Вероятнее всего, моя оскорбленная приятельница не приняла распоряжения всерьез. И намеренно ставила наглеца на подобающее место...

Я быстро вышел в коридор и постучался к соседке. Ответа не последовало. Я слегка толкнул дверь. Не заперта. Правильно. И не могла запираться. Инструкции, прилагавшиеся к билету, гласили: вящей безопасности ради - наверное, для того, чтобы удирать с горящего либо тонущего корабля без помех - каюты не имеют замков. Хотите уберечь пожитки, сходя на берег в порту - обращайтесь к судовому казначею, тот приглядит.

Повернув ручку, я чуток надавил, растворил дверь и убедился: внутри - никого. Прятаться негде. За вычетом одного-единственного места. Сжимая в кармане револьверную рукоять, я бочком скользнул внутрь каюты, пинком захлопнул дверь и распахнул стенной шкаф.

Ни души.

Я сделал глубокий вдох и медленный выдох. Беситься было недосуг. И возмущенно размышлять о том, что никто не велел служить телохранителем иному телу, кроме собственного, не приходилось. Надлежало весьма проворно соображать и действовать елико возможно шибче. Я окинул каюту беглым взглядом.

Оба чемодана лежат на койке, нераскрытые. Большая кожаная сумка, маленький зачехленный бинокль и бежевый дождевик валяются на другой полке. Ни малейших следов борьбы. Равно как и ни малейших признаков Мадлен. Едва ли даже безмозглая, обуреваемая гневом девственница бежала бы вон, покинув на произвол судьбы и корабельных воришек все имущество - вплоть до кошелька, паспорта, билета и оптического снаряжения - в незамкнутой каюте.

Оставалась последняя возможность. Я возвратился в коридор, исполнился патриотической отваги, присущей агентам, которые доблестно рискуют головой на благо возлюбленного отечества; убедился, что проход пустует в оба конца и вломился в дамскую уборную, готовый лопотать извинения, прижимать руки к сердцу и мчаться прочь во весь опор. Будучи полуграмотным янки, я, черт побери, мог и не разобрать надписи DAMER...

Сортир оказался необитаем. Ни единой пары точеных щиколоток не виднелось под не достигавшими пола дверцами кабин.

Я ринулся вспять и, добравшись до собственной каюты, ухватил пальто и шляпу. Устремился на верхнюю палубу, отчетливо сознавая: опоздал. Наверняка. Ибо на месте краснорожего матроса проделал бы точно то же... Одна из величайших и глупейших ошибок, допускаемых в нашем деле - полагать неприятеля менее решительным и беспощадным, несли ты сам.

Доказательство моей правоты красовалось подле трапа, теперь уже в обществе субъекта более молодого и хрупкого. Оба лениво наблюдали за погрузкой людей и багажа, не делая никаких поползновений служить носильщиками. Волосы краснорожего растрепались при недавней спешке и выбились из-под потрепанной фетровой шляпы. Свитер и штормовка пребывали на месте, однако на моряка этот верзила уже не смахивал. На шее невесть откуда объявилась низка огромных бус. Пара туго набитых рюкзаков, обрамленных для вящей прочности алюминием, покоилась у его ног.

Просто двое балбесов - то ли хиппи, то ли приверженцы наркотиков. Тысячи подобных шныряют по белу свету с рюкзаками на спине и любуются красотами. В свободное от марихуаны время, разумеется.

Сходня имелась лишь одна. Близ нее водила громадным клювом портовая лебедка, переправлявшая на корабль громоздкие вещи. Если в заговоре не состоял весь экипаж поголовно, Мадлен просто не могли уволочь на берег живьем и по трапу. Следовало исходить из наихудшего предположения. Покуда судно ошвартовано у пристани, почти все толпятся на ближнем к берегу борту, следя за приготовлениями к отплытию. Можно быть почти уверенным: дальний борт безлюден и чрезвычайно пригоден для свершения всевозможных бесшумных мерзостей.

Не удостоив милую пару повторным взглядом, я прошагал мимо, приблизился к билетеру. Заявил, что желаю немного погулять в порту.

- Разумеется, сэр, - ответствовал норвежец на вполне приличном английском языке. - У вас еще час и десять минут. Не забудьте: отчаливаем ровно в одиннадцать.

- Благодарю, не забуду.

Я спустился по наклонной, усеянной поперечными планками, сходне, рассеянно двинулся прямо, пока не очутился вне пределов видимости, в узком закоулке меж двумя огромными, лишенными окон зданиями - складами, наверное.

И пустился бегом.

* * *

Пытаясь отдышаться, я вглядывался в темные воды гавани, по которым колотил частый, не столь уж мелкий дождь. Морское течение вихрилось, образовывало небольшие водовороты, отражало далекие огни судов и уличных фонарей смутными бликами. Начинался отлив.

Я отдернул манжету, приблизил циферблат к лицу. Из каюты я вышел одиннадцать минут назад. Отнимем пять - за меньшее время белобрысый вряд ли мог управиться. Остается шесть: одна десятая доля часа. Делая два узла[3], соленые струи отнесли плывущий предмет на четыре сотни ярдов. Я прикинул расстояние и вновь побежал, направляясь к дальнему концу пристани.

Нырнул под жидкую проволочную ограду, соскользнул по валунам к самой кромке воды, скинул туфли, пальто, шляпу и пиджак. Водрузил поверх всего перечисленного бумажник, а револьвер затолкал под низ от греха и дождя подальше. Мадлен как раз огибала последний пирс, когда я прыгнул в море.

Море вполне соответствовало моим ожиданиям и заставило залязгать зубами. Я - не ахти какой пловец, даже когда не коченеет до полусмерти. Едва ли не по-собачьи достиг я полубесчувственной девицы, ухватил пригоршню мокрого твида, непостижимым образом исхитрился возвратиться к берегу, волоча на буксире полезный и не столь уж легкий груз.

Осторожно устраивая Мадлен подле сброшенной одежды, я нащупал пугающую, противоестественную вмятину в черепе - явственно прощупывавшуюся даже под мокрыми густыми волосами.

- Хелм?..

Шепот прозвучал едва различимо, а по недальней дороге с ревом несся автомобиль. Пришлось выждать.

- Он самый, - отозвался я.

- Голова... болит... Он пригрозил револьвером. Заставил выйти на палубу, затем ударил... Моряк, принесший мои... чемоданы. Берегись... Берегись...

- Разумеется, - ответил я.

- Холодно, - выдохнула Мадлен. - Так холодно... и темно... Хелм!

- Он самый, и никто иной.

Голос Мадлен внезапно сделался отчетливым, хотя по-прежнему слабым:

- Слоун-Бивенс... Я убеждена: этот человек работает на Слоун-Бивенса... Тот, который меня ударил... Ему нужен сифон...

- Что?

- Сифон. Зигмундовский сифон... А, черт... Девицу явно раздражала моя тупость.

- И сведения... Как использовать... Экофиск, Фригг, Торботтен... Остановки в Тронхейме и Свольвере... Доставить... Не помню, кому... О, черт! Покровителю Денисона. Тому, на кого Денисон работает. Ему... доставить... Нет, я забыла... Доставит Шкипер. Встреча назначена в Нарвике. Нарвик... Паром... Не помню. Голова болит... Они все расскажут... Свяжись только...

- С кем связаться? Кто расскажет?

- Шкипер.

- Шкипер?

- Хэнк. Отставной... капитан Генри Прист, - прошептала Мадлен. - И его бледная... влюбленная... словно кошка... тень... Влюбленная в того, кто ей в отцы... годится. Дура... Ничего. Я, кажется, брежу... Спроси у них. Деньги в чемодане. Два конверта... Который потолще, отдай в Свольвере... за чертежи сифона. Другой вручи в Тронхейме... Тронхейме?.. Да, кажется... Бинокль, тебе понадобится... бинокль... Нет, черт побери... не годится... Ожидают женщину. А ты мужчина... Поймут... что-то не заладилось. Перепугаются... Робкая публика. Очень...

- Тебя знают в лицо?

Болезненный, однако решительный шепот продолжился так, словно я и не перебивал.

- За ним охотится и Слоун-Бивенс... Кто-то попросил и заплатил... И эта надменная особа... его дочка. Твердит, будто не одобряет...

Я перебил снова, теперь гораздо резче:

- Робкая публика в Свольвере и Тронхейме! Люди, у которых мы покупаем эту галиматью - Зигмундовский сифон, или как там? Они тебя знают, куколка?!

Недостойный эпитет вернул Мадлен к бытию с пограничной черты меж миром бренным и вечным.

- Не смей называть меня куколкой! - окрысилась девица. - Это звучит неприлично... Отвечаю: не знают... И оставьте идиотскую манеру ощупывать женщин при посторонних, мистер Хелм. Порядочные люди так не делают... И в будущем, пожалуйста...

Голос нежданно прервался.

- Конечно, - сказал я, когда безмолвие стало красноречивым и несомненным. Автомобильные фары полоснули темноту над моею головой двумя лучами яркого света, пронеслись мимо, рокот мотора затих.

Я встал и выпрямился:

- Конечно, крошка. В будущем.

Я тот же час пожалел о сказанном, ибо девицы, вроде Мадлен, попросту ненавидят обращение "крошка". Впрочем, теперь уже было все едино.

Глава 3

Tracteurstedet, ресторан с названием загадочным и почти непереводимым - по крайней мере, для меня, - оставался открыт. Соглядатай, коего я приметил ранее в тени за углом, обретался на месте. Маленький, довольно-таки потрепанный человек, если доверяться беглому впечатлению и неверному полумраку. Другая фигура - поплотнее и повыше, темнела в глубине переулка напротив.

Эдакие штуки хороши на экране. Там всегда - почти всегда - возможно сразу отличить хороших от плохих: иначе домашние хозяюшки-хлопотуньи переутомят немудрые свои мозги, очумеют, запутаются в сюжетных поворотах и, чего доброго, нажмут выключатель. А кто рекламу смотреть будет?.. Уж во всяком случае, не я. И, надеюсь, не вы.

В действительности же очень трудно сразу решить, где фигуры белые, где черные. Не беда. Пускай занимаются чем угодно, а я займусь вопросами насущными.

Оба сидели за столиком, оба меланхолично потягивали кофе - Хэнк Прист и его бесцветная, непримечательная подружка.

Существуют лишь две основные разновидности операций. "Математическая": согласованные до мелочей действия, при которых агенту А положено задержаться в пункте В на С минут, а затем со скоростью D миль в час лететь и мчаться к пункту Е. Ненадежная, лишь изредка работающая схема. Кто-то, где-то запаздывает на тридцать или сорок секунд - и вся затея рассыпается прахом... Но есть и противоположный способ. "Ягодичная" система.

Вам предписывают находиться подле нужного места сообразно обстоятельствам и здравому смыслу. Начисто отсиживая себе задницу - сиречь, ягодицы, - вы коротаете столько времени, сколько считаете нужным, а потом отправляетесь подальше - подыскивать профессиональным дарованиям иное употребление.

С умными людьми да при достаточной удаче успеха таким путем добиваешься неизмеримо чаще.

Я распахнул дверь, поборол природную застенчивость и церемониальным маршем двинулся к столу, надеясь, что в столь собачью погоду никто не обратит особого внимания на каплющую с меня влагу. Под пальто и шляпой все пропиталось ею до нитки. А даже самый сильный дождь не способен промочить одетого по-осеннему субъекта насквозь.

- Простите, - замялся я, когда странная парочка возвела взоры, - простите, я недавно ужинал за вот этим столом, помните? Вы еще любезно помогли разобраться в меню.

- Да?

Ответила девушка.

- Я, кажется, потерял книгу, - продолжил я, тщательно подбирая каждое слово. - И подумал, что обронил ее где-то здесь.

- Книгу? Но какую?

- Путеводитель. Очень ценный, можно сказать, незаменимый. Шагу без него ступить не сумею.

- А! Боюсь, мы не видели... Я, во всяком случае. Спросим официантку, Хэнк?

- Безусловно.

Прист окликнул женщину в белом переднике и чепце; обратился к ней на быстром норвежском. Посмотрел на меня, покачал головой:

- Нет, милостивый государь, говорят, вы не забывали никакой книги.

- Тьфу, дьявольщина! - промолвил я с чувством. - Спасибо. До свидания. Извините.

- Не за что, сударь, не за что!

Я спустился по лестнице, извлек сверток, припрятанный под пальто. Обогнул угол дома и принялся ждать, время от времени сотрясаемый мелкой и достаточно противной дрожью.

Холод, впрочем, не играл роли. Нам, закаленным профессионалам, самозабвенно повинующимся высочайшему долгу; неуязвимым, благодаря подготовке и закалке, любые трудности нипочем...

Так полагает начальство. И, увы, полагает совершенно искренне.

Роль играло совсем другое. Здесь, в древнем ганзейском закоулке, было достаточно темно, а дождь припустил с удвоенной силой. И это окажется весьма полезно - если отставной флотский герой (Шкипер! О, боги бессмертные![4]) соизволит поднять геройскую, просоленную несчетными штормами, плававшую под всеми долготами и широтами задницу со стула. И выйти наружу, покуда я не окоченею полностью...

Они спускались по лестнице. Прист помог девушке натянуть пальто - серое, длинное, достигавшее щиколоток. Столь же серыми, кстати, были ее джемпер и брюки. Оба задержались у выхода, принялись озираться.

- Сюда! - негромко позвал я.

На Присте, видимо не желавшем казаться менее изысканным, чем его спутница, красовалось твидовое кепи, весьма соответствовавшее костюму. Конгрессмен, похоже, изрядно резвился, подбирая реквизит и облачение для игры в англичанина. "Милостивый государь"... Но старик честно дожидался пароходного гудка, сидя в ресторане, там, где я мог обнаружить его при острой необходимости. Да и новичком был не слишком зеленым. Не закаленный агент, конечно, - и все же капитан первого ранга, в боях бывавший, порох нюхавший...

И здесь, в Бергене, уже успевший кое-что разнюхать - судя по быстрому, почти неуловимому жесту левой руки. Соглядатай на углу кивнул головой, пересек улицу, сделал такой же знак топтавшемуся поблизости напарнику. Незнакомцы сошлись вместе, направились прочь, растворились в ночи.

Любопытно, подумал я мельком, как умудрился наш облезлый морской волк заручиться помощью горожан? Парни выглядели откровенными скандинавами; но капитан владел языком чересчур уж бойко. Я - потомок шведских эмигрантов; и у Приста в этих краях, пожалуй, оставались родственники. Ничего невероятного.

Разливаться соловьями да время тратить на светские любезности было недосуг - пароходу вскоре надлежало отчаливать. Вдобавок, дождь полил как из ведра. И все же, за вычетом краткой предшествовавшей встрече, мы с Пристом не видались уже два года. Полагалось возобновить отношения. Либо установить новые.

- Тоже прямиком из Флориды, капитан? - осведомился я. - Примите искренние соболезнования, сэр. Я знаю о несчастье с миссис Прист.

Покойной девице, возможно, и удавалось безнаказанно звать Приста Шкипером; я сам однажды водил с ним достаточно близкое знакомство и неделю-две обращался к моряку запросто: Хэнк. Но с людьми, которые встарь имели впечатляющий воинский чин, лучше держать ухо востро. Былая привычка повелевать сплошь и рядом проявляется ни с того ни с сего, точно перемежающаяся лихорадка. С Хэнком предстояло работать. И настраивать его на враждебный лад первой же фразой было не слишком разумно.

Повторять уже совершенную ошибку - тоже. Прояви я меньше нахальства, поприветствуй девицу Барт чуток учтивее - она, быть может, не ринулась бы пудрить нос и не отправилась к праотцам.

- Не надо соболезновать, - коротко проронил Прист. На мгновение почудилось, я весьма кстати ввернул словечко "сэр". Но бывший конгрессмен расплылся в улыбке, обнаружив ярко-белые зубы (вероятно, вставные) и пустив моряцкие морщины у глаз "гусиными лапками": - И незачем старых приятелей умасливать понапрасну, сынок... Я ведь понимаю, что ты на самом деле думаешь о любителе, ввязавшемся в такую игру. Примерно то же, что думал я о сухопутных швабрах, ступавших по корабельным палубам.

Прист протянул руку, я пожал и встряхнул ее.

- Как выражаются флотские, рад приветствовать на борту, мистер Хелм.

- Наверно, рады. Но только радоваться особо нечему. Как выражаются сотрудники НАСА, подымая телефонную трубку, "Алло, Хьюстон? Приключилась незадача!" Серьезная незадача, сэр...

Воцарилось безмолвие. Девица подняла воротник, спрятала в него обильно кропимую дождем физиономию. И не сказала ни слова.

- Эвелина? - полюбопытствовал, наконец, Прист.

- Эвелина? - переспросил я, нахмурившись.

- Эвелина Бенсон, известная вам как Мадлен Барт. С нею, что ли, незадача?

Я неторопливо промолвил:

- Барт... Бенсон... Что ж, самое время сообщить агенту настоящее имя спутницы. Ныне покойной спутницы, к сожалению.

Глубоко вздохнув, капитан уточнил:

- Покойной?

- Да.

- Но кто?..

- Какая разница теперь? Я знаю, кто, и при нужде воздам парню по заслугам. Но сперва, давайте уговоримся о чрезвычайном порядке действий. Если можно, разумеется.