстроены в две линии. На берегу были расположены батареи и находилось пополнение для кораблей турецкой эскадры. Туда под видом осмотра и сбежал их командующий флотом Ибрагим Хосамеддин. У турок было 1430 орудий, а в эскадрах Орлова — 608. Несколько десятков малых кораблей, вспомогательных судов, помимо линейных кораблей и фрегатов, создавали впечатление неисчислимости турецкой эскадры. Недаром оставшийся старшим вместо сбежавшего турецкого главнокомандующего алжирец Гасан-паша говорил перед отправкой турецкому султану: «Флот вашего величества многочисленнее русского флота; чтобы истребить русские корабли, мы должны с ними сцепиться и взлететь на воздух; тогда большая часть вашего флота останется и возвратится к вам с победой».
Но Спиридов, изложивший план атаки Алексею Орлову, учитывал эту безрассудную отчаянность турок и решил бить их последовательно, по частям. В авангарде шли линейные корабли «Европа» (командир Ф. А. Клокачев), «Евстафий» (под адмиральским флагом Спиридова, командир А. И. Круз), «Три святителя» (командир С. П. Хметевский). Вторая кильватерная колонна возглавлялась Алексеем Орловым, третья — Д. Эльфинстоном.
Фрегаты и вспомогательные суда шли за боевой линией и должны были отсекать мелкие суда противника, громить их на подходе к линейным кораблям. Спиридов хорошо понимал возможность жертвенной атаки противника. Для современного человека атака парусного флота отнюдь не выглядела бы устрашающей на первом этапе. Наполненные ветром паруса придавали романтический вид русским кораблям. Окутавшаяся дымами эскадра турок тоже походила на подкрашенный бумажный букет. Но каково было им, участникам выдающегося и кровавого сражения.
…В 11.30 авангард приблизился к первой линии османских кораблей. Турецкие орудия захлопали вразнобой. Русские канониры молчали. «Европа» приблизилась к наветренному флангу эскадры противника и дала залп правым бортом. И тут греческий лоцман в панике бросился к капитану Клокачеву: «Впереди рифы!» Командир корабля повернул на правый галс и вновь вступил в бой уже в конце колонны за «Ростиславом». Спиридов вначале остолбенел: неужели его боевые командиры уклоняются от авангардной схватки — и крикнул разворачивающемуся Клокачеву: «Поздравляю вас матросом!» Бледный капитан только рукой махнул: «Бой покажет». И бой показал. Спиридов молниеносно принял решение и отдал приказание Крузу: «Александр Иванович! „Евстафию“ занять место „Европы“. Огонь в упор! Музыканты, играть!» «Евстафий» пошел крушить всей своей мощью. Но и сам оказался под ударами турецкой армады. Падали мачты, летали ошметки парусов, скакали по палубе, расщепляя доски, ядра. Оборванные, полусожженные паруса обмякли, перестали «ловить ветер», и корабль медленно переходил во власть морского течения. А оно сближало два дымящихся и пылающих флагмана. Стало ясно — сейчас гиганты столкнутся. Спиридов не терял присутствия духа, ходил по шканцам с обнаженной шпагой и отдавал приказания: «Приготовиться к рукопашному бою! Музыкантам играть до последнего!» Круша такелаж, хрустнул, врезавшись в надстройки «Реал-Мустафы», бушприт «Евстафия», на корму турецкого флагмана вскочили русские моряки. Завязалась схватка. В дыму, вокруг очагов огня, сваленных в груду тел кромсали друг друга противники. Остался в памяти подвиг матроса, бросившегося срывать вражеский флаг. Протянутая правая рука была прострелена, сменившая ее левая — отсечена. Герой зубами схватил полотнище и сорвал его с древка. Турки дрогнули, Гассан-бей мрачно проследовал в шлюпку.
Позднее Орлов в донесении Екатерине II писал: «Все корабли с великой храбростью атаковали неприятеля, все с великим тщанием исполнили свою должность, но корабль адмиральский „Евстафий“ превзошел все прочие. Англичане, французы, венецианцы и мальтийцы, живые свидетели всем действиям, призналися, что они никогда не представляли себе, чтоб можно было атаковать неприятеля с таким терпеньем и неустрашимостью».
Но победа была дорогой. Пламя перебросилось с «Реал-Мустафы» на «Евстафия». Стало ясно, что корабль не спасти. Спиридов перенес согласно уставу флагманский флаг на «Три святителя». Здесь же команда была тоже неустрашимой. Корабль забрался в середину турецкой эскадры и крушил ее с двух бортов. 684 выстрела нанесли непоправимый урон туркам, было уничтожено четыре корабля, многие повреждены. Капитан Степан Петрович Хметевский с перевязанной годовой, в разорванном и залитом кровью мундире не сходил с мостика. Когда Спиридов поднялся к нему, полуобняв, осмотрелся, стало ясно, что турецкая эскадра разгромлена. Шедшие за авангардом «Иануарий», «Ростислав», флагман А. Орлова «Три иерарха» действовали так же умело и смело. Они заходили с кормы корабля турок и, когда противник не мог ответить им всей артиллерией, решительно громили его своей. Клокачев доказал, что трусость чужда ему (впоследствии он стал вице-адмиралом и первым командующим Черноморского флота), совершая искусные маневры на «Европе» и осыпая противника ядрами. Пылающая мачта «Реал-Мустафы» рухнула на огненный «Евстафий», искра попала в крюйт-камеру. Казалось, писали позднее летописцы битвы, вулкан разверзнулся над бухтой, и из его кратера летели вверх переломанные мачты, куски парусов, скрюченные люди, пустые шлюпки, золоченая посуда турецкого паши и серебряные бокалы русского адмирала.
В высшей степени хладнокровно и четко командовал кораблем храбрейший его капитан Александр Иванович Круз.
Моряки побаивались Круза за его взыскательность, необыкновенную аккуратность, требовательность, но и уважали за справедливость, заботу о подчиненных. Сын флотского офицера, выросший в нужде, он хорошо понимал сослуживцев, не ругал без необходимости, но слово поощрения много значило для каждого, кто плавал с ним.
За мгновение до взрыва Круз бросился сбивать пламя, но огненным вихрем был подброшен вверх и, упав в воду, успел схватиться за обломок мачты. Там уже держались на плаву мичман Слизов и артиллерийский прапорщик Миллер. Последний, увидев своего капитана целым и невредимым, закричал: «Александр Иванович, а Александр Иванович, каково я палил!»
Круз, отфыркиваясь, оценил: «Отменно, батенька, отменно!»
Сражение кончилось. Турки рубили якорные канаты, часть команд пыталась вплавь добраться до берега. Оставшиеся корабли беспорядочно бежали в Чесменскую бухту. Спиридов меланхолично заметил: «Легко мне… предвидеть… что сие их убежище будет и гроб их».
Победа в Хиосском проливе была знаменательна. Русские моряки проявили здесь исключительный героизм и мастерство. Спиридов же, как все русское командование, показал высокое умение в управлении во время боя, не сковывал инициативу капитанов. Внезапность и четкость прохождения авангарда и кордебаталии (центра) не дали возможность перестроиться противнику, лишили его артиллерийской поддержки второй линии. Удар по авангарду и его флагману был главным объектом спиридовской тактики. Это уже было зарождение новой стратегии морского боя, хотя ее блестящий творец и воплотитель тогда только прибыл в Азовскую флотилию и самостоятельно овладевал первыми премудростями морской науки.
…Затем была Чесма. К этому времени русское командование (Орлов, Спиридов, Грейг) уже увидело возможность уничтожения запертого в бухте флота. Турецкий флот стал кучей. За линейными кораблями сгрудились мелкие корабли, слева галеры. Турецкий капитан-паша надеялся, что его разблокирует вышедшая из Константинополя эскадра. Спиридов же и не думал заниматься блокадой, он разработал стремительный план уничтожения кораблей противника брандерами. На Военном совете на флагмане «Три иерарха» план был утвержден, а в приказе, разосланном по всем кораблям, говорилось: «Наше же дело должно быть решительное, чтоб оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы к победам иметь свободные руки».
По предложению Спиридова Ганнибал организовал отряд из четырех брандеров. К середине 25 июня брандеры были приготовлены и укомплектованы охотниками (добровольцами). Под командой шотландца Грейга для их поддержки были выделены линейные корабли «Европа», «Ростислав», «Не тронь меня», «Саратов», два фрегата и бомбардирское судно «Гром». Спиридов хорошо осознавал роль артиллерии, знал — выучка русских артиллеристов выше турок. Поэтому кораблям предстояло ворваться в бухту и, бросив якоря, немедленно вступить в артиллерийскую схватку с противником, фрегаты должны были ударить по береговым батареям, а «Гром» метать бомбы (зажигательные снаряды) и каркасы в гущу турецкой эскадры. В подходящий момент выпустить брандеры.
Готовились к атаке тщательно, но споро. Вечер, как это бывает только на юге, моментально сменился темной ночью. Где враг? Где свои? Но вот из-за островных холмов спокойно взошла луна, четко обрисовав силуэты турецких кораблей. На «Ростиславе» зажглись три фонаря. Сигнал к атаке. Первым должен был идти фрегат «Надежда», но у того что-то не ладилось с такелажем. Спиридов, находившийся на корабле «Три иерарха», уже забывший свои вчерашние угрозы в адрес капитана Клокачева, а может быть, и извиняясь за них, отдал приказ: «„Европе“ сняться с якоря! Идти вперед!» Клокачеву два раза приказания не отдавались, почти в полночь его корабль прошел узкий проход Чесменской бухты, подошел к оставшемуся флоту противника на расстояние двух кабельтовых и, встав на якорь, открыл огонь. Началось знаменитое Чесменское сражение.
Спиридов в донесении Адмиралтейств-коллегии писал: «В 12 часов оный корабль пришел в повеленное место… и начал по турецкому флоту палить беспрерывным огнем из пушек, ядрами, камелями и брандскугелями и бомбами».
Первая линия турецких кораблей ответила нестройным огнем, но подоспевшие другие русские корабли и суда, а особенно бомбардирский корабль «Гром» не дали им развернуть свою полную мощь. Во втором часу ночи брандскугель с «Грома» зажег турецкий линейный корабль, затем загорелось еще два. Бухта начала освещаться гигантскими факелами горящих судов. С «Ростислава» дали сигнал двумя ракетами: «Брандеры в бой!» Брандер был смертоносным орудием. Обычно это были транспортные суда, загруженные «огненным грузом». Его трюмы заполнялись серой и селитрой. В бочках — смола, в мешках — порох, палубы пропитаны скипидаром. Брандер называли еще «плавучим гробом». Таким он и был как для противника, так и для команды, его ведущей. Для их проведения требовались хладнокровные и мужественные люди, ибо идти в бой в седле собственной смерти, из которого надлежало перескочить, могли действительно немногие. Первый брандер англичанина Дугдаля храбро понесся навстречу турецкой эскадре, но был атакован галерами противника и расстрелян береговыми батареями. Второй брандер сел на мель, хотя его команда подожгла его и тем самым осветила береговые батареи, по которым легче было вести огонь. Третий тоже стал пылающим факелом, расстрелянным турками.
Заскользил по бухте незаметной тенью брандер лейтенанта Ильина. «Помогай бог Ильину! — шептал Спиридов. — Вся надежда на него». Благословение на английском языке посылал ему же командир авангарда Самуил Грейг. Лейтенант Дмитрий Ильин был известен как храбрый и опытный воин, умеющий владеть собой. После окончания Морского шляхетского корпуса он уже десять лет служил на флоте. Его выдержка и хладнокровие сыграли немаловажную роль во всей Чесменской битве.
Его брандер прицепился к борту линейного корабля железными крючьями. Ильин бросил факел на палубу, поджег смоляные бочки и последним спрыгнул в отваливший катер. Посреди бухты не удержался и отдал команду: «Суши весла!» — хотелось взглянуть на результат. А результатом взрыва «огненного ядра» было подведение черты под существованием турецкого флота в Средиземном море.[2] Взорвавшийся корабль головешками падал на другие суда турок и превращал их в пылающие факелы.
Беда постигла весь флот неприятеля, русская артиллерия добивала оставшиеся корабли, и в три часа ночи Чесменская бухта представляла собой чашу огня, наполненную останками судов, плывущими к берегу моряками и фонтанами пламени, вырывающимися из трюмов и крюйт-кают.
«Легче вообразить, чем описать ужас, остолбенение и замешательство, овладевшие неприятелем, — записал Самуил Грейг впечатление того момента, — турки прекратили всякое сопротивление, на тех судах, которые еще не загорелись… целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду, поверхность бухты была покрыта бесчисленным множеством… спасавшихся и топивших один другого… Страх турок был до того велик, что они не только оставляли суда и прибрежные батареи, но даже бежали из замка и города Чесмы, оставленных уже гарнизоном и жителями».
Всего было сожжено пятнадцать кораблей, шесть фрегатов и сорок мелких судов противника. Погибло около одиннадцати тысяч матросов и офицеров.
Победа была полная. В письме вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Ивану Чернышеву Г. А. Спиридов написал: «Слава господу богу и честь Российскому флоту! С 25 на 26-е неприятельский военный флот атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо пустили и в пепел обратили, а сами стали быть во всем Архипелаге господствующими».
Чесменская победа поразила всю Европу. Еще несколько месяцев назад жалкая, растрепанная эскадра вызывала презрительную улыбку у морских ведомств Англии, Франции, Испании, Швеции. И вдруг полное уничтожение турецкого флота. Откуда? Как? Кто совершил? Вот тут-то и пошли в ход поиски иностранных капитанов, якобы обеспечивших победу в экспедиции русского флота.[3] Изгнанный вскоре после Чесмы из русского флота по причине полной безответственности Эльфинстон выдвинул себя на место вершителя победы, не прочь был приписать эту главенствующую роль себе способный командир Самуил Грейг. С размахом, свойственным его характеру, загреб все почести Алексей Орлов. Он получил тогда чин генерал-аншефа, титул «Чесменский» и был награжден высшим военным орденом Св. Георгия первой степени.[4] Екатерина писала в своем рескрипте на имя Орлова: «Блистая в свете не мнимым блеском, флот наш, под разумным и смелым предводительством Вашим, нанес сей раз чувствительный удар отоманской гордости. Весь свет отдает справедливость, что сия победа приобрела Вам отменную славу и честь. Лаврами покрыты Вы, лаврами покрыта и вся находящаяся при Вас эскадра». На истинного организатора победоносного флота, однако, лавров не хватило. А ведь главным творцом морской победы в Средиземном море был выдающийся русский флотоводец, предшественник Ушакова, славный адмирал Григорий Спиридов.[5]
…Однако в целом в Петербурге значение победы у Чесмы осознали — устроили пышные торжества, решили ежегодно отмечать праздник Чесменской победы, учредили серебряную медаль на голубой ленте. На медали был изображен горящий турецкий флот и выбито короткое слово — «БЫЛ».
Чесменская победа выводила Россию в разряд великой морской державы. Она подняла волну патриотизма, вызвала чувство национальной гордости. Правительство считало необходимым закрепить это чувство в монументальном искусстве. Сразу после битвы в 1771 году, не раскачиваясь и не ожидая конечных результатов войны, по проекту архитектора Ринальди в Екатерининском парке Царского Села (Пушкин) приступили к сооружению Чесменской колонны. Двадцатиметровая Большая ростральная колонна, установленная на массивном гранитном пьедестале, была вырублена из олонецкого мрамора и украшена барельефами, связанными с эпизодами битвы. Венчалась она орлом, который разламывал полумесяц. Колонна утверждала идею великой победы русского флота, наполняла гордостью сердца современников. Недаром поэтический гений Пушкина коснулся ее в стихотворении «Воспоминание в Царском Селе».
Благословение
Было это или примерилось мичману Федору Ушакову в морозные декабрьские дни 1768 года, никто сказать не может, да и не вспоминал он об этом позднее. Но, наверное, было, ибо не мог он упустить такой славной возможности, чтобы не завернуть, направляясь в Воронеж, к мудрому своему дяде.
Тот уже оставил Саровскую пустынь и стал настоятелем Санаксарского монастыря на Тамбовщине. Было, наверное, ибо память дорогого ему человека привела старого адмирала Ушакова в эти края в конце собственного пути, а его образ жизни тогда: милосердного, богомольного, доброго отшельника — не виделся случайной вехой в конце жизненного пути, а был скорее данью, памятью в честь святого подвижника, позвавшего его на путь долга, великодушия и добродетели.
…Кибитка морского офицера в сумерках остановилась у монастырской стены. Примут ли на ночь глядя? Встретит ли святого отца сегодня? — неуверенно думал мичман, вглядываясь в калитку, из которой неторопливо выходил монах в накинутом поверх рясы тулупе.
— Отец Федор ждет вас в трапезной, — негромко сказал он и, махнув вознице на угол двора, где стояло несколько лошадей, повел мичмана узкими монастырскими коридорами.
В трапезной уже был накрыт стол и вкусно пахло пирогами.
— Сердце весть, Федя, сегодня подало, вот и жду путника, — предупреждая вопросы и расспросы, пророкотал, благословив вошедшего, настоятель.
— Поешь, поговорим, да отдохнешь до утра, а там и в путь, — пригласил жестом племянника сесть такой же неторопливый и внимательный, как прежде, дядя Иван. — Кушай, кушай, у нас тут хорошие мастера. Без разносолов, но вкусно.
Отец Федор посмотрел с удовольствием, как склонился над миской Федя, потер щеки, подержал в руке бороду и сказал без перехода от низкой материи к высокой:
— Ну так что, государыня решила взор к южным морям обратить? На пути Древней Руси выйти? Сие без флота, конечно, не решить. Но надобно бы все делать без спешки, разумно, без насилия, лихоимств, без грабежа, иначе быть беде.
Федор даже ложку отложил — о какой беде говорит святой отец, что в виду имеет?
— А о том, Федя, — видя недоумение и вопрос во взгляде племянника, опять угадал настоятель, — что не знаю, успеют ли победы быть одержаны. В народе простом недовольство выросло. Мздоимство да издевка мужика в бунтовщика превращают. Бунт и мятеж грядут, а то и есть кара небесная для поместных владетелей.
Федор-младший с удивлением сии речи выслушал, не думал, что мужики до такого состояния доведены, сам-то весь был в морском деле сосредоточен и не чувствовал грозы приближающейся. Рассказал в ответ про родных, которых тоже посетил по дороге, про плавание вокруг Швеции и Норвегии, про Архангельск-город, где и отец Федор бывал. Про себя думал, всматриваясь в умиротворенные черты родственника: откуда в нем это спокойствие? Откуда знание? Как предугадывает события да глядит на них так широко и точно, предупреждает об опасностях? Спросил, не давал ли он советов, будучи в Казанском соборе, императрице о бедах приближающихся.
Отец Федор возгневался:
— Государи наши если хотят быть наместниками бога, то, как сыны и дочери божьи, с людьми по-божески обходиться должны. — Рукой махнул, как бы прочеркивая время. — Насильство у нас особенно при Петре выросло. Он сие иноземным флагом прикрывал, а потом адская игра бироновщины, сластолюбие и разгул Петра III… да и ныне…
Молодой Ушаков с таким приравниванием Петра к ничтожным людишкам, к власти пробивавшимся, не согласился, видел мудрые следы того во многом. Взгляд сей знал и раньше, слышал нападки на политику императора и до этой встречи, но однако же мощный разгон, что Россия от его деяний получила, пребывал у всех на виду. Сказал об этом и добавил:
— А иноземное знание нам не противопоказано в делах военных, коммерческих, технических.
Отец Федор покачал головой:
— Не противопоказано, конечно, но поверь, сын мой, кто на Руси от русского откажется — тот погибнет.
— Но Петр Великий не отказывался? — с вопрошанием взглянул на священника мичман.
— Да, — согласился тот, — он в конце концов ко всему российскому повернулся. Но у власти всегда много приверженников, льстецов, изветников, что кусок ухватить стремятся. А мы должны снова глас Отечества пробудить, корыстолюбие пригасить, молчание народа прервать. Беззаконие и разврат, что царят в лавке купца и у ложа императорского, принесут гибель в будущем.
Отец Федор встал, походил раздумчиво вдоль стола, перекрестился на икону и, как бы отвечая на предыдущий вопрос молодого своего родственника, сказал, глядя в узкое оконце:
— Россияне простить могут царю тесноты, лишения, даже истязания, но не могут простить бессилия власти, унижения народа своего, превращения его истории в зловонную яму, из одних грехов состоящую, тиранства иноземного. Такой государь из памяти его вычеркнут будет.
— До господа бога далеко и до царя не близко, и не всем грешным их поступки судить можно, — негромко ответствовал Ушаков, не решаясь дальше давать оценки всесильным правителям. — Еду я хоть не без сомнений, кои этим разговором порождены, — служить Отечеству и государыне. И служить хочу беспорочно.
— Сие верно и по-божески и по-людски. Присяга твоя богу и государыне священна. В развалинах человеческих судеб есть тропы истины. Находи их и следуй ими. Наш народ от невежества пришел к сиянию Христовой веры и благоустроенному Отечеству. Он в ударах судьбы ободряется и в уничтожении восстанавливает страну из пепла. А любовь к Отечеству в обстоятельствах чрезвычайных проверяется. И отныне и вечно должна тобой владеть государственная дума. Почему будь готов к тяготам и опасностям, Федор. Пусть лишения тебя не испугают, пусть трудности тебя закалят. Готовься снести горечи, обиды, непонимание, козни всякие, раны телесные и душевные, но останься стоек, храбр, непреклонен, неподкупен, беззаветен в любви к Отечеству, а с тем вместе дружелюбен, доброжелателен к людям. Не обидь ближнего. Умей силой своей души оживить доблесть в сердцах.
Чувства молодого Ушакова были восприимчивы к высокому мудрому слову, а это ночное напутствие не могло не войти в него, не стать частью его мыслей и поступков в будущем. Он хотел доверить мудрому старцу почти все свои думы и сомнения.
Поделиться книгой: