Второе путешествие в Лес Тысячи Духов

Проводив гостя, я созвал всех своих родственников, друзей я знакомых, чтобы пересказать им услышанную историю. Они, конечно, слушали меня как зачарованные, а когда я кончил, решили собраться у меня на рассвете следующего дня, ибо лютели обойтись без посредника, который всегда немного искажает первоначальный рассказ. Нечего и говорить, что они начали собираться ко мне еще затемно, и, когда явился сам рассказчик, он с трудом нашел себе место, ибо в доме даже банану было бы негде упасть, стольких он вместил гостей. Еще до рассвета приказал я своим слугам приготовить угощение, и к приходу рассказчика перед каждым гостем стояло по тарелке эко. После трапезы и прохладительных напитков рассказчик встал и начал повествование такими словами:

– Я счастлив, друзья, увидеть стольких гостей, но прекрасно понимаю, что собрались вы здесь из-за любви и доверия к нашему хозяину, а иначе у меня, конечно, не было бы такого множества слушателей. Впервые пришел я сюда вчера, и, если б даже сама Любезность воплотилась тут в плоть и кровь, меня едва ли приняли бы любезней. Давайте же помолимся Господу, друзья, чтобы между нами, черными людьми и народами, вечно расцветала взаимная доброта и любезность.

Наш дорогой хозяин уже, несомненно, поведал вам о смерти моих родителей, подвигнувшей меня на путешествие в Лес Тысячи Духов. И, конечно же, всякий, кто слышал про мои невзгоды в этом лесу, решит, что я навсегда распростился с охотой. Однако он ошибется, ибо я продолжал охотиться, полагая, что негоже человеку менять занятия, если он достиг в них истинного совершенства; и, как торговец стремится продавать именно те товары, свойства которых он хорошо изучил, так не захотел я бросать охоту ради каких-нибудь совсем не знакомых для меня занятий. Словом, я продолжал охотиться, друзья. Узнав об этом, вы, вероятно, решите, что уж по крайней мере в Лес Тысячи Духов я соваться зарекся – зарекся навеки, – и снова ошибетесь. Именно туда-то я и направил свои стопы, когда опять надумал поохотиться. Человек, прокладывающий новые пути, неизменно сталкивается с неведомым. Никто из охотников не вступал до меня в Лес Тысячи Духов – и никому из них не выпадало на долю стольких испытаний. Я многое пережил – и не случайно, ибо мудрое речение гласит: «Взявший ружье от ружья и погибнет, мореплаватель непременно утонет в море, тщеславному уготована женская смерть, меч ломается на поле браня, а в желудок нам попадает то, что мы съели, – избави же нас, Господи, отравиться за трапезой!»

Ровно через год после возвращения домой я вскинул на плечо ружье и отправился в Лес Тысячи Духов, подгоняемый желанием поохотиться. Мне казалось, что вышел я на рассвете, но чутье обмануло меня, и я отправился в путешествие глубокой ночью, ибо принял за рассветное солнце восходящую луну. Однако нет худа без добра, и на рассвете дня я уже подступил к лесу. Тут надобно сказать, что шел я к нему не по той дороге, какую выбрал при первом путешествии, ибо мне хотелось обойти стороной прежнее свое горе-злосчастье, приуснувшее, как мне думалось, на старой дороге.

Короче говоря, время завтрака застало меня на опушке леса, поэтому я наскоро разжег небольшой костер и поджарил себе ломтик ямса. Выкуренная после завтрака трубка неизменно приводит меня в приятное расположение духа, и, затянувшись, я ощутил умиротворяющую радость жизни. Когда трубка выгорела, я положил ее в карман и огляделся. Прямо передо мной возвышалось два дерева, которые называются у нас кола; одно казалось бесплодным, зато на другом я сразу заметил несколько плодов. Сорвать их было нетрудно, а когда я разломил сорванные плоды, там обнаружились три семенные коробочки с десятью овальными семенами, причем одна сторона у семян была плоская, а другая – выпуклая. Эта разновидность колы хорошо предсказывает, удачной ли будет охота, – надо лишь подбросить семена вверх и проследить, какой стороной лягут они на землю. Так я и сделал, ибо всякому охотнику полезно узнать заранее, чего ему ждать от предстоящей охоты. В первый раз все семена легли на землю выпуклой стороной, а это означало, что меня подкарауливает неудача. Разгневавшись, я подбросил семена еще несколько раз, но они, словно заколдованные, не желали ложиться на землю удачным предсказанием, когда ровно половина семян падает выпуклой стороной вверх, а вторая половина – выпуклой стороной вниз. У меня же все время выпадала предсказывающая неудачу мешанина. В конце концов я просто положил одну половину семян выпуклой стороной к земле, а другую половину – выпуклой стороной наверх и произнес предсказательное заклинание: «Всякий человек – творец своей доли, и, если упрямится зловредная кола, он веско скажет вещее слово и положит семена по собственной воле». Обустроив таким образом свою судьбу, я двинулся разыскивать чащобу, богатую дичью…

…И тотчас же споткнулся на левую ногу, что всегда оказывалось для меня дурной приметой. Это слегка поколебало мою вещую уверенность, и, пока я стаял, с укоризной глядя на неловкую ногу, мимо пролетела сова, задев меня крылом, – худшей приметы невозможно себе и представить. Минут десять я опасливо размышлял о бедах, предсказанных мне приметами, однако вскорости прогнал зловещие мысли, сказав себе так: «Много раз не умрешь, а от одной смерти все равно нс уйдешь, и, если человек боится примет, он вовек не добудет мяса на обед». С этими словами я углубился в лес и минут через пятнадцать нагнал антилопу. Остановившись, я немного подождал в надежде, что она повернется ко мне головой, однако этого не случилось, и мой выстрел только ранил ее. Она зигзагообразно помчалась по лесу, а я, чтобы не упустить ее из виду, со всех ног побежал за ней, и, хотя погоня была долгой, настичь ее мне так и не удалось, поэтому, когда она нырнула в темную пещеру на склоне каменистого холма, я без колебаний устремился следом.

Пещера была огромная, и там было совершенно темно, антилопы я не видел и преследовал ее по стуку копыт. Вскоре, однако, наступила тишина, и, не понимая, куда могла деться антилопа, я начал тщательно обыскивать пещеру. Внезапно кто-то схватил меня за правую руку, а потом, вывернув ее назад, искросыпительно треснул меня по уху. Сила у напавшего на меня разбойника была слоновья; я попытался вырваться, но он, ухватив меня еще и за шею, поволок к выходу из пещеры, награждая по дороге тяжеленными оплеухами. Когда пытка удушением и, оплеухами стала нестерпимой, я вскричал: «Отпусти меня, я больше никогда не буду стрелять в твою антилопу! Да отпусти же меня, ради бога, мне вовсе не нужна твоя дичь!» Но разбойник молча тащил меня вперед, продолжая сурово карать. Иногда он пребольно ущипывал меня, иногда пинал, а иногда бил по голове – эта пытка усугублялась еще и тем, что я не видел во тьме своего мучителя. Путь до выхода из пещеры показался мне бесконечным, и только в лесу, при свете дня, сумел я разглядеть напавшего на меня разбойника – он был низкорослый и чешуйчатый, по бокам – плавники, будто у рыбы, а на спине – огромный горб. В остальном он напоминал человека – две ноги, две руки, одна голова и два глаза, – но сзади у него виднелся рыбий хвост, а глаза были огромные, раз в шесть, наверно, больше, чем у человека, и ярко-красные, словно сырое мясо. Вытащив меня из пещеры, он приказал мне пригнуться и обхватить ладонями колени, а когда я повиновался, вскочил мне на спину, ткнул меня твердыми пятками под ребра и повелел везти его, будто я лошадь. Делать нечего, пришлось покориться – тем более что ружье Чешуйник отобрал у меня еще в пещере и теперь был вооружен. Вскоре мы выбрались из леса в поле с высокой травой, и тут мои страдания удесятерились. Чешуйник заранее запасся прутьями и, безжалостно стегая меня, радостно хохотал, а его слюни долбили мне голову удлиненными от тягучести каплями; если же я пытался распрямиться, он злобно хлестал меня прутьями, чтобы напомнить мне мои лошажьи обязанности. Порой он заставлял меня ржать, а когда ему казалось, что ржу я недостаточно громко и похоже на лошадь, он щедро отвешивал мне полновесные оплеухи. Время от времени ему хотелось, чтобы я подбрасывал его, как настоящая лошадь, и мне приходилось выполнять его капризы, ибо за неповиновение он просто выбил бы из меня дух. Наконец мы прибыли к подземной норе; Чешуйник соскочил с меня, связал мне за спиной руки и проворно спустился в нору; но вскоре снова вылез из нее, волоча за собой длинную цепь. Обмотав мне цепью шею – не очень, правда, туго, чтобы я смог дышать, – он привязал цепь к дереву и снова улез в нору, ибо она служила ему жильем.

Мы добрались до норы около двух часов пополудни, и, когда Чешуйник скрылся, я стал оплакивать свою жизнь в оба глаза, но плакал осторожно и негромко, чтобы Чешуйник, чего доброго, не услышал и не покарал бы меня какой-нибудь особенно злодейской карой. Он вылез из норы в пятом часу и, подступив ко мне почти вплотную, пощупал мой живот, чтобы узнать, не проголодался ли я. Обнаружив, что живот у меня плоский, словно доска, он снова нырнул в нору и вернулся с ломтем сырого ямса; положив его на землю, он приказал мне есть, а руки не развязал. Я встал на колени, согнулся и начал жевать принесенный яме, не подымая его с земли, но отъел только маленький кусочек, ибо сырая пища не очень-то радует нормального человека. После еды Чешуйник отвязал меня, вскочил мне на спину и заставил бегать по лесу. Вернулись мы к норе около семи часов вечера; спрыгнув с меня, Чешуйник подкрепился ямсом, который он вынес для меня днем, а уж остатки ямса доел после Чешуйника я. Потом, снова привязав меня цепью к дереву, Чешуйник удовлетворенно зевнул и отправился спать.

А мне, разумеется, не удалось сомкнуть глаз до самого утра – я думал о своей горестной судьбе, и время от времени меня душили рыдания, так что я громко всхлипывал, оплакивая свою тяжкую долю. Утром Чешуйник опять покормил меня сырым ямсом и потом целый день ездил на мне по лесу, а вечером, привязав меня, как и накануне, к дереву, снова дал мне сырого ямса и убрался в нору.

Вам, терпеливые слушатели мои, приходит, наверно, в голову, что я почти не боролся за свою свободу, и вы, конечно, правы. Но дело осложнялось тем, что Чешуйник отобрал у меня ружье и хранил его в норе, а мне даже заглянуть туда ни разу не удалось: по возвращении из поездок меня всегда ждала цепь. Я пытался прибегнуть к заклинаниям и неизменно убеждался, что они бессильны; я призывал на помощь магию огеде, но Чешуйник оставался бодрым и подвижным.

Время тянулось мучительно медленно, и только через два дня удалось мне наконец осознать свою ошибку. Я полагался на магию, а у Господа нашего помощи не просил, забыв, что он творец и хозяин всего сущего на земле. И вот, когда настал третий день моей тяжкой неволи, я воззвал к Великому Творцу.

– Господь неба и земли, – с мольбою воскликнул я, – Владыка жизни и Хранитель смерти, сжалься надо мной! Избавь меня от моего мучителя, не допусти, чтоб он съел меня и превратил мой череп в чашу для вина! Спаси от лютой смерти и не посылай меня на небо, ибо мне многое надо завершить здесь, на земле! Пусть служители Шанго служат Шанго – в конце концов они вознесут молитвы Тебе! Пусть ряженые поклоняются устроителю маскарада – в конце концов она склонятся перед Тобой! Пусть курятся ритуальным дымом жертвенники Ойи – в конце концов священная жертва будет принесена Тебе! Для мусульман Ты – Анаби, для христиан – Спаситель, приди же мне на помощь, о Великий Властелин, ибо у меня не хватает сил для борьбы за освобождение из неволи!

Так взмолился я и предал судьбу свою в руки Господа. А наутро, когда Чешуйник вынес мне из норы сырого ямсу, бог надоумил меня обратиться к нему с коварным вопросом.

– Не разгневайся, о хозяин, – сказал я, – и ответь мне, почему ты никогда не жаришь ямс перед трапезой?

Чешуйник недоуменно воззрился на меня с разинутым от изумления ртом и ответил, что даже не слышал о жареном ямсе. Он поинтересовался, не умею ли я по случайности жарить яме, и, услышав, что умею, повелел мне показать ему, как это делается. Сняв с меня цепь, он впервые за три дня не взгромоздился мне на спину, и я быстро собрал немного сухих веток для костра, разжег огонь, зажарил несколько ломтиков ямса и дал отведать их Чешуйнику. Они так ему понравились, что он едва не проглотил за трапезой собственный язык, а поев, принялся с интересом расспрашивать меня о разных разностях.

Отвечая на его вопросы, я как бы ненароком упомянул про ружье, и он спросил меня, зачем оно мне нужно. Я сказал, что для удовольствия и утоления жажды, ибо если, мол, засунуть ружейный ствол в рот и нажать на особый крючочек, то из ствола польется удивительная вода, хлебнув которой можно потом не пить семь дней подряд. Едва Чешуйник. услышал про удивительную воду, он торопливо унырнул в нору, потом поспешно вылез из нее, волоча ружье, сунул ствол в рот и попросил меня нажать на «крючочек». Я не заставил себя упрашивать, и Чешуйник разделил судьбу шакала-ротозея, про которого рассказывается в древнем предании: «Как шакал к праотцам попал? Разинул пасть, скорпион туда – шасть, и отправился к праотцам шакал». Только у Чешуйника еще и череп разнесло, так что праотцы его, наверно, даже не узнали.

Радоваться мне, впрочем, было рано, ибо я решительно не знал, где нахожусь. Однако и горевать попусту мне несвойственно, поэтому, отправив Чешуйника к праотцам, я первым делом исследовал его пещеру, в которой были собраны, как оказалось, несметные богатства – сеги, или коралловые бусы, драгоценные кушаки, дорогие ткани вроде бархата и вытканных на севере однотонных шелков, искусно изготовленные шапки и цельнозолотые короны с бисерными подвесками, дабы скрывать лицо короля от простых смертных во время торжественных церемоний. А клубней ямса хранилось у Чешуйника несчитано, и они весьма аппетитно похрустывали, когда я обжарил их на костре и наелся до полнейшего удовольствия. Подкрепив трапезой силы, я собрал самые драгоценные запасы из кладовой Чешуйника и отправился на розыски дороги к дому. Куда бы я, однако, ни сворачивал, пальмовые заросли теснились вокруг все гуще, и вскоре у.меня закружилась голова, ибо я начал бродить по лесу кругами, окончательно и бесповоротно заплутавшись.

Превосходно зная, что главное в пути – не падать духом, я упорно продолжал поиски дороги, и настойчивость моя была «вознаграждена: уловив приглушенный расстоянием гул барабанов, я пошел туда, откуда он слышался, и вскоре моему взгляду открылся город, где по всем признакам жили гомиды. Приблизившись, я обнаружил, что горожане-гомиды точь-в-точь похожи на людей, а их нарядная и дорогая одежда напоминает радужное оперенье райских птиц. В тот день Наследный Принц устроил пышное празднество, и весь народ собрался на Базарной площади; туда же доставили королевский трон, и король милостиво наблюдал за своими подданными, которые плясали вокруг Наследного Принца, гарцевавшего в центре их круга на белом коне. Поначалу увлеченные плясками горожане не замечали меня, но от внимательного взгляда короля мое появление не укрылось, и он повелел кому-то из своих слуг доставить меня к его трону. Когда я подошел и понял, что передо мною король, я распростерся на земле ничком, посыпал голову пылью и возгласил подобающее случаю приветствие.

Выслушав меня, король приказал мне подняться и промолвил: – Многие племена гомидов ненавидят людей. Они пугают их днем и преследуют, чтобы устрашить, по ночам; они с презрением глумятся над ними и поносят их обычаи; однако я отношусь к сынам человеческим уважительно и по-дружески, ибо мне давно уже известна их мудрая добродетель. Оставь же возле моего трона свои походные принадлежности, чело век, и прими участие в нашем празднестве.

Меня очень обрадовала столь милостивая встреча, и, присев неподалеку от знатных зрителей, я прислушался к музыке барабанов. Музыка эта была, как вскоре стало мне ясно, не слишком искусной, и я попросил у короля позволения сыграть на одном из праздничных барабанов. Король подозвал предводителя музыкантов и, когда тот передал мне свой ганган, повелел остальным барабанщикам отдохнуть, чтобы я мог явить собравшимся мое искусство.

А надобно сказать вам, дорогие друзья, что в детстве, если отец мой отправлялся на охоту без меня, я сопровождал в путешествиях нашего родича, который был профессиональным барабанщиком. Получив от предводителя барабан, я принялся выбивать танцевальную дробь, и гомиды пустились в пляс, поглядывая на меня с радостным уважением. А плясать местные гомиды умели превосходно – их пляски напоминали вешние вспархивания легкокрылых бабочек. Все звонче, раскатистей звучал мой барабан, и вскоре не выдержал сам король: он сошел с трона и тоже пустился в пляс. Я самозабвенно расплескивал над Базарной площадью барабанные трели, и они, словно певучие морские волны, захлестывали неистовых плясунов. Празднество длилось до вечера, а когда гомиды наконец утомились, Король призвал меня в свой дворец и на славу угостил. После трапезы он подарил мне просторный дом со слугами и прислужницами, наказав мне жить в их городе на правах гомида по рождению; а когда я захочу повидать родных, меня проводят особо выделенные для этого случая спутники, словно я знатный гомид, решивший посетить отдаленные края – с тем чтобы вернуться потом ко двору своего исконного властелина. Предложение короля показалось мне чрезвычайно лестным, и я без возражений принял его милостивый дар.

Долго прожил я у полюбившихся мне гомидов, и привольно текла моя бестревожная жизнь. Король относился ко мне с великой любовью, будто я его единственный сын, и всякий день радовал меня новыми милостями. Столь же любовно относились ко мне и его подданные, поставившие себе за правило исполнять любую мою просьбу. Я, разумеется, отвечал им искренней благодарностью, стараясь по мере сил не только выполнять, но и предвосхищать их желания; а если король куда-нибудь посылал меня, я летел, торопясь угодить ему, словно на крыльях. В общем, не будет преувеличением сказать, что жили мы душа в душу, по-родственному любя друг друга, как дети одной матери». Но даже среди родных братьев неизменно выделяются особенно дружные; и если у человека несколько любимых жен, то одну из них он обыкновенно любит сильнее остальных. Так случилось и со мной: жил в этом городе один гомид, с которым меня связывала особенно задушевная дружба; а у других горожан он всегда вызывал и глубочайшее уважение. И вот однажды пришел ко мне мой друг, огорченный свыше всякой меры, и печально сказал:

«Я должен сообщить тебе, Акара-огун, совершенно невероятную, но горестно достоверную новость – жители города замышляют убить короля и уже условились обо всем с его любимой женой. Они дали ей отравленный орех колы, и если король съест по ее просьбе этот орех, то скоропостижно умрет. Горожане давно вынашивают свой недостойный план, а вчера приняли окончательное решение совершить грех убийства, и мой долг повелевает мне посвятить тебя в их преступные замыслы».

Напуганный и возмущенный, отправился я к королю, но, выслушав меня, он наотрез отказался поверить в предательство любимой жены. Я долго убеждал его, и наконец он согласился не есть, а тайно спрятать орех, если жена предложит ему свой смертельный дар. На другое утро, когда завершилась королевская трапеза, вероломная жена сказала своему супругу: «Мне очень стыдно, однако вчера я забыла разделить с тобой угощение, о мой друг и повелитель. Мне предложили его за ужином, а я, как ты знаешь, не могу есть лакомства без тебя и вот завернула угощение в пальмовый лист, да сразу же и позабыла о нем. Это орехи колы – мне дали две-штуки, – и, быть может, хорошо, что они остались у меня до утра, ибо, если пожевать их сейчас, после завтрака, они приятно убаюкают нас и нам приснятся сладчайшие сны. Давай-же, любимый, воспользуемся вчерашним угощением – возьми у меня этот орех, а я съем другой». Завершив свою учтивую, но коварную речь, жена протянула супругу отравленный орех и положила себе в рот неотравленный; а король, помня о моем предупреждении, украдкой спрятал ядовитое угощение в карман и только сделал вид, что съел его.

Прошел день, и настал другой, однако с королем не случилось решительно ничего плохого. День за днем пролетела неделя, а здоровье короля, казалось, только окрепло, и он выглядел, как гордый утес, о который бессильно разбиваются волны катящихся в прошлое дней. Поэтому заговорщики опять призвали на совет любимую королевскую жену и спросили у нее, в чем дело. Рассказав им, как она попотчевала супруга отравленным орехом, предательница добавила:

– Будьте уверены, что я совершенно честна с вами, ибо никогда не видела добра от этого человека. Возможно, кто-нибудь из горожан и рассказывает после встреч со мной на улицах об его королевских заботах, но рассказы их лживы. Мой супруг, в безобразной жадности своей, даже гроша ломаного не способен потратить на чужие нужды, хотя богатства его воистину несметны. Лишь благодаря надежным плечам не сваливается с человека одежда – и лишь заботами моей матушки не иссушил еще меня лютый голод. Каждый день хожу я через весь город к матушке, и мухи оглушительно жужжат вокруг меня, а собаки провожают назойливым лаем. Гаже гиены, которая возвращается подлизывать собственную отрыжку, ведет себя этот скупердяй – присмотритесь к нему и вы без труда заметите его низкое притворство, ибо, убедив себя посетить других королей, он прекрасно видит, как живут королевские жены, но, вернувшись, лишь делает перед собой вид, что окружает меня, свою любимую жену, достойными королевы заботами. Он лжив и жалок, этот презренный притворщик, и смерть от руки подданных явится заслуженным возмездием для него. Да, вы должны воздать ему по заслугам, тем более что избавиться от него можно нынешней же ночью. Сделать это вам будет нетрудно, ибо, когда все уснут, я открою дворцовые ворота; найдите крепких смельчаков, вооружите их и приведите во дворец; а окна в опочивальне короля будут заранее открыты, я позабочусь об этом. Наберитесь Храбрости, и король сегодня же ночью примет смерть.

Так убеждала заговорщиков вероломная жена – она решила убить супруга из-за денег. Да будет с нами милость божья, друзья, чтобы нам не встретилась на пути подобная женщина.

Мой дом располагался среди дворцовых строений, и, услышав о новом заговоре горожан, я поспешно отправился к королю. Подкравшись с заднего двора к опочивальне, где король обыкновенно проводил ночи с любимой женой, я присел под окнами, чтобы увидеть, не откроются ли они. И вскоре их действительно открыли – оконная рама едва не ударила меня по голове, ибо сидел я под самыми окнами. Вскоре жена короля вышла из дома, оставив его незапертым, и торопливо зашагала к дворцовым воротам, а я, как только она скрылась, пробрался в королевскую опочивальню, разбудил короля и настоятельно потянул его за руку к выходу из комнаты. Пробудившись, король, конечно, сразу же узнал меня и хотел что-то сказать, но я знаком призвал его к молчанию, вывел во двор и, когда мы добрались до моего дома, оставил его у себя, а сам вернулся в королевские покои и затворил окна опочивальни.

Вскоре жена короля возвратилась и ушла в свою комнату; я внимательно прислушался и, едва оттуда донеслось сонное сопение, бесшумно пробрался внутрь, открыл овна и выскользнул за дверь. Однако не сразу ушел домой, а сначала, приняв необходимые меры предосторожности, чтобы никто не заметил меня, – вышел на балкончик одного из дворцовых флигелей и притаился за перилами. Не успел я спрятаться, как раздался шорох осторожных шагов и четверо вооруженных людей скользнули, словно черные тени, к покоям короля, а я прокрался вслед за ними. Обнаружив растворенные окна, убийцы ворвались в комнату предательницы и разрубили ее на куски, думая, что убивают короля. При этом они восклицали так: «Пепел пожара смешается с прахом поджигателя, злодея погубит злодейство, а злые козни обернутся лютой казнью». Давнее присловье воплотилось в живую жизнь, и предательницу погубило предательство, а благородный король был спасен по божьему произволению от насильственной смерти и вознесся в праведной славе своей над низкими помыслами подлых преступников.

Однако самому-то ему все это казалось непонятным, ибо разъяснил я, что произошло, лишь наутро услышав о случившемся, король возгласил горячую хвалу Господу, а меня осыпал словами искренней благодарности. Обрадованный его спасением, я предложил ему разыскать припрятанный орех колы – предательский дар вероломной жены, – и, когда орех был извлечен из тайного хранилища, обнаружилось, что, пропитавшись протухшей за неделю отравой, он гнусно воняет и выглядит, как нагноенное трупным ядом яйцо. Съев его, король уже неделю гнил бы в земле со вздутым, словно испорченный клубень ямса, чревом.

Так Господь избавил короля от двух покушений на его жизнь; однако злоумышленники уже готовили третье.

В окружающих город лесах рыскал с некоторых пор опаснейший зверь – Одноглазый леопард. Он давно уже наводил ужас на горожан, ибо подстерегал их даже возле жилищ, а поймавши, беспощадно сжирал и всякий раз искусно ускользал от облав, хотя в них участвовали самые прославленные охотники. Наконец горожане обратились к жрецам Ифы, попросив, чтоб те призвали короля собрать все население города на Базарной площади. Оповещенные королевским глашатаем, горожане должны были выслушать речь Верховного Жреца, который сказал бы им от лица Духов-хранителей такие слова:

«Мир вам, гомиды; я собрал вас, дабы решить сообща, как нам избыть беду, пришедшую в наш город с появлением Одноглазого леопарда. Духи-хранители открыли мне, что для спасения города мы должны принести леопарду добровольную жертву – выбрать одного горожанина, причем горожанина знатного, который взял бы на себя все наши грехи, и отправить его к терзающему город зверю; однако мы не вправе посылать кого-нибудь на жертву по принуждению, ибо она избавит город от бедствия, лишь будучи вполне добровольной. Если же среди нас не отыщется самоотверженного спасителя – а Духи предрекали, что едва ли он отыщется, – мы должны будем, хочется нам того или нет, послать на жертву короля, ибо в противном случае городу нашему предстоит встретиться с семью безжалостными леопардами вместо одного, и каждый из них, многажды кровожадней сегодняшнего, будет увенчан к тому же семьюдесятью семью громадными рогами. Вот что поручили мне передать вам Духи-хранители».

Горожане замыслили преогромное предательство и прекрасно подготовились к нему, но забыли при этом одно важнейшее обстоятельство: им не вспомнилось в их злодействе, что на земле ничто не совершается без воли Господа. Слова Верховного Жреца должны были обречь короля на верную смерть, ибо кто из смертных согласится добровольно отдать жизнь свою за себе подобных – тем более что весь город участвовал в заговоре, и лишь я, да король с женой и детьми, да один самый верный его слуга противостояли заговорщикам…

Верховный Жрец призвал короля выбрать глашатая для объявления о сборе горожан на Базарной площади, и…король, не ведавший о заговоре, дал повеление Главному придворному глашатаю объявить сбор, и тот беспрекословно выполнил королевскую волю. Когда все собрались, Верховный Жрец произнес подготовленную заговорщиками речь, а потом спросил, кто желает принести себя в жертву. Никто, конечно, не вызвался пойти на смерть – горожане только молча переглядывались, – и король объявил, что, поскольку добровольцев не нашлось, он готов отправиться к норе Одноглазого леопарда. Горожане благодарно и радостно завопили: «Да здравствует король!», но в их благодарных воплях мне ясно слышалось злонамеренное притворство.

Терпеливо дождавшись тишины, я поднялся со своего места и сказал так:

– Нет, уважаемый и достославный король, ты не примешь эту страшную смерть. Ибо я заменю тебя – и отправлюсь к леопарду незамедлительно!

Услышав мои слова, король разрыдался и начал отговаривать меня, однако я уже все решил. Вежливо выслушав его, ибо мне не пристало перебивать короля, я сказал: «Пусть гром гремит и хлещет дождь, пусть вечно длится ночь; пусть молния сожжет зарю, но я не отступлю!» Решение мое было твердым, и слова короля звучали для меня лишь как бессловесный шелест листьев. Легче птицы двинулся я вперед, предложив гомидам показать мне жилье леопарда. Разгневались гомиды я неохотно отправились в лес, ибо я, по их славам, взял на себя королевскую судьбу, даже не обсудив с ними своего решения.

Итак, приказав доставить мне мой кинжал и обоюдоострый меч, пустился я в путь. Однако гомиды только презрительно потешались надо мною, ибо куда более доблестные, как ям казалось, воины пали в схватках с Одноглазым леопардом, а я, собираясь пожертвовать собой, еще и льстил себя безумной надеждой одержать над ним победу.

Вскоре мы прибыли к норе – или, верней, не норе, а громадной пещере в гигантском утесе. Пробравшись внутрь, я потуже затянул пояс на брюках, сжал в левой руке кинжал, вытащил из ножен меч и произнес заклинание, запирающее когти в подушечках лап у хищников кошачьих племен. Затем я принялся разыскивать леопарда, но он уже почуял меня и кровожадно устремился мне навстречу; когда мы сблизились, он взметнулся в смертельном прыжке под потолок пещеры, однако когти выпустить ему не удалось, ибо таков был приговор древнего заклинания. Должен сразу признаться, друзья, что вид его устрашил меня; и все же я был полон решимости дорого продать свою жизнь, а поэтому крепко сжимал в руках оружие. Славно коршун, увидевший цыпленка, залетел на меня леопард, но я стоял как скала, ибо заранее решил ослепить его, и мой кинжал вошел ему точно в глаз. Исполнив свой замысел, я отскочил в сторону, а лишившийся зрения зверь стал метаться вокруг, слепо разыскивая меня, и, хотя яд, которым был смазан клинок, уже начал свое губительное действие, я не сидел бы сейчас перед вами, если б зверь настиг меня в ту секунду, и конец мой был бы воистину печален. Немного переждав и убедившись, что леопард.слабеет, я бросился к нему и схватил его за шею в надежде отогнуть ее кверху и опрокинуть зверя на спину, чтобы вонзить меч: в его незащищенное брюхо, однако он отбросил меня, словно пушинку, и, отлетев, я ударился.спиной о скалу. К счастью, леопард был слеп, а определить по слуху, куда отбросил меня его яростный рывок, не сумел. Лежал я, впрочем, недолго и, зная, что с каждой секундой зверь слабеет все больше, собрал последние силы, вскочил и, на цыпочках подкравшись к нему, полоснул его по шее мечом. Леопард, однако, еще не утратил своего свирепого могущества – он обхватил меня лапами, и у нас началась борьба не на жизнь, а на смерть. Долго боролись мы, то сходясь в неистовой схватке грудь с грудью, то швыряя друг друга на землю, но в конце концов леопард бросился наутек, а я поволокся за ним по каменистой земле, и руки мои все крепче сжимали его жилистую шею.

Не меньше пяти минут таскал меня леопард взад и вперед, стараясь расшибить о стены, однако потом окончательно выдохся и тревожно замер, так что его хриплое, прерывистое дыхание тяжким гулом наполнило темные просторы пещеры. Я резко отогнул ему голову в сторону, а когда он рухнул на спину, нанес ему в брюхо смертельный удар. Мой обоюдоострый меч рассек его почти пополам, дымящиеся жаркой кровью внутренности вывалились наружу, и он испустил дух. Так одолел я в единоборстве этого страшного монстра.

Одолеть-то я его одолел, сомневаться не приходилось; однако вытащить труп из пещеры было до невозможности трудно; и вместе с тем я понимал, что, если мне не удастся этого сделать, слава моя не будет явлена миру. Когда я ухватил леопарда за ноги и что есть силы дернул, он, казалось, только плотнее распластался на полу, ибо был неимоверно велик и тяжел. Поначалу мне даже почудилось, что я взялся за невыполнимое дело; однако же у меня не было сомнений, что его надобно выполнить любой ценой. Но прежде всего мне требовался отдых; осторожно присев, я привалился спиной к скале и немного передохнул. Потом встал, заткнул за пояс меч и с огромным напряжением сил поволок труп к выходу. Выбравшись на свет, я медленно побрел по дороге и около шести часов вечера вернулся в город; когда я появился, от громких криков горожан едва не обрушились стены домов; ошеломленные гомиды взирали на меня с ужасом и восхищением.

А король безутешно рыдал вплоть до моего возвращения» ибо не сомневался, что я принял мученическую смерть. Да и остальные гомиды, даже те, которые провожали меня к пещере, были уверены, что я уже съеден: они немного подождали у входа и, вернувшись, оповестили горожан о моей гибели.

Можете представить себе, уважаемые слушатели, как возрадовался король, увидев меня живым и невредимым. Его радость была воистину беспредельна, и с той поры я стал настолько дорог ему, что о любом своем решении он прежде всего оповещал меня, а всякое мое. слово приравнивалось в городе к незыблемому закону. Однако, если молоденькая пальма перерастает лесных гигантов, их ярость оборачивается неистовой бурей, и моя судьба великолепно подтверждает это мудрое присловье, друзья, – наши дружеские отношения с королем до неистовства взбесили знатных горожан, и они всячески старались нас поссорить. Они злобно чернили меня, они бессовестно лгали, они сочиняли злобные небылицы обо мне и возводили на меня недостойную напраслину, однако он равнодушно пропускал мимо ушей все их наветы.

Тут настало время сказать вам, друзья, что у короля была собака – необыкновенная и удивительная собака с серебряными зубами и золотистой шерстью, подаренная ему в день коронации Сокоти, Небесным Кузнецом, и он так любил ее, что, если б кто-нибудь посмел обидеть его любимицу, он, по его собственным словам, отдал бы обидчика на растерзание подросткам, которые, как известно, способны измыслить самую изощренную муку.

А я присматривал за королевской собакой, и она превосходно знала меня, так что всякий раз, как я ее звал, она мигом прибегала ко мне из самой дальней дали. И вдруг бесследно исчезла. Я отправился к королю, однако на мой вопрос, не появлялась ли она в его покоях, он ответил, что не появлялась. Мы стали искать ее вместе, обшарили весь дворец – тщетно. Тогда король повелел глашатаю созвать горожан на Базарную площадь, и вскоре площадь заполнилась гомидами; в центре собрания, на троне, восседал король, а по правую руку от него, являя горожанам свою особую близость к нему, стоял я. Когда все собрались, король заговорил и объявил собравшимся, что он очень огорчен потерей собаки, подаренной ему в день коронации Небесным Кузнецом Сокоти; он сказал, что мы с ним долго искали ее, но отыскать не смогли, и обратился к подданным с просьбой помочь нам в наших многотрудных поисках.

Едва король умолк, поднялся некий горожанин и сказал так:

– Здравствуй и процветай, благородный король, да укрепится королевская власть высоким благородством твоим и нашими молитвами! Да ниспошлет тебе Господь долгую жизнь, да не попустит слечь в болезни и одарит победами над внутренними недругами и внешними врагами твоими! Водяные лилии увенчивают поверхность воды – да увенчается успехом всякое деяние твое! Полевые грызуны не способны выбраться из силков охотника – да одолеешь ты безмерной силой своей любое препятствие! Нет числа волнам морским, бескраен мировой океан, и не дано человеку увидеть край небес – да разрушит завистников твоих черная зависть! Благодарю тебя, повелитель, властвующий над нами волею Господа, Чье Слово – Закон, за обращение к народу своему в беде твоей. Каждый гомид был бы счастлив помочь тебе, о властелин, а я хочу лишь объявить перед собранием горожан, что собака твоя украдена – украдена одним из приближенных к трону придворных. И я уверен, что ради справедливости и успешных поисков прежде всего должен быть найден придворный, первым оповестивший короля о пропаже. Пусть исполнит он свой долг и отыщет пропавшую собаку, ибо только тот, кто знает» когда она пропала, может найти место, где она была до исчезновения, а значит, и определить, куда она исчезла. Да продлится жизнь твоя бесконечно, о достославный король!

Не успел первый гомид замолчать, как его поддержал второй, сказав, что придворный, обнаруживший пропажу, должен быть допрошен с особым пристрастием; а пропажу обнаружил я.

Третьим заговорил мой задушевный друг, который открыл мне в свое время, что горожане решили убить короля. Не таясь и без стыда говорил он – и откровенным бесстыдством звучали его слова.

– Приветствую вас, горожане, – сказал он, – приветствую и надеюсь, что бог не заставит нас чересчур часто обсуждать столь печальные события. Мы нередко повторяем присловье: «На закате завывает колдунья, на рассвете умирает ребенок – не ясно ли, кто его погубил?» Ужели не ясно вам, горожане, что Акара-огун украл королевскую собаку – дар Небесного Кузнеца Сокоти? Посмотрите на меня – я ближайший друг Акары-огуна и не скрываю этого. Зачем мне лгать? Акара-огун давно замышлял кражу и совершил ее два дня назад. Я отговаривал его, но не добился успеха, ибо он закоренелый преступник. У меня нет сомнений в том, что мы должны отплатить ему за его злодеяние сторицей, ибо он давний и опасный злодей; что же до меня, то я проклинаю нашу дружбу – отныне и навеки, – дабы не заразиться от него злодейством.

Сказав так, мой друг повернулся ко мне и воскликнул:

– Я вижу, ты не стыдишься смотреть мне в глаза – и, значит, бесстыдство воистину бывает беспредельным! Я заклинал тебя не сплетничать – ты принимался мерзко злословить. Я умолял тебя не завидовать – ты сгорал от неистовой зависти. Я предостерегал тебя от воровства – ты нагло украл дар Небесного Кузнеца. Явившись сюда как безродный бродяга ты подольстился к нашему королю и начал изображать из себя знатного гомида. Разве не знаешь ты, что, чем выше вознесешься в неправедности своей, тем ниже низвергнешься на глазах у людей? Разве не ведомо тебе, что длинна тропа воровства, да расплата всегда близка? Ты явился в чужой город – сунулся в воду, не ведая броду, – присвоил королевское имущество, прельстившись наглым воровским присловьем: «Что твое, то мое, а что мое, тебе дела нет», и надеешься выбраться сухим из воды, но сухим ты не останешься, ибо тебе предстоит потонуть в собственной крови, когда король отдаст тебя на растерзание подросткам.

Дрожа от негодования и ужаса, выслушал я слова своего бывшего друга, а попытавшись ответить ему, лишь залился безмолвными слезами, ибо, хотя город тот был большой и многолюдный, только друг мой – один во всем городе – знал самые сокровенные помыслы мои, так что словам его поневоле приходилось верить, однако любое из них таило в себе ядовитую клевету.

Наконец я все же справился с горькой обидой и, заговорив, сказал так:

– Воистину перевелись на земле правдивые существа и не осталось под светлыми небесами друзей, которым стоило бы доверять. Воистину верно звучит речение: «Заведи себе сто друзей, дабы один из них пришел тебе на помощь в беде – но не удивляйся потом, что и он стал врагом»! Не ты ли, предатель, делил со мной горести трудностей, радости праздности и трапезы в празднества? Не тебя ли любил я превыше всех в этом городе? А впрочем, винить мне надо лишь себя самого. Я искал несчастий, и они обрушились на меня; я шел навстречу измене, и Она не замедлила встретиться мне; я пригрел на груди змею, и она подло ужалила меня в извечной злобе своей. Дружба с предателем обернулась предательством, однако мотылек, воюющий со скалой, поплатится и пыльцой на крыльях, и головой, а злодей сгинет от своего же злодейства… и, прежде чем умереть, я отплачу тебе за все!

С этими словами выхватил я из-за пояса кинжал, и мой удар отправил предателя к предкам; отплатив ему, я быстро разделался со старейшинами гомидов, ибо ярость парализовала их и они не смогли противостоять моему натиску, – а пощадил я только короля.

Подростки следили за мной во все глаза, и, когда возмездие было завершено, я приказал им предать трупы земле, однако она затвердела, словно каменная, ибо не желала принимать грешников; тогда я повелел подросткам бросить убитых в море, но волны выкинули их на берег; а когда трупы зашвырнули на деревья, те стряхнули их, как ядовитых гадов. И только цепи, спущенные с небес, выдержали тяжесть мертвых злоумышленников, – так они и висели между небом и землей, осыпаемые черной пылью суховеев, пока, не сгнив, не развеялись прахом.

Между тем все это не на шутку разохотило подростков к убийству, и только наступление ночи спасло меня от гибели, ибо темнота разогнала нас по домам.

На другое утро я пробудился довольно поздно: солнце уже блистало в небе, когда меня покинули сны. Встав с циновки, я накинул на плечи одеяло и вышел во двор, чтобы взглянуть на утренний мир, а оглядевшись, заметал толпу подростков с дубинами, беспорядочной толпой шагавших к моему дому. Сначала я не понял, куда они спешат, а когда понял, время было уже безнадежно упущено. Не дав мне укрыться в доме, подростки сдернули с меня одеяло, связали мне руки за спиной, а потом с гиканьем ворвались в мой дом, собрали все ценное, что у меня было – и купленное на местном базаре, и полученное в подарок от короля, и приобретенное за время скитаний, – связали в узлы, погрузили узлы на головы детям и поволокли меня по улицам на Базарную площадь, безжалостно стегая в пути кнутами, так что кожа моя вскоре вспухла множеством кровавых рубцов.

На Базарной площади подростки приказали мне спрыгнуть в заранее вырытую для меня яму и, когда я подчинился, повелели мне выпрямиться, закидали яму землей и плотно утрамбовали, так что над поверхностью земли осталась у меня только голова. Затем они выбрили мне голову мясницким ножом и обмазали ее медом для привлечения мух – за несколько секунд их слетелось великое множество, и воздух наполнился оглушительным жужжанием. Потом вокруг меня разбросали мои пожитки и разложили вкуснейшие яства, укрепили на вбитом передо мной столбце издевательскую надпись: «Смотреть – смотри, а есть – не моги» – и принялись всячески мучитъ. Поначалу я терпел молча, потом стал умолять о пощаде – разумеется, тщетно, – потом залился слезами и плакал, пока не выплакал все слезы, но, как матерая ведьма рожает ведьмочек, а когда устанет, все равно рожает, так и подростки, вместо того чтобы проявить жалость ко мне, лишь удесятерили свое мучительство, хотя их давно уже одолевала усталость. Наконец, однако, они выбились из последних сил и разошлись по домам.

А я уже примирился с мыслью о смерти, ибо у меня не было ни малейшей надежды спастись: я позабыл о том, что Господь все видит, хотя порой долго медлит, прежде чем явить свою волю. Меня закопали около одиннадцати утра, а к двум часам дня надо мною собрались тучи, и в половине третьего хлынул проливной дождь. Нечего, конечно, и говорить, что дождь как надо мною начался, так надо мной и кончился, что дождевые капли едва не изрешетили мне голову в мелкое решето, но вскоре это наказание обернулось милостью, ибо когда дождь кончился и я смог оглядеться, то обнаружил, что почва вокруг меня намокла и отмякла. Я попытался вылезти и, затратив много усилий, но немного времени, вылез, быстро собрал самое ценное из моего разбросанного вокруг имущества, наскоро перекусил подмоченными яствами, взвалил на плечи узел с имуществом и был таков.

Быстро, впрочем, только рассказ рассказывается, а жизнь проживается трудно и медленно: но самцом-то деле был я таков, что валился от усталости с ног, и, добравшись до какой-то ямы, решил немного передохнуть. А яма оказалась могильной» помойкой, куда горожане сбрасывали издохших животных, ибо ели только мясо убоины, а падалью никогда не питались. Не успел я спрыгнуть в яму, как меня чуть не удушила адская вонь, и, куда бы я ни ступал, под ногами у меня хрустели кости. Оглядевшись, я усмотрел неподалеку цельного козла и решил посидеть на нем для отдыха и восстановления сил, однако издох он дня четыре назад, и его цельная твердость обернулась трупной раздутостью, так что, едва я сел на него, он взорвался, будто бомба, и меня облепили его смердящие внутренности.

Это новое злоключение показалось мне особенно горьким, и безудержные слезы, словно струи осеннего ливня, потекли по моим щекам. Даже смерть в то мгновение обрадовала бы меня больше, чем столь тяжкая жизнь. Но Создатель снова сжалился надо мной, и я увидел неподалеку прекраснейшую женщину. Приблизившись, она повелела мне следовать за ней, и, все еще всхлипывая, я радостно повиновался ее повелению. Вскоре мы подошли к уютному и просторному дому – его обслуживали несколько молодых слуг и юных прислужниц, изящных, как антилопы, а моя проводница была там полновластной хозяйкой. Она приказала своим домочадцам вымыть меня в теплой ванне и натереть благовонными мазями, а когда ее приказ был исполнен, дала мне бархатные одежды и накормила тончайшими яствами. После еды я вознамерился пасть перед ней ниц, ибо ощутил глубокую благодарность, однако хозяйка моя повелела мне этого не делать и отвела меня в спальню, сказав, что я должен подкрепить свои силы спокойным оном. Едва моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснул и проснулся лишь на другое утро, когда Хозяйка разбудила меня, чтобы предложить мне утреннюю трапезу.

Весь день Хозяйка столь великодушно ублажала меня,. что Лес Тысячи Духов показался мне приятнейшим местом для путешествий, и, как пьяница, выпив, забывает про тяготы жизни, так позабыл я свои прошлые невзгоды. А на третий день Хозяйка заботилась обо мне еще нежней и великодушней, чем в первые два.

Под вечер, однако, она стала жаловаться на головную боль, и, присев рядом с ней, я прикоснулся ладонями к ее вискам, чтобы произнести Целительное заклинание. Представьте же себе мой ужас, благороднейшие слушатели, когда во время моей Заклинателыной речи Хозяйка умерла, а после этого тотчас прозвенел звонок, двери широко распахнулись, ее домочадцы стремительно вбежали к нам в комнату, сгрудились вокруг нас и умерли! Я, конечно, тоже захотел умереть рядом с ними, но Смерть не откликнулась на мой зов, и я тоскливо притих, горестно размышляя об этом очередном испытании. Всю ночь не удавалось мне уснуть, – да и может ли живой человек спокойно спать среди мертвецов, которые вселяют в его душу леденящий страх? Утром я скорбно воззвал к моей матери с просьбой помочь мне в беде, – и лишь немое безмолвие было мне ответом. Я воззвал к матери второй раз и снова не получил ответа, однако не отступился и, отчаянно моля о помощи, воскликнул так:

– О.матушка! Любимая матушка! Почему не отвечаешь ты мне в этот час великой скорби моей? Отчего не чувствую я твоей поддержки? Увы, даже смерть кажется мне желанней твоего небрежения! Да, лучше уж умереть дома, чем терпеть столь горькую жизнь на чужбине! Ужели не разжалобит тебя гибель моя в этом чужом для меня лесу? Ужели считаешь ты справедливым, чтобы могилу мою никогда не посетили наши родичи? Меня постоянно преследуют нескончаемые бедствия и несчастья: я спасаюсь от смерти, только чтобы пойти на жесточайшие муки; меня перестают мучить, только чтобы ввергнуть в бездну презрения, – воистину не длится, а кружится в бесовском кругу моя беспросветная жизнь! О матушка, родная матушка, истинная матушка, не единожды спасавшая меня от бедствий, мудрейшая из мудрых и надежнейшая среди самых надежных, непорочная на земле и достославная в небесах, явись ко мне в этот страшный час! О бесценная матушка моя, разреши мне увидеть тебя, где бы ты ни была!

Едва я вскричал так, земля стремительно разверзлась, я предо мною предстала моя мать; заметив слезы на моих глазах, она тоже расплакалась, а потом нежно обняла меня и, утешая, сказала: «Почему ты взываешь ко мне столь горестно, о мой сын? Скажи, о, скажи, сын, ибо я хочу знать, чем так мучительно огорчила тебя твоя суровая жизнь! Я всегда понимала, что ты живешь многотрудно, сын, ибо ты доблестен среди людей и славен в добродетели своей на грешной земле, но теперь я могу открыть, что жизнь твоя будет долгой, а богатства умножатся тысячекратно, – только не жалей сил для исправления мира, дабы покинуть его улучшенным, когда завершится твой земной путь. Что же до возвращения домой, которое, безусловно, предстоит тебе в скором времени, то положись в этом на Господа нашего и помни, что тебя ждет счастливая старость, ибо нет под небесами участи горше, чем доля презираемого людьми старика, а ты, несомненно, добьешься всеобщего уважения.

Однако сейчас мое время на земле истекает, и надобно, чтоб ты рассказал, какие беды заставили тебя воззвать ко мне, дабы я устранила их с твоего пути, ибо мне хочется видеть тебя радостным и счастливым!»

Когда мать моя умолкла, я вытер слезы и сказал ей, что призвал ее, страшась не выбраться из дома мертвецов, а потом поведал ей о несчастьях и горестях, переполнивших чашу мое-то смиренного терпения. Выслушав меня, мать подарила мне вкусный пирог и повелела идти за нею, не медля ни минуты. Наскоро подкрепившись пирогом, я заметно приободрился и с охотою выполнил ее повеление. Шли мы с ней недолго и вскоре подступили к входу в туннель. Тут мать вынула из кармана камень – гладкий и твердый, но теплый и белый, словно хлопковый пух, – подала его мне и наказала швырнуть в туннель, а потом идти за ним, куда бы он ни покатился, добавив при этом, что если я точно исполню ее наказ, то попаду «а лесную поляну вдалеке от.помойной ямы для дохлятины и сразу же увижу охотника, давно заплутавшегося в Лесу Тысячи Духов. На прощание мать пообещала мне, что я встречу не слишком много препятствий на пути к дому, и, едва она умолкла, земля расступилась, поглотив ее, а я бросил камень в туннель и отправился за ним следом.

Акара-огун и Ламорин

Мне пришлось пробираться по туннелю около часа, и, когда камень вывел меня на поляну, я поднял его с земли и положил в охотничью сумку, – наученный горьким опытом, я твердо решил: всегда держать и сумку и ружье под рукой. Едва меня осветило солнце, навстречу мне бросился человек по имени Ламорин, заблудившийся, как вскоре выяснилось, три года назад.

Заметив меня, он обрадовался до самого полного счастья, ибо жил в нашем городе по соседству со мной и прекрасно помнил меня. Обменявшись приветствиями, мы рассказали друг другу о своих приключениях, и рассказ Ламорина был куда печальней моего, ибо заблудился он очень давно и не видел родного дома целых три года.

Мы вволю наговорились, а потом отправились в путь и вскоре подступили к широкой реке. Едва мы вышли на берег, нам встретился великан с сумкой в левой руке и совершенно голый. А в правой руке великан держал голову льва и аппетитно обсасывал ее на ходу. Увидев нас, он отбросил львиную голову прочь и устремился нам навстречу, а Ламорин испуганно крикнул мне, что надо удирать. Я спросил, его почему, и он торопливо сказал, что великана зовут Ийамба, или Бедун, взрастивший Безжалостную Погибель на ниве Беспощадного Голода. И вот мы пустились наутек, а великан ринулся за нами в погоню. Вскоре я потерял из виду Ламорина, да и шум погони стих у меня за спиной, поэтому, прихватив ружье с охотничьей сумкой, я поспешно вскарабкался на дерево, чтобы внимательно оглядеться и чутко прислушаться.

Немного погодя из пальмовой чащобы выбрался Ийамба, я, когда он подошел ближе, я услышал раздраженные причитания, которые звучали так: «Бедный я, несчастный и голодный великан, эти сочные личинки ухитрились удрать, чем же мне заполнить пустоту в животе?» Причитая, он поднял голову и вдруг увидел на дер.еве меня. Прожорливой радости его не было предела! Он проворно протянул вверх свою длинную руку, сдернул меня с ветки, бросил в сумку и отправился куда-то по своим великаньим делам. Я не сопротивлялся, но ружье мое было при мне. Надежно зарядив его, я обстоятельно прицелился, и мои выстрел разнес великану голову. Так избавил я мир от великана по имени Бедун и, когда он испустил дух, принялся звать Ламорина. Тот не замедлил, прибежать и, увидев, что бездыханный Бедун распростерт, словно огромное бревно, на земле, горячо поздравил меня с великой победой.

Ночевать мы отправились в дом, построенный неподалеку Ламорином, однако, едва у нас приспел ужин, к нам явился рослый незнакомец и, сев без приглашения за стол, мигом расправился со всей нашей едой. Мне сразу стало ясно, что это гомид, а когда он беспардонно съел наш ужин, я схватил разбитый горшок, заменявший нам плиту, и треснул пришельца по голове. Он удрал с жалобными воплями за дверь, и шаги его вскоре заглохли в тихой вечерней тьме.

Ночью никаких происшествий не случилось; а утром, когда мы решили отправиться после завтрака на охоту и вышли из дома, обнаружилось, что черепки горшка, который я нахлобучил на голову вчерашнему обжоре, тускло поблескивают в нескольких шагах от крыльца на вершине дерева; немало подивившись этому обстоятельству, мы разошлись в разные стороны на поиски добычи.

Минут через десять я заметил огромное дерево с просторным дуплом у земли и, осторожно заглянув туда, увидел, что там спит одноногий гомид; а костыль его был прислонен к дереву. Подхватив костыль, я хотел спрятаться, чтобы посмотреть, как гомид будет вести себя, когда проснется и заметит пропажу; однако, едва я дотронулся до костыля, прозвучал громкий сигнал тревоги, и гомид мгновенно проснулся. Проснулся-то он мгновенно, да я все же успел отскочить с костылем в сторону и, стая на расстоянии нескольких шагов, громко расхохотался, ибо беспомощность гомида показалась мне очень забавной. Он долго упрашивал меня вернуть ему костыль, однако я ответил, что выполню его просьбу только в обмен на какое-нибудь Охотничье заклинание. Тогда гомид сказал:

– Я Арони Одноногий, и зло во мне столь же неисчерпаемо, сколь безбрежно добро; когда-то я был очень самонадеян и восстал против Господа, хотя мудрый король Соломон всячески предостерегал меня. Он оказался прав – дерзость моя была наказана, и вот уже восемьсот лет живу я в обличье одноногого гомида, однако измениться до сих пор не смог, и мне предстоит принять муку от Смерти, чье жилище расположено в небесах, и лишь после этого будет снято с меня наказание. Отдай же мне костыль, человек, ибо путь мой далек и труден, а взамен ты получишь охотничий дар.

Я отдал Арони костыль из сочувствия к его нелегкой судьбе и получил в подарок Магический охотничий порошок.

Им надо лишь присыпать следы, оставленные зверем, и тот поспешно возвращается, чтобы принять смерть на своих посыпанных магическим порошком следах. Порошок действует безотказно – я неоднократно проверял его, – но теперь пользуюсь им очень редко, чтобы он не кончался у меня как можно дольше.

Едва успел я расстаться с Арони, или, вернее, минут через пять после нашего прощания, мне встретилось удивительнейшее существо не выше двух футов ростом и с одним глазом точно в середине груди, но зато с двумя головами и рогами – по одному рогу на каждую голову. Существо это вежливо ответило на мое приветствие, хотя слов его мне разобрать не удалось, ибо говорило оно сразу обоими ртами и отнюдь не в один голос. Тогда я спросил его: «Откуда идешь ты, путник, и куда?», но существо, вместо того чтобы ответить мне, воскликнуло: «А почему, собственно, тебя интересует моя персона?»

Решив не кривить душою, я откровенно сказал: «Да разве можно не заинтересоваться двухфутовым существом с двумя головами?» – и услышал такой ответ: «Воистину нельзя, ибо у меня и правда две головы при двухфутовом росте, а имя мое – Курум6ете, живущий по ту сторону небес. Я один из первозданных ангелов, нежно любимых Господом, но мне не нравились пути Его, и я постоянно предавался беспутству на небесах. Сначала Господь прощал меня, однако, заметив, что я неисправим, предал в руки Дьяволу для семилетнего наказания, и ровно семь лет пришлось провести мне в Аду. По завершении семилетнего срока я вернулся на небеса, но Господь, прозревая дальнейшее беспутство мое, сурово сказал: «Так ты намерен и впредь строптивиться предо Мною, жалкий муравей? Тебе забылись грозные слова:…Не искушай Господа бога твоего», беспутный комар? Поживи же с раздвоенной головой, лишившись единства мыслей в себе, и узнай на собственном опыте, каково пришлось гордецам из Вавилонской Башни, когда я покарал их за дерзость смешением языков. К тому же я сошлю тебя в Лес Тысячи Духов, и ты будешь скитаться там по диким чащобам, пока сын человеческий не посыплет обе головы твои единой горстью первородной земли».

И с тех пор скитаюсь я по диким чащобам Леса Тысячи Духов, о благородный охотник. Спаси же меня, посыпав мне головы землей, ибо я до изнеможения устал от бесплодных скитаний». Сжалившись над падшим ангелом, посыпал я обе головы его первородной землей, и он тотчас же превратился в камень, который будет недвижимо лежать на лесной поляне до скончания века.

Эта и подобные ей встречи привели к тому, что гомиды повывелись в окрестностях моего временного жилища, и я мог беспрепятственно заниматься своими делами. Однажды, пробираясь по лесу, я встретил на диво прекрасную женщину, мгновенно зажегшую во мне пламя страстной любви. Я поприветствовал ее и получил учтивый ответ, однако на мой вопрос, почему ей приходится бродить здесь в одиночестве, она не ответила. Тогда я сделал ей предложение стать моей женой и получил отказ. Я принялся уговаривать ее, я долго просил и даже умолял – тщетно. Разгневавшись, я начал ей угрожать, я говорил, что пристрелю ее, если она откажется выйти за меня замуж, однако мои угрозы только рассмешили ее. Доведенный до отчаяния, сорвал я с плеча ружье и выстрелил в непреклонную обидчицу – ружье мое лишь едва слышно и сконфуженно кашлянуло, а заряд бессильно упал к моим ногам. Женщина окинула меня долгим взглядом и, зловеще помолчав, проговорила: «Знай, несчастный, что только жалость моя спасла тебя сейчас от смерти». Вот уж чего в ней не было, на мой взгляд, так это жалости, и я сказал, что мне безразлична моя судьба, ибо я все равно умру, если потеряю ее, а она молча отвернулась и пошла своей дорогой.

Однако любовь моя властно послала меня за ней следом – я нагнал ее и, обняв за талию, насильно остановил. Когда же она превратилась в дерево, я не отпустил и дерево, ибо женщина эта привлекала меня больше жизни. Спустя мгновение дерево стало антилопой с ярко мерцающими рожками – я нежно прильнул к ее грациозной шее, и, почувствовав, что ей не вырваться, антилопа обернулась жарким огнем, но любовь моя полыхала жарче любого огня, и я остался невредим. Многие обличья принимала лесная незнакомка – превращалась и в огромную птицу, и в струящуюся воду, и в ядовитую змею, однако я не выпускал ее из своих объятий, и наконец она снова обернулась прекрасной женщиной, посмотрела на меня с нежной улыбкой и весело сказала: «Теперь я вижу, что ты полюбил меня непритворно, бесстрашный охотник, и согласна стать твоей женой».

Так сделались мы мужем и женой, а обвенчал нас Ламорин; я устроил пышное празднество, и оно длилось много дней подряд, ибо, когда духева выходит замуж за человека, жители неба и земли пируют и веселятся до упаду.

А Ламорин остался моим ближайшим другом – нашу дружбу не ослабила даже моя женитьба, – и вот однажды мы отправились вдвоем на охоту. Охота наша была успешной и долгой, так что мы задержались в лесу до наступления ночи, а охотничьих ламп в тот раз из дому не захватили, ибо собирались вернуться засветло. Лампы, впрочем, были нам и не нужны, ибо полная луна светила в небе едва ли не так же ярко, как полуденное солнце. Однако ушли мы от дома довольно далеко, и на обратном пути, нежданно потеряв направление, подступили к огромному утесу – он возвышался над лесными деревьями, как деревья возвышаются над кустами. Утес был испещрен темными полукружьями арок, за которыми угадывались просторные пещеры, и к каждой арке вела гладкая, словно шоссе, тропа. Ламорин сказал, что хочет заночевать в одной из пещер, и, как я ни уговаривал его поостеречься, он настоял на своем и вскоре скрылся во тьме пещеры. А я залез на высокое дерево, устроился поудобней и принялся наблюдать. Через некоторое время из пещеры, облюбованной Ламорином, вынырнул устрашающего вида гигант с четырьмя глазами, шестью руками и двумя острыми рогами на голове; а в руке он держал тыквенную бутыль, наполненную до краев какой-то жидкостью, и запах ее – запах свежей человеческой крови – устрашающе ударил мне в ноздри. А шестирукий гигант подошел к дереву, на котором я сидел, отхлебнул из бутылки и удовлетворенно сказал: «Благодарю вас, о боги, за человечину, посланную мне прямо в пещеру, и да повторится это благодеяние ваше еще много раз!»

Больше я ничего с дерева не увидел и не услышал, а Ламорин так и не появился наутро из пещеры. Да и на мой громкий зов он не отозвался, и тогда я в ужасе спустился с дерева, еще раз позвал его, снова не получил ответа и помчался, не разбирая дороги, домой, чтобы поведать обо всем жене, Ну а жена моя, духева по рождению, сразу же поняла, в чем дело, и печально сказала: «Другу твоему выпала горькая доля, ибо гигант, которого ты видел, зовется Тембелеиуном а его старшего брата именуют Билиси, и живет он в Бездонном болоте, где родилась моя мать. Тембелекун женился на моей младшей сестре, и у них родился сын Хаос. Выросши, Хаос нанялся в прислужники к Дьяволу, Властелину Преисподней, и я слышала, что он прославился там, как превосходный работник, быстро получил повышение и начальствует сейчас над истопниками, которые поддерживают огонь в Адских печах. Единственное, что не нравится мне у работников Адских печей, так это их черная, словно копоть, кожа и дьявольская грубость, сравнимая лишь с грубостью обезьян. Короче говоря, мне кажется, о любимый муж мой, что Ламорин попал в руки Тембелекуну, ибо этот четырехглазый гигант не ест ничего, кроме человечьих голов, и утоляет жажду лишь человечьей кровью, – да, жалко, очень жалко бедного Ламорина». Выслушав жену, я залился горючими слезами, и надрывные рыданья мои громоподобно раскатились по всему лесу, а горькие стенанья, словно прерывистый вой смертельно раненного льва, разогнали испуганных зверей и птиц на многие мили, – однако Ламорин безвозвратно погиб, и ничто уже не могло вернуть его к жизни.

С тех пор как мать вызволила меня из беды в яме для падали и я повстречал Ламорина, мне на время забылся родной город, так что я даже полюбил Ирунмале – Лес Тысячи Духов; а теперь, после гибели друга, меня опять потянуло к родичам, и я начал подумывать о возвращении домой.

Вскоре случилось так, что, отправившись на охоту, я увидел в лесу едва заметную тропу и решил идти по ней до конца, куда бы она ни вела. Около двенадцати часов дня тропа вывела меня к маленькой хижине, которая показалась мне знакомой, а когда я вошел в хижину и внимательно посмотрел на ребенка, сидевшего у окна, то мигом узнал в нем своего двоюродного брата, ибо его отец, а мой дядя был младшим братом моей матери. Несказанно обрадовавшись, выскочил я из хижины и побежал навстречу дяде, который уже заметил меня, ибо работал неподалеку на окровом поле, и спешил теперь домой. Мы радостно обнялись, и дядя тотчас же принялся расспрашивать, где я пропадал да что со мной приключилось, однако я попросил его повременить и поспешно отправился за женой; а дядя сказал, что будет нас ждать.

Вот отправился я за женой и минут через десять увидел, что она сама шагает мне навстречу. Я очень удивился, ибо, уходя на охоту, оставил ее дома и теперь, вдруг встретившись с ней, обеспокоенно спросил: «Что ты здесь делаешь, милая женушка? Надеюсь, дома у нас все в порядке?» – «О любимый муж мой, – сказала мне жена, – единственный, желанный и горячо любимый супруг! Вот уж не ждала, не гадала я, что нас поджидает столь скорая разлука. Мой взгляд любовно провожал тебя, когда ты отправился на охоту, и я видела, как ты подошел к маленькой хижине и встретил родичей. Духева из племени гомидов не может жить с людьми, ибо помыслы их исполнены зла. Так возьми же эту скатерть – мой прощальный дар, – и всякий раз, когда ты проголодаешься, она накормит тебя. О родной супруг мой, наша любовь была велика, и мне думалось, что нам суждено прожить вместе всю жизнь… однако я горько ошиблась. Не забывай же меня, любимый, до топ поры, как пропоет петух на рассвете твоего последнего дня, – родичи непременно возвращаются к родичам, а потому прощай, и да сопутствует тебе счастье, любимый!»

Едва жена произнесла свои прощальные слова, из лесных зарослей вдруг вышел могучий гомид, взял ее за руку и сказал: «Пора возвращаться домой, сестра, в Бездонное болото, где живет вся наша родня». Больше я никогда не видел свою прекрасную духеву-жену, однако у меня остался ее подарок – скатерть, которая всегда готова накормить, если я того пожелаю, и меня, и родичей, и гостей моих отборнейшими яствами.

После ухода жены, грустный и одинокий, вернулся я в наше осиротевшее жилище, собрал свое имущество, накопленное за время скитаний, и перенес его к дяде, а уж оттуда, немного отдохнув, перебрался домой. Так завершилось мое второе путешествие в Лес Тысячи Духов – поистине самый страшный лес на земле.

Обосновавшись дома, я спрятал ружье и твердо решил больше никогда не охотиться; да и любые другие рискованные предприятия долго, очень долго вызывали у меня отвращение – тем более что мне и не нужно было теперь охотиться или пускаться в опасные походы, чтобы снискать себе хлеб насущный, ибо, распродав свои трофеи, я стал самым богатым человеком в королевстве: даже король был беднее меня. На этом завершается, как я уже сказал, моя вторая история, а поскольку и ночь не за горами, давайте-ка распрощаемся, друзья, чтобы встретиться завтра – если вы пожелаете услышать о моих дальнейших приключениях.

Так закончил свое второе повествование мой гость и, подкрепившись легким ужином, пожал всем слушателям руки, пожелал им спокойной ночи и удалился. Я опять вышел проводить его, а когда настала пора прощаться и нам, мы обменялись дружеским рукопожатием, решив непременно встретиться завтра – «с божьей помощью», как правильно добавил мой гость.

Поход в Лангбодо

Тем временем известие о пожилом путешественнике, который рассказывает у меня в доме удивительные истории, облетело весь город, и не успел еще пропеть петух на рассвете следующего дня, а ко мне уже собрались все до единого взрослые горожане, не говоря о детях, – они наводнили мой дом, словно крылатая волна саранчи. Заметив, что комнаты мои не вместят больше ни одного человека, я принялся расстилать вокруг дома циновки, а когда они у меня кончились, обошел соседей, и те отдали мне на время свои. Я одолжил около ста пятидесяти циновок, однако их все равно не хватило, и люди, в жадной жажде рассказов, залезли на крышу моего дома, пристроились в ветвях окрестных деревьев и расселись между кустами, так что их галдящие толпы напоминали стаи беспокойно щебечущих птиц.