После того, как гонец магистра уехал с письмом и вызов был принят, мавританские рыцари и король предались беседе на разные темы, но главным образом они говорили о вызове благородного магистра. Королева и ее дамы, находившиеся там же, не особенно радовались этому вызову, ибо им уже были хорошо известны великие доблести магистра и что он очень искусно владеет оружием. Кого же особенно огорчил вызов, так это прекрасную и добродетельную Фатиму. Она полюбила Мусу очень сильной любовью, после того как разлюбила отважного Абиндарраэса, убедившись, что тот любил прекрасную Харифу. Фатима отличалась большой красотой, происходила из рода Сегри и была дамой изрядного ума и примерной добродетели. Она очень была предана Мусе и всему, что его касалось, и иногда давала ему знать о своих чувствах взглядом сладостным и нежным. Но Муса был очень далек от взаимности, ибо всем своим сердцем любил прекрасную Дараху, дочь Амара Алахеса, очень знатного рыцаря. Ради прекрасной Дарахи Муса совершал великие и славные подвиги. Но Дараха его не любила, ибо всю свою любовь сосредоточила на Абенамаре, рыцаре из рода Абенсеррахов, человеке веселом, приветливом и великого мужества. Абенсеррах точно так же любил прекрасную Дараху и служил ей, как только мог.

Но вернемся к нашему Мусе. По наступлении вечера он приготовил все необходимое для предстоявшего поединка с благородным магистром. А прекрасная Фатима послала ему с одним из своих пажей небольшой шелковый стяг для его копья, наполовину лиловый, наполовину зеленый, весь вышитый чистым золотом и с разбросанными по нему многочисленными буквами «Ф», которыми открывала ему свое имя: Фатима. Паж обратился к Мусе с такими словами: «Благородный Муса! Фатима, моя госпожа, целует твои руки и просит тебя прикрепить этот стяг к своему копью. Ибо она будет очень счастлива, если ты с ним выедешь на битву». Муса взял стяг, сделал вид, что он очень доволен, так как он всегда был любезен с дамами, в действительности же он предпочел бы, чтобы этот стяг был ему прислан прекрасной Дарахой и никакой иной дамой в мире. Но, будучи столь же великодушен, сколь и храбр, он принял дар и сказал пажу: «Друг мой! Передай прекрасной Фатиме, что я принимаю как величайшую милость присланный ею стяг, хотя и знаю, что не обладаю такими достоинствами, чтобы заслужить подарок столь прекрасной дамы. И пусть поможет мне аллах в том, чтобы я смог служить ей. Передай, что я обещаю прикрепить стяг к моему копью и с ним выехать на бой. Ибо знаю, что с таким залогом, присланным мне такой прекрасной дамой, мне обеспечена верная победа».

С этим ушел паж и, возвратившись к Фатиме, передал ей весь свой разговор с храбрым Мусой; и немалой была радость Фатимы по этому поводу.

Утренняя заря не успела еще разгореться, как Муса был уже совершенно готов для выезда в поле. И, сообщив об этом королю, он поднялся и велел играть в трубы и аньяфилы, на звуки которых собралось множество самых лучших гранадских рыцарей, знавших уже о причине сбора. Король для этого дня оделся в очень нарядные одежды, какие соответствовали его королевской особе. На нем была надета марлота из золотой ткани, столь драгоценная, что не было ей цены, и украшенная столькими брильянтами и драгоценными каменьями, что у очень немногих королей можно такие найти. Король приказал, чтобы двести рыцарей в полном вооружении сопровождали для верности его брата Мусу, к чему они очень быстро приготовились. Все были очень богато одеты, и даже не было коня, не покрытого шелком или парчой.

Но вернемся к делу. Еще солнечные лучи не заиграли по обширной и прекрасной Гранадской долине, как Молодой король в сопровождении всех своих рыцарей выехал из ворот, называемых воротами Бибальмасан. Рядом с ним ехал брат его Муса, а все остальные рыцари за ними следом. Что за удивление было смотреть на все разнообразие и пышность одежд и нарядов мавританских рыцарей! И те из них, которые ехали в доспехах, были не менее нарядны и великолепны. Так красивы были их белые продолговатые адарги и копья со стягами, со столькими эмблемами и девизами на них, что можно было только восхищаться. Предводительствовал вооруженными рыцарями Магома Алабес, храбрый рыцарь, очень веселый и любезный, влюбленный в одну даму, по имени Коайда, чрезвычайно красивую. Адарга этого мавра была перехвачена шелковой лиловой лентой, а на ленте в виде эмблемы – золотая корона и девиз, гласивший: «Моей крови», что указывало на происхождение его владельца от того самого смелого короля Альмоабеса, которого, как уже говорилось, убил инфант дон Санчо. Тот же девиз украшал и стяг мавра.

Так выехали две кавалькады из Гранады и направились туда, где ожидал доблестный магистр со своими пятьюдесятью рыцарями, не менее изрядными, чем их противники. При приближении короля зазвучали его трубы, и трубы магистра откликнулись им. И стоило полюбоваться как на один, так и на другой отряд. Они посмотрели друг на друга, после чего храбрый Муса, сгорающий от нетерпения сразиться с магистром, получив позволение от короля, своего брага, выехал вперед и шагом поехал, являя собой вид мужа великой силы. Он был одет очень тщательно; поверх одежды на нем была стальная кольчуга очень тонкой работы, а поверх еще панцирь, весь на подкладке из зеленого бархата, и, наконец, поверх всего – очень богатая марлота, тоже из зеленого бархата, обшитая золотом, с многочисленными золотыми арабскими буквами «Д», рассеянными по ней. Буквы эти носил на себе мавр потому, что с них начиналось имя Дарахи, которую он безмерно любил. Чалма его тоже была зеленой, украшенная золотыми перьями, и по ней точно так же были разбросаны буквы «Д». Была у него отличная адарга, сделанная в Фесе, перехваченная широкой зеленой полосой, и посередине ее находилась любовная эмблема – женская рука, сжимавшая сердце, и видно было, как из сердца течет кровь и складывается в слова: «Заслуживает большего». Так прекрасен был в своем наряде Муса, что кто бы на него ни взглянул, испытывал при виде его великое наслаждение.

Магистр, заметив его, сразу догадался, что это и есть тот самый Муса, с кем ему предстоит сразиться. И он тотчас же приказал всем своим рыцарям, чтобы никто из них не вздумал поспешить ему на помощь, если бы даже и увидел его в опасности и нуждающимся в поддержке. И, дав шпоры коню, он поехал навстречу Мусе. И наряд его не уступал в блеске и великолепии наряду противника. Был магистр очень хорошо вооружен; поверх лат он имел на себе одежду из голубого бархата, богато вышитую и отороченную золотом. Щит у него был зеленого цвета с белым полем, а на нем – красивый красный крест и такой же крест был вышит у него на груди. Магистр ехал на отличном коне в серых яблоках. На копье магистра развевался белый стяг с красным крестом на нем, как на щите и на груди, а под крестом – девиз, гласивший: «За него и моего короля». И так прекрасно выглядел магистр, что все при взгляде на него чувствовали огромную радость. И король сказал своей свите: «Недаром столь великой славой пользуется этот рыцарь, ибо по одному его виду можно догадаться о его храбрости и силе».

Тем временем оба рыцаря подъехали друг к другу и внимательно рассматривали один другого. Первым заговорил Муса: «Сразу видно, благородный рыцарь, что именно про вас идет по свету такая великая слава, и ваш король может почитать себя очень счастливым, имея своим подданным столь достойного рыцаря, как вы. И уже из-за одной этой славы о вашей храбрости, молва о которой идет по всему свету, я считаю великим для себя счастьем вступить с вами в бой, ибо – если аллах того захочет, а Магомет прикажет – я, одержав победу над столь храбрым рыцарем, стяжал бы вместе с тем и всю его славу, что было бы великой честью для меня и для всех моих. Если же, наоборот, мне суждено оказаться побежденным, то не будет для меня большим огорчением понести поражение от руки столь славного рыцаря». На том Муса закончил свою речь. На его слова очень вежливо отвечал ему храбрый и могучий магистр: «Из письма, полученного мною вчера от вашего короля, мне известно, что вас зовут Мусой и идет о вас слава не меньшая, чем та, которой, как вы сказали, пользуюсь я; и что вы – королевский брат, потомок того самого отважного полководца Мусы, кто в давние времена завоевал большую часть нашей Испании. И поэтому я точно так же почитаю для себя за великую честь вступить в бой с рыцарем столь высокого рода. И раз каждый из нас желает стяжать себе честь и славу победы, то давайте начнем битву, вложив в десницу судьбы решение, и не станем больше медлить».

Услышав такие слова магистра, храбрый мавр очень устыдился, что он до сих пор так оттягивал битву. И не говоря более ни слова, он поспешно повернул своего великолепного коня, поправил на голове чалму, под которой находился шлем из лучшей стали, и отъехал на большое расстояние. То же самое сделал магистр.

Тем временем королева и все ее дамы уже расположились на башнях Альгамбры, чтобы созерцать оттуда поединок. Рядом с королевой находилась Фатима, богато одетая в зелено-лиловый дамас – цвета посланного ею Мусе стяга. И по всему платью у нее были рассеяны многочисленные буквы «М» по-гречески, ибо с этой буквы начиналось имя ее любимого Мусы.

Король, увидев, что противники уже отъехали друг от друга и только ожидают подачи знака для начала боя, приказал трубить в кларнеты и флейты; на их звук тотчас же откликнулись трубы магистра. Лишь только был подан сигнал, оба храбрых рыцаря устремили своих коней один на другого и несколько раз сшиблись друг с другом, но ни один не только не оказался выбитым из седла, но даже не сделал ни единого неудачного движения и не изменил своей посадки. Копья остались в целости, но адарга Мусы была пробита, и наконечник копья магистра ударил в тонкий панцирь, пробил его и остановился перед стальной кольчугой, не причинив никакого вреда. Ответный удар Мусы тоже пробил щит магистра; конец копья ударил в плотный нагрудник и пробил бы его насквозь, не будь он столь прочным, сделанным из превосходной дамасской стали. Рыцари очень легко выдернули обратно свои копья и с примерным искусством продолжали бой, крутясь на конях один вокруг другого и каждый стараясь ранить противника. Но конь магистра, хотя и очень хороший, не обладал той резвостью, какая была присуща коню, несшему на себе Мусу, и потому магистр не имел возможности наносить удары, как он того хотел бы, ибо Муса был неуловим и стремителен на своем коне. И так наскакивал и отскакивал Муса с удивительной легкостью и нанес магистру несколько ударов. А магистр, увидав, сколь подвижен и скор конь Мусы, и не зная, как ему поступить, решил положиться на крепость собственной руки и метнуть в противника копье. Он дождался, чтобы Муса снова помчался на него, подобный молнии в своей стремительности, и при его приближении поднялся на стременах и с необыкновенным жаром и силой метнул в Мусу копье. Увидев летящее на него копье, Муса хотел избежать удара и для этого мгновенно повернул своего коня. Но все же не смог сделать этого настолько быстро, чтобы копье магистра не успело настичь его и нанести его коню тяжелую рану в бок. Конь, почувствовав себя тяжело раненным, начал метаться и выделывать такие прыжки, что просто становилось страшно на него глядеть. Тогда Муса, чтобы не получить какого-нибудь вреда от своего же собственного коня, выпрыгнул из седла на землю и, преисполненный львиной отвагой, пошел на магистра с целью подрезать поджилки его коню. Магистр, увидя его приближение, сразу же догадался о его намерении и точно так же соскочил с коня, легкий будто птица. И, прикрывшись щитом, он обнажил свой меч и выступил навстречу Мусе, спешившему к нему в ярости и гневе за то, что тот так жестоко ранил его коня. Мавр осыпал магистра градом могучих ударов своей красивой симитарры [37], но магистр ловко отражал их все. Так, спешившись, продолжали оба рыцаря свой поединок, взаимно нанося удары, и от тех ударов раскололись уже на куски их щиты и погнулись латы. Но храбрый магистр превосходил Мусу в искусстве боя на мечах, хотя Муса и был отважен сердцем и неустрашим духом. Магистр захотел явить все свое уменье: скрестив свой меч с симитаррой Мусы, он сделал вид, будто собирается поразить того в бедро, и для этого опустил свой меч ниже симитарры мавра. Муса поспешил опустить и свое оружие, чтобы защитить бедро. Но тогда магистр с такой невероятной скоростью взмахнул мечом и занес его над головой Мусы, что доблестный Муса не мог с необходимой поспешностью защититься от удара: меч магистра с такой сокрушительной силой обрушился ему на голову, что срезал половину зеленой чалмы, на землю упал золотой плюмаж, оставляя открытым шлем, и, не будь он из столь прочного металла, Мусе несдобровать бы. И тем не менее он едва не был оглушен ударом. Почувствовав себя в опасности, он с новой силой и быстротой бросился на магистра и нанес ему бешеный удар своей симитаррой: магистр принял его удар себе на щит, который, будучи расколот силою удара пополам, упал на землю; и так как разрубленным оказался рукав кольчуги, то магистр получил рану в руку, и из раны, хотя и небольшой, обильно полилась кровь. Эта рана явилась причиной ярого гнева магистра, который, решив за нее отомстить, направил свой удар в голову Мусы, но тот с поспешностью защитился и избежал раны. Магистр, увидев удар отраженным, стремительно нагнулся и нанес удар Мусе в бедро, и броня, прикрывавшая его, не смогла помешать острому мечу магистра коснуться тела.

Так рыцари бесстрашно и яростно продолжали свой бой, обмениваясь сокрушительными ударами. И если кто-нибудь взглянул бы в тот миг на прекрасную Фатиму, сразу заметил бы любовь, какую она чувствовала к Мусе. Ибо когда она увидела, как магистр нанес ему свой удар, разрубивший чалму и плюмаж, она решила, что Муса серьезно ранен. А когда увидела доброго коня Мусы, распростертого мертвым на земле, то не смогла этого перенести: вся побледнела, замерло ее любящее сердце, и от жестокой скорби она без чувств упала на землю к ногам королевы. Королева, удивленная этим событием, приказала побрызгать ей в лицо водой, и, освеженная водой, Фатима пришла в себя, раскрыла полные слез глаза, глубоко вздохнула и проговорила: «О Магомет! Почему ты не сжалишься надо мной?» – после чего снова лишилась чувств. Королева приказала отнести ее к ней в покои и подать ей какую-нибудь помощь. Харифа, Дараха и Коайда отнесли Фатиму в ее покои, сильно печалясь о случившемся с Фатимой, ибо она была чрезвычайно ими любима. В комнате ее раздели и уложили в постель и до тех пор приводили ее в себя, покуда сознание не возвратилось к прекрасной Фатиме, после чего она попросила Харифу и Дараху оставить ее одну и дать ей отдохнуть. Они исполнили ее просьбу и вернулись туда, откуда королева созерцала поединок Мусы и магистра, сделавшийся к тому времени еще более яростным и жестоким. Но уже было ясно видно, что преимущество на стороне магистра, искуснее Мусы владевшего оружием. Тем не менее Муса, обладавший великим мужеством и не ведавший, что такое страх, лишь удваивал свои удары и нанес магистру несколько жестоких ран, но магистр не оставался в долгу и даже еще лучше в этом преуспевал, как мы уже говорили.

Из раны в бедро у Мусы струей лилась кровь, от потери крови он уже начинал слабеть. Едва магистр это заметил, как, приняв во внимание, что этот мавр был братом самого короля Гранады и к тому же прекрасным рыцарем, подумал, что если обратить его в христианство, то можно будет получить от него некоторые выгоды в военных делах для короля дона Фернандо [38]; он решил не продолжать дальше боя, а заключить со своим противником дружбу; и он тотчас же отступил назад и сказал: «Отважный Муса, мне кажется, что пора положить конец этой кровавой битве, и, если ты со мной согласен, то давай так и сделаем. К тому побуждает меня то, что ты – столь доблестный рыцарь, брат короля и оказал мне большое уважение. И делаю тебе такое предложение не оттого, что чувствую себя ослабевшим или близким к поражению, но лишь потому, что желаю дружбы такого храброго рыцаря, как ты».

Муса при виде отступления магистра очень удивился и сам тоже отступил, а на речь магистра ответил следующими словами: «Мне очень понятно, доблестный магистр, что ты отступаешь и не хочешь кончать поединка лишь потому, что видишь меня в тяжелом положении, когда мне остается ждать от борьбы не победы, но только смерти, и ты, движимый состраданием к моей несчастной доле, желаешь даровать мне жизнь, и мне приходится признать, что ты оказываешь мне милость. Но я смею тебе сказать, что будь твоя воля закончить нашу битву, я со своей стороны не преминул бы сражаться до самой смерти и исполнил бы то, что приличествует истинному рыцарю. Но раз ты хочешь мира, как тобою было сказано, ради моей дружбы, то от всего сердца благодарю тебя и почитаю за величайшую честь, что подобный славный рыцарь хочет стать моим другом. И клятвенно обещаю тебе быть твоим до самой своей кончины и не выступать против тебя ни теперь и никогда в будущем, но во всем, в чем только смогу, служить тебе». И, проговоривши это, он выпустил из рук симитарру, подошел к магистру и обнял его, и магистр сделал то же самое. Он радовался, предчувствуя великое благо для христиан от дружбы этого мавра. Король и вся его свита, с тревогой следившая до сих пор за ходом единоборства, чрезвычайно удивились и не знали, что подумать; но, наконец, поняли, что был заключен мир, и тогда король в сопровождении всего-навсего шести рыцарей выехал к магистру и после обмена почтительными и дружественными приветствиями узнал от магистра о заключенной последним дружбе с его братом. По правде, он не особенно этому обрадовался и отдал приказ возвращаться в Гранаду, ибо тяжелые раны Мусы требовали немедленной помощи. И так расстались два доблестных рыцаря, унося каждый в своем сердце дружбу твердую и запечатленную. На том и закончился их поединок.

По возвращении в Гранаду между королем и его приближенными только и было речи, что о великодушии, храбрости, силе и обходительности магистра, и, говоря так, они были правы, ибо всеми названными качествами в полной мере обладал магистр. И про него сложен был знаменитый романс, гласивший:

Боже, что за смелый рыцарьМагистр славный Калатравы!Как в Гранадской он долинеМавров гонит беспощадно!Им от вод прозрачных ПиноДо вершин грозит Невады,И сумел врата ЭльвирыРаспахнуть копья ударом.Те ворота – из железа,Но пред ним раскрылись настежь.

А тем временем магистр, окончив поединок с могучим Мусой, покинул со своим войском пределы Гранадской долины. Оставим же его отдыхать у себя дома, куда он отправился, и скажем о событиях в городе Гранаде, случившихся там после того, как возвратился король и оправился от своих ран Муса, которые он залечивал больше месяца.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В ней рассказывается про бал, устроенный во дворце дамами королевы и рыцарями двора, на котором произошла серьезная ссора между Мусой и Сулемой Абенсеррахом; а также про то, что произошло дальше

Великую славу храброго рыцаря стяжал себе Муса, ибо не понес он поражения от магистра, как то было с другими отважными рыцарями, слывшими в Гранаде за искусных бойцов и погибших от его руки. Муса возвратился в Гранаду, сопровождаемый братом своим королем и цветом его рыцарства. Они въехали в город через ворота Эльвиры, и на всех улицах, по которым они проезжали, дамы выходили на них посмотреть, и множество народа смотрело из окон: все славили Мусу за его бой с магистром. Так они Достигли Альгамбры, где Мусу уложили в его покоях, и врач-мавр – великий знаток хирургического искусства – принялся за тщательное лечение. И Муса выздоравливал почти целый месяц. А выздоровев, явился во дворец поцеловать руки королю. Король, все рыцари И все дамы при дворе остались очень довольны появлением Мусы. Кто же обрадовался больше всех при виде его, так это прекрасная Фатима, которая очень его любила, невзирая на то, что он совсем не разделял ее чувства. Королева посадила его рядом с собой, спросила, как он себя чувствует и какого он мнения о силе магистра. Муса ответил: «Госпожа моя! Безмерна сила магистра, и, кроме того, он явил мне высокое великодушие, прекратив битву, когда увидел меня в большой и явной опасности. И. клянусь Магометом, буду служить ему, в чем только смогу». – «Да покарает его аллах! – возразила Фатима. – В какое смятение он поверг всех нас, в особенности меня, когда я увидела, как он одним ударом рассек вам чалму и весь плюмаж; вся кровь во мне застыла, дыхание замерло, и я полумертвая упала на землю.» Выговоривши эти слова, Фатима сильно зарделась, подобно алой розе, так что все увидели, что она любила отважного Мусу. А Муса отвечал: «Больно мне, что столь прекрасная дама впала из-за меня в такое состояние. Да поможет мне аллах заплатить за подобную высокую милость!» – и, говоря так, он устремил свои взоры на Дараху, страстно глядя на нее и взглядом открывая ей любовь, какую питал к ней в своем сердце. Но Дараха опустила глаза свои и не подала никакого ответного знака.

Наступил уже час трапезы, и король приказал подавать яства. И все знатнейшие рыцари Гранады были приглашены к столу, так как после обеда устраивались большое празднество и бал. Вместе с королем сели за стол следующие рыцари: четверо рыцарей Венегов, четверо Альморади, двое Аламаров, восемь Гомелов, шесть Алабесов, двенадцать Абенсеррахов, несколько Альдорадинов, Абенамар и Муса. Все перечисленные рыцари пользовались в Гранаде великим уважением, и за их доблесть король с удовольствием приглашал их к себе за стол. Так же сели за трапезу вместе с королевой прекрасные и знатные дамы. То были: Дараха, Фатима, Харифа, Коайда, Саида [39], Саррасина, Альборайя. Все они принадлежали к лучшим родам Гранады: Дараха была из рода Алабесов, Фатима – из рода Сегри, Харифа – из рода Альморади, Альборайя – из рода Гомелов, Саррасина – из рода Саррасенов, Коайда – из рода Венетов. Среди прочих присутствовала там и красивая Галиана, дочь алькайда Альмерии, приехавшая на празднества. Она находилась в родстве с королевой. Все эти дамы отличались красотой и добродетельностью. В красивую Галиану был влюблен Абенамар, храбрый рыцарь; ради нее совершил он в битвах чудесные подвиги, и про них был составлен романс, в котором говорится:

Абенмар, влюбленный рыцарь,Дамы милой ГалианыДожидался в альмерийскихЦветниках благоуханных.На земле он, как альфомбру [40],Разложил свою адаргу,Острием копье стальноеОн воткнул глубоко в траву.За поводия привязан,Чтобы слишком он далекоНе ушел от Абенмара.А над рыцарем раскинулКонь расседланный пасется,Ветром с севера обветрен,Солнца выжженный лучами, и т. д

Некоторые поют этот романс несколько иначе и относят его к Галиане Толедской [41], но это неверно, потому что Галиана Толедская жила за много времени до того, как появились на свет Абенамары, а тем более тот из них, о ком мы здесь ведем речь, и другой Абенамар, которого спрашивал король дон Хуан. Ибо в те времена Толедо принадлежало христианам, отсюда все становится ясным. Галиана Толедская жила во времена Карла Мартелла [42], была похищена им из Толедо и увезена в Марсель. Галиана же, о которой мы здесь повествуем, была из Альмерии, и именно про нее говорится в романсе, а не про другую. А этот Абенамар был потомком другого Абенамара, о ком мы уже рассказывали раньше. Но вернемся к нашей теме.

Король с рыцарями и королева с дамами с большим удовольствием вкушали трапезу под звуки различной музыки – флейт, арф, лютен, гобоев, игравших в королевской зале. Король и рыцари вели беседу о многих вещах, но главным образом о поединке магистра и Мусы, о чрезвычайной силе магистра и великой его обходительности. Такие речи вызывали большую досаду у присутствующего там мавра Альбаяльда: он очень остался недоволен тем, что бой не кончился, ибо ему думалось, сила магистра не была так велика, как про нее говорили, и что если бы ему пришлось против него сражаться, он довел бы битву до славного для мавров конца. И он решил, что в первый же раз, как магистр снова вторгнется в Долину, он с ним померяется силами и проверит, действительно ли его сила и отвага так же велики, как про них рассказывают.

Дамы за своей трапезой также беседовали о прошлой битве, о мужестве Мусы и его обаянии.

Муса не сводил глаз с Дарахи, в которую он был влюблен до последней крайности, и не видел ослепленный мавр, что она любит Сулему Абенсерраха, рыцаря красивого и смелого Он был главным альгвасилом [43]в Гранаде, а этой должностью облекались только люди, пользующиеся большим уважением и почетом, в большинстве случаев она не выходила из рук рода Абенсеррахов, как это можно видеть из хроники Эстебана Гарибая Самальоа – историка христианских королей Кастилии.

Если Альбаяльд чувствовал сильнейшее желание испробовать силу магистра, – не меньшее испытывал и брат его Алиатар, считавший себя за храбреца, которому очень хотелось посмотреть, действительно ли доблесть и мощь магистра равны идущей о них славе. Отважный Муса больше не интересовался этими вопросами: он радовался своей дружбе с магистром. Сейчас же он больше всего смотрел на прекрасную Дараху и так отдавался созерцанию, что часто забывал про трапезу. Его брат король это заметил и понял, что Муса любит Дараху, чем очень сильно опечалился, так как и сам был тайно влюблен в нее. Он уже много раз открывал ей свое сердце, но Дараха оставалась глуха ко всем его признаниям, не желала их слушать, а еще меньше помочь королю в осуществлении его желаний. Также и Магома Сегри – рыцарь примерной доблести – взирал на Дараху; он знал о желании Мусы служить ей и тем не менее не отступал от своей надежды. Ко всему этому Дараха оставалась слепа, ибо взоры ее стремились к Сулеме – могущественному рыцарю из рода Абенсеррахов, человеку смелому и благосклонному.

Королева тем временем разговаривала со своими дамами о рыцарях, их качествах и, между прочим, о родах Абенсеррахов и Алабесов; эти роды связались многочисленными узами родства путем частых браков между собой.

По окончании трапезы начались между рыцарями и дамами танцы. Паж, посланный Мусой, подошел к Дарахе и, преклонив перед ней колено, подал ей букет красивых пышных цветов и сказал: «Прекрасная Дараха, мой господин Муса целует вам руки и просит принять этот букет, который он нарвал и составил собственными руками, дабы передать его в ваши. И он просит вас не обращать внимания на малую ценность подарка, но лишь на то чувство, с каким он вам подносится, и чтобы вы еще знали, что среди этих цветов скрыто его сердце, которое он тоже безоговорочно вручает в ваши руки».

Дараха взглянула на королеву, зарделась румянцем и не знала, как ей поступить: взять букет или нет? Но заметив, что королева все видела и не возражает, она взяла букет, дабы не оскорбить столь доблестного рыцаря и королевского брата, решив, что, принимая букет, она не бросит этим тени на свою добродетель и не нанесет обиды своему возлюбленному Абенсерраху, очень хорошо видевшему, как она взяла букет. Она взяла цветы и велела пажу передать его господину благодарность за подарок.

Кто в ту минуту посмотрел бы на Фатиму, сразу понял бы, как сильно она огорчена тем, что Муса послал букет, хотя и старается, насколько возможно, скрыть свое огорчение. Она подошла к Дарахе и сказала ей: «Теперь ясно, и вы не сможете отрицать, что Муса любит вас, раз он пред лицом всех дам и рыцарей послал вам букет; точно так же не сможете вы отрицать, что вы отвечаете на его любовь взаимностью, раз вы приняли его цветы».

Дараха, почти оскорбленная словами Фатимы, отвечала eu: «Друг мой, Фатима, не удивляйтесь тому, что я приняла пучок цветов; но, клянусь вам Магометом, будь на то моя воля, я не взяла бы его. Я поступила так, чтобы не заслужить осуждения пред лицом стольких рыцарей и дам. Иначе я разорвала бы его на тысячу частей».

На том и закончился разговор о цветах, так как король приказал дамам и кавалерам танцевать, что и было исполнено. Абенамар танцевал с Галианой чрезвычайно красиво, Малик Алабес – со своей дамой Коайдой, очень искусно, ибо был рыцарем, преуспевающим во всем; Абиндарраэс танцевал с прекрасной Харифой, а Венег – с прекрасной Фатимой; Альморади – отважный рыцарь, родственник короля – танцевал с Альборайей; рыцарь из рода Сегри – с чрезвычайно красивой Саррасиной, Сулема Абенсеррах – с прелестной Дарахой. И когда эта последняя пара заканчивала танец и кавалер откланивался, дама с красивым реверансом отдала ему букет, и славный Абенсеррах принял его, осчастливленный получением дара из ее рук.

Муса, не сводивший во время танцев глаз с госпожи своего сердца – Дарахи, увидев, как она отдала посланный им букет Абенсерраху, воспламенился ярым гневом и почти обезумел от полученного оскорбления. Не соблюдая должного почтения по отношению к присутствовавшим в зале королю и его двору, он направился к Абенсерраху с видом столь страшным, что казалось, будто глаза его мечут пламя, и громовым голосом крикнул ему: «Скажи мне, подлый и низкий негодяй, отпрыск христиан, жалкий выродок! Как ты смел, зная, что этот букет собран моими руками и что я послал его в подарок Дарахе, – как ты смел его взять, не посчитавшись с тем, что он мой?… Я полон желания покарать тебя за неслыханную дерзость, и, если бы не мое уважение к присутствию короля, я проучил бы тебя тотчас же!»

Храбрый Абенсеррах при виде гнева Мусы и малого его уважения к их старинной дружбе вскипел гневом не меньше его и, точно так же утратив все приличия, ответил ему:

– Кто бы ни был осмелившийся меня назвать негодяем и выродком, он – тысячекратный лжец! Я – славный рыцарь, и знатен мой род. И после короля – моего властелина – нет здесь мне равного.

И, обменявшись такими речами, оба смелых рыцаря схватились за мечи и изрубили бы друг друга, если бы король с еще несколькими рыцарями с крайней поспешностью не бросился бы между ними. И король, очень разгневанный на Мусу, в котором он видел зачинщика ссоры, в суровых словах приказал ему немедленно отправиться в изгнание, прочь от двора, раз он питает к нему так мало уважения. На что Муса ответил, что он уйдет и что, может быть, в один прекрасный день, сражаясь против христиан, король ощутит отсутствие Мусы и скажет: «Ах, Муса, где ты!…» И с этими словами он повернулся спиной, чтобы уйти прочь из дворца. Но тут все рыцари и дамы удержали его, вернули, стали умолять короля отменить свое решение и не отсылать Мусу в изгнание. И настолько преуспели в своих просьбах рыцари, дамы, а вместе с ними и королева, что король простил Мусу и помирил его с Абенсеррахом. Впоследствии Муса очень сожалел о своем поступке, так как всегда был другом Абенсеррахов. Едва, однако, миновала эта распря, как вспыхнула новая, еще горшая. А причиной тому послужили слова одного из рыцарей Сегри, главы рода, сказанные им Абенсерраху:

– Господин рыцарь! Король, мой повелитель, вину за ссору возложил на Мусу, своего брата, и не обратил внимания на сказанные вами слова, будто за исключением короля нету здесь рыцарей, равных вам, хотя вы и знали, что тут же во дворце присутствовали рыцари, не уступающие вам в своих достоинствах. И не пристало истинному рыцарю так далеко заходить в своих речах, как зашли вы. И если бы не нежелание начать распрю в королевском дворце, говорю вам, вы дорогой ценой заплатили бы за слова, сказанные в присутствии стольких честных рыцарей.

Тогда Малик Алабес, близкий родственник Абенсеррахов, рыцарь отважный, обладатель многочисленной родни в Гранаде, поднялся со своего места и ответил Сегри:

– Мне удивительно слышать одни только твои речи там, где столько славных рыцарей. И незачем начинать новую распрю и новую смуту. Сказанное Абенсеррахом было сказано правильно, ибо все рыцари Гранады хорошо известны, кто они и откуда родом. И не думайте вы. Сегри, что если вы происходите от королей Кордовы и в ваших жилах течет их кровь, то вы лучше или равны Абенсеррахам – потомкам королей Марокко и Феса, потомкам великого Мирамамолина; а Альморади – ведь ты знаешь – принадлежат к королевскому дому Гранады и тоже ведут свой род от королей Африки. И знаешь о нас, Маликах Алабесах, что мы происходим от ветви короля Альмоабеса, повелителя славного царства Куко, и являемся родственниками Малукам. Так где же все те, кого я назвал и кто теперь смолчал, в то время как ты хочешь возбудить новые страсти и раздоры, хотя и знаешь, что все, мною сказанное, – правда и что после короля, нашего господина, нет здесь рыцарей, равных по своему роду Абенсеррахам, а сказавший противное – солжет, и я не считаю его за благородного человека!

Едва Сегри, Гомелы и Масы – все принадлежавшие к одному роду – услышали сказанное Алабесом, как пришли в ярость и бросились на него, чтобы предать его смерти. Алабесы, Абенсеррахи и Альморади, составлявшие другую партию, увидя их намерение, вскочили со своих мест, чтобы оказать им сопротивление и в свою очередь напасть на них.

Король при виде такой бури у себя во дворце, сознавая, что ему грозит потеря Гранады и всего королевства, вскочил тоже и громко закричал: «Кару изменника понесет тот, кто сделает хотя бы шаг или обнажит оружие!» И с этими словами схватил Алабеса и Сегри, громкими криками призвал своих телохранителей и дал приказ взять под стражу рыцарей Алабеса и Сегри.

Остальные рыцари остались на своих местах, чтобы не навлечь на себя обвинения в измене.

Алабеса отправили в заточение в Альгамбру, а Сегри – в Алые Башни. И держали их там под усиленной стражей. Остальные же гранадские рыцари приложили все старания для восстановления мира и, наконец, при помощи самого короля, восстановили его. Тогда арестованных рыцарей выпустили на свободу. А для ознаменования и укрепления мира было решено устроить большой праздник с турниром, боем быков и игрой на копьях. Так решили Муса и сам король, и лучше бы они этого не решали, как будет видно из дальнейшего рассказа.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

О том, как были устроены празднества в Гранаде и как из-за них еще сильнее разгорелась вражда Сегри с Абенсеррахами, Алабесов с Гомелами; и о том, что произошло между мавром Саидом и мавританкой Сайдой, влюбленными друг в друга

Прежде чем описывать великолепный праздник, расскажем о доблестном Саиде, красивом и веселом мавре, и о прекрасной Саиде, в которую доблестный Саид так был влюблен, что в Гранаде ни о чем больше не говорили, как об их любви. Наконец отец и мать прекрасной Саиды решили выдать ее замуж за другого или хотя бы пустить об этом слух, чтобы Саид утратил свои надежды и перестал так часто прохаживаться у дверей их дома и чтобы имя прекрасной Саиды перестало бы повсюду упоминаться.

И, приняв такое решение, они стали очень бдительны в отношении Саиды, своей дочери, запретили ей подходить к окнам и вести разговоры с Саидом. Но мало помогли подобные меры, ибо любовь – такое свойство, что бессильны против нее все предосторожности. Не перестал Саид прохаживаться по ее улице, и не разлюбила его Саида, а лишь полюбила еще с большей страстью. Но вот прошел слух, пущенный родителями Саиды, о предстоящем ее браке с одним могущественным и богатым мавром из Ронды. И отважный Саид не мог успокоиться хотя бы на час ни днем, ни ночью; тысячи мыслей занимали его – как бы расстроить предполагаемый брак, как бы умертвить соперника. И, непрестанно прогуливаясь по улице дамы своего сердца, он стремился увидеться с ней и поговорить, чтобы узнать, каковы ее мысли и ее воля, ибо страшила благородного мавра мысль, что его Саида добровольно решится на подобный брак: ведь они уже порешили между собой стать мужем и женой. И с этим намерением он денно и нощно подстерегал ее выхода на балкон, как то бывало всегда раньше.

Прекрасная Саида со своей стороны сгорала от желания поговорить с ним и сообщить про решение своих родителей. И с таким намерением, выбрав благоприятное время, она вышла на балкон и увидела оттуда, как Саид ходил по улице совершенно один, без слуг, с лицом печальным и меланхоличным. Он поднял глаза к балкону, увидел прекрасную Саиду во всей ее красоте и прелести, и показалось ему, что он видит перед собой сияющее солнце. Приблизившись к балкону, он, дрожащим голосом, с такими словами обратился к своей Саиде:

– Скажи мне, прекрасная Саида, правду ли говорят в Гранаде, будто твой отец выдает тебя замуж? И если это правда, то так и скажи мне, не скрывай, не оставляй меня в неизвестности. И если это правда, аллахом клянусь, убью того мавра, кто осмелился пожелать тебя! Не владеть ему моей радостью!

Прекрасная Саида отвечала ему, с глазами полными слез:

– Мне кажется, Саид, что это правда, и отец выдает меня замуж. Утешься, и я поступлю также. Поищи другую мавританскую девушку, которой бы ты мог отдать свою любовь и которая оказалась бы ее достойной. А для нашей любви настал конец. Одному аллаху ведомо, сколько огорчений пришлось мне вытерпеть из-за тебя от моих родителей!…

– О, жестокая! – ответил ей мавр. – Так вот как ты держишь свое слово – принадлежать мне до конца своих дней!

– Уходи, Саид, мне нельзя больше с тобой говорить, ибо моя мать ищет меня, – сказала мавританка. – Смирись!

И, проговоривши эти слова, она со слезами покинула балкон, оставив благородного мавра во мраке, наедине с тысячью жестоких мыслей, не ведающего, что предпринять для смягчения своих мук. Наконец он направился домой – с ничуть не уменьшенной скорбью, но с принятым решением не переставать любить свою Саиду, покуда она не выйдет замуж.

О случившемся между Саидом и его возлюбленной сложили такой романс:

Ждет Саид нетерпеливыйПод окном любимой дамы,На балкон она чтоб вышла,С нетерпеньем ждет он часа.И тревоги, и томленьяПолно с краем сердце мавра.Тот огонь, что сердце мучит,Взор желанный лишь погасит.На балкон она выходит.Солнце в бурю и ненастье,Лунный свет ночной пороюНе несут такой отрады.К ней Саид подходит, молвя:– Да хранит тебя аллахаВечно благостная воля!Правду ль слуги утверждают?Говорят, что ты решилаНавсегда со мной расстатьсяИ за мавра-чужеземцаХочешь скоро выйти замуж.Если верны эти слухи.Мне признайся, моя радость!Не скрывай, что всем известно,Не скрывай, что слуги знают.И с печалью, со смиреньемГоворит Саида мавру:– Да, правдивы эти слухи.Время нам пришло расстаться.Я в тебе теряю, милый,Жизни радость и усладу.Небеса одни лишь видят.Сколь тяжка моя утрата.Знаешь, как тебя любила.Как роднен пренебрегала,Сколько ссор имела с нею.Что ты был моей отрадой.И теперь разлуке вечнойНас отец мой обрекает,За другого замуж выдаст.Не велит с тобой встречаться.Не печалься, мой любимый!Ты найдешь другую даму.Вы полюбите друг друга.Ты достоин всех красавиц.Поли смирения и гневаМавр ей тихо отвечает:– Что ты так со мной поступишь,От тебя, любовь, не ждал я.Нет, не ждал, что так нарушишьКлятвы все и обещанья.Что меня так променяешьНа другого скоро мавра.Вспомни, ты здесь на балконеГоворила мне недавно:Я твоя, о мой любимый.Ты, Саид, мне жизнь и счастье!

Расставшись со своим Саидом, как вы сейчас про то слышали, прекрасная Саида вовсе не перестала любить его в глубине своего сердца, и благородный Саид любил ее по-прежнему. И хотя мавританка и простилась с ним, как мы описали, после того они еще множество раз встречались и говорили друг с другом, только тайком, чтобы об этом не узнали родители и родственники Саиды. Саид по-прежнему выказывал прекрасной мавританке свою любовь, но, дабы избежать неприятностей, уже перестал прогуливаться по ее улице, как прежде. И все же любовь их не осталась настолько тайной, чтобы не быть замеченной мавром Тарфом. другом Саида, в душе изнывавшим от смертельной зависти, потому что тайно он тоже был влюблен в прекрасную Саиду. Когда же он увидел, что Саида никак не может разлюбить своего Саида, он решил разорвать их союз, посеяв раздор между ними. Это его намерение стоило ему жизни, как будет видно из дальнейшего рассказа, ибо в подобных случаях обычно так и случается с теми, кто нарушает верность своим друзьям.

Теперь, прежде чем вернуться к празднеству, о котором шла речь раньше, сначала приведем еще один романс, сложенный в ответ на предыдущий, а затем расскажем о том, что произошло на празднике.

О, Саида, радость взора,О, души моей отрада!Мавританок всех красивей –Ты их всех неблагодарней.Из волос своих ткешь сети.Что засады злой опасней,И куешь ты рабства цепиСилой дивной нежных взглядов.Для чего, Саида, хочешьОбрекать меня терзаньямИ жестокою изменойПоражаешь, как булатом?Но боясь, что вдруг надеждаОблегчит мои страданья.Ты спешишь меня уверить.Что былому нет возврата.Так ты платишь мне за верность.Враг мой сладкий, враг желанный.На любовь, что жжет мне сердце,Твой ответ – неблагодарность.Как поспешно улетелиЗаверенья, обещанья,Точно ты дала им крылья,Что навеки их умчали.Вспомни, вспомни, о Саида,Ведь любви ответной знакиТы являла в дни былые.Каждый раз, как мы встречались.И еще, Саида, вспомни.Что забыть совсем не властна:Как ждала моих приходов,Как ждала со мной свиданья.Днем ли, ночью ль, в час условныйТы всегда меня встречала –У окна, коль солнце светит,На балконе среди мрака.Опоздаю ль, не приду ли –Ты уж ревностью терзалась.Почему ж теперь ты хочешь,Чтоб я больше не являлся,Чтоб не смел писать я писем,Этих писем, что когда-тоТы ждала нетерпеливоИ внимательно читала?Где же нежность, где же милость,Где слова обманной ласки?Я, несчастный, им поверил,Вероломным и коварным.Ты верна своей природе,Женщин создан так характер:Не любить того, кто любит,А того, кто забывает.И когда бы льдом холоднымТы была, Саида, дажеПоддержать его б хватилоВ верном сердце пламень страсти.Пусть меня ты разлюбила,Но любовь моя не сдастся,Ибо долго не сдаетсяТот, кто любит так, как надо.

Мы привели здесь этот романс потому, что он хорош, откликается на предыдущий и может служить украшением нашего повествования.

Вернемся теперь к нашему мавру Саиду – храброму Абенсерраху. В такое отчаяние повергло его все ему сказанное прекрасной Сайдой, что он содрогался при одной мысли о том, что родители Саиды хотят ее выдать замуж. Задумчивый и печальный, отягченный своей заботой ходил благородный мавр; много раз проходил он, как обычно, по улице своей милой, но она не показывалась в окне, как делала в прежние дни, хотя и была ему по-прежнему предана всем сердцем, не показывалась же, чтобы не прогневить своих родителей, хотя и многое могла бы она высказать своему Саиду.

А Саид между тем менял свои одежды [44], облекаясь каждый раз в цвета, соответствовавшие владевшему им чувству. Иногда одевался он во все черное, а иногда в черное с серым; иногда – в лиловое с белым, чтобы показать, что он еще не потерял веры; а то – в коричневое, чтобы показать свои мучения; иногда – в синее, ибо синий цвет был символом бешеной ревности; а иногда – в зеленое, дабы свидетельствовать о своей надежде; иногда же – в желтое, чтобы заявить о своем недоверии. В день же, когда говорил с Саидой, он облекся в пурпур и белое – цвета радости и удовлетворения. Таким образом, всей Гранаде ясно были видны судьбы его любви.

Так, страдая, ходил по Гранаде благородный Саид; он исхудал и был близок к болезни. И ради утешения, полный любовного томления, он, избравши очень темную ночь, благоприятную для его намерения, оделся в лучшие одежды, взял дорогую лютню и отправился в полуночный час на улицу своей госпожи. Здесь он очень искусно заиграл на лютне и с чувством запел по-арабски такую песню:

Те слезы, что сердце жестокойСтаралися тщетно смягчить, –Их в море хочу я излить:Ведь в море их были истоки.В холодных суровых утесахЯ отклик нашел состраданьяПечали своей и рыданьям:Покрыли их слезные росы.Но слезы, что сердце жестокойСтаралися тщетно смягчить, –Их в море хочу я излить:Ведь в море их были истоки.

Не без слез пел влюбленный Саид эту песню под аккомпанемент звучной лютни; время от времени он сопровождал свое пение страстными вздохами, чем только усиливал муку своей страсти. Но если глубоко страдал благородный мавр, – что он и выказывал, – то не меньше его страдала прекрасная Саида, которая, едва заслышав лютню и узнав в певце Саида – ибо уже не раз слышала его раньше, – тихо поднялась с постели и вышла на балкон, откуда безмолвно внимала песне и вздохам своего растроганного возлюбленного, к себе самому применявшего слова песни. Весь в слезах, оживлял Саид в своей памяти события, послужившие к сложению этой песни. А нужно знать, что впервые Саид увидел прекрасную Саиду в Альмерии в день святого Хуана [45]; он тогда предводительствовал галерой, на которой совершал большие набеги и грабежи на море; и в утро святого Хуана он случайно пристал со своим судном к берегам Альмерии, в ту пору, когда там же находилась прекрасная Саида, приехавшая туда со своими родителями погостить у своих тамошних родственников. И так как нагруженная добычей, отнятой у христиан, галера подошла к берегу, и в знак торжества на ней развевалось множество флагов, стягов и вымпелов, – ее нарядный вид привлек на берег моря прекрасную Саиду, ее отца и некоторых их родственников – посмотреть на красивую галеру и ее начальника, который был им хорошо известен. Они взошли на галеру, и отважный Саид их очень радушно принял; взор его приковался к прекрасной Саиде, и он подарил ей много драгоценностей и вместе с тем, раскрыв ей тайну своего сердца, получил от нее столь благосклонный ответ, что навеки запечатлел ее в своей душе. Мавританка осталась не менее плененной отважным мавром. Они условились, что если Саид приедет в Гранаду, она будет его любить и примет в свои рыцари; а заключив такое условие, он решил проститься с морем, оставить свою галеру одному из родственников и отправиться в Гранаду. А в Гранаде отважный мавр служил своей Саиде, как вы об этом уже слышали. Но. видя холодность родителей прекрасной мавританки и ее изменившееся к нему отношение, он был этим повергнут в большую печаль и. преисполненный любовной страсти, пропел в эту ночь песнь, которую вы слышали, воскрешая ею в памяти первую встречу со своей любимой.

Когда же прекрасная Саида услышала песню и почувствовала страдание, с которым она пелась ее возлюбленным, она не смогла подавить в себе того же чувства, каким был полон ее любимый. И не смогла удержаться, чтобы не окликнуть его, но очень тихо, так, чтобы никто, кроме него, не услышал. Мавр, счастливый, поспешил на зов своей дамы, а та обратилась к нему с такой речью:

– Все же, Саид, ты продолжаешь причинять мне страданья и огорченья? Не знаешь ты разве, что бесчестишь мое имя и что из-за тебя про меня говорит вся Гранада?… Из-за тебя держат меня родители взаперти, лишив обычной свободы. Уходи, уходи же прочь, покуда тебя не услышали мои родители, поклявшиеся, что, если они еще раз увидят или услышат тебя на нашей улице, они отошлют меня в Коин, в дом моего дяди, брата моего отца, что явилось бы для меня смертью. Не думай, мой Саид, будто я не люблю тебя, как самое себя. Предоставь времени совершать свой ход: оно, как лучший врач, все вылечит. Да хранит тебя аллах, ибо мне нельзя больше здесь медлить.

И, проговоривши эти слова, она, вся в слезах, ушла с балкона, оставив могучего мавра точно во мраке, ибо лишила его света. Погруженный в мрачные мысли, он отправился к себе домой, не ведая того, к какому концу придет его любовь, ни того, каким лекарством лечиться от нее…

Теперь возвратимся к прошлому балу и обещанному и затеянному празднеству. И лучше бы не устраивались эти празднества, как будет видно из дальнейших, происшедших на них, событий.

Так вот, на этом празднике присутствовал храбрый Саид, рыцарь из рода Абенсеррахов, влюбленный в прекрасную Саиду, столь прекрасную, что весьма немногие могли с ней сравниться. И она выказывала большую благосклонность к мавру Саиду как за его храбрость, так и за его красивую наружность и приветливость. Ибо во всей Гранаде не было рыцаря столь прекрасной наружности, столь искусного как в верховой езде, так и в пении, игре на музыкальных инструментах и в других вещах, в каких славятся мавританские рыцари. И кончилось тем, что чрезмерная любовь, испытываемая к нему Саидой, превратилась в жестокую ненависть, – вещь очень обычная для женщин, любительниц нового. А причиной тому послужило, что так сильно его любившая дама в один прекрасный день возложила ему на чалму пышную косу, сплетенную из своих собственных, подобных золотым нитям, волос, переплетя волосы нитями алого шелка и золота, отчего мавр Саид сделался самым гордым рыцарем на свете. Но когда не хвалишься полученным благом, кажется, что и не обладаешь им, а потому Саид рассказал про этот подарок своему хорошему другу Аудила Тарфу и показал ему чалму, увитую прекрасной косой из волос его любимой дамы, и похвалялся выпавшей на его долю честью. Мавр Тарф, увидев, на какую высоту был вознесен его друг Саид, исполнился смертельной и ядовитой завистью и решил рассказать о хвастовстве Саида прекрасной Саиде; и однажды, беседуя с ней, он посоветовал ей хорошенько посмотреть, кого она любит; ему, Тарфу, хорошо известно, что ее сокровенные подарки показываются всякому, кто бы только ни пожелал на них взглянуть, будь он рыцарь или нет. Прекрасная Саида, узнав про такое обращение со своими подарками, опечалилась, разгневалась и решила отвергнуть Саида. Ей было известно, что Саид с большой настойчивостью расспрашивает слуг и служанок ее дома про то, что она делает, с кем разговаривает, кто ее навещает и в какие цвета она одевается. Она велела позвать его, и, когда он пришел, с обычной в таких случаях для него радостью, дама, с лицом, пылающим гневом, так сказала ему:

– Я буду, Саид, очень рада, если ты перестанешь ходить по моей улице, перестанешь разговаривать с моими слугами и рабами. Я не желаю, чтобы ты мне впредь служил, раз ты так мало скромен, что не можешь сохранить тайны. Мне известно, что ты показывал мавру Тарфу косу, сплетенную мною из собственных волос и тебе подаренную. И за мой подарок ты подвергнул мою честь такому унижению. Я знаю, что ты обходителен, храбр, знатен родом, красив, но твои уста и язык обесценивают все эти достоинства. Мне бы хотелось, чтобы ты родился немым: тогда бы я тебя обожала. Теперь же мне остается сказать тебе лишь одно: уходи в добрый час, и пусть прошлое станет по-настоящему прошлым: и не надейся еще когда-либо говорить со мной.

Проговоривши эти суровые слова, она со слезами ушла в свои покои, и не смогли удержать ее и успокоить уверения мавра, что его оклеветали; тогда Саид решил убить Тарфа. А про это событие сложили изящный романс, гласящий:

– Ты, Саид, меня послушай:Ходишь здесь совсем напрасно,И напрасны все расспросыУ моих рабынь-служанок.Ни цветов моих любимых,Ни моих желаний тайных,Ни имен подруг веселыхТы, неверный, не узнаешь.До сих пор алеют щеки,Только вспомню лишь нечайно,Что, к несчастью, полюбилаНедостойного я мавра.Пусть мечом владеть ты можешь,И душа твоя отважна,И сразил христиан ты столько.Сколько а жилах крови капель.На коне искусно ездишь.Ловок в пенье, лютне, танцах,Вежлив, нежен и приветлив.Как никто во всей Гранаде.Род высок твой и достоин,Ты лицом своим красавец,Первый ты на шумном пире,Первый ты на поле брани.Велика моя потеря.Коль с тобою я расстанусь…Если б ты немым родился,Век тебе была верна бы.Но язык твой слишком длинен,Он хранить не в силах тайны,Потому с тобой проститьсяНавсегда теперь должна я.Ах, когда бы неприступныйВ сердце был твоем алькасар [46]!Ах, когда бы сторожилиНа устах твоих алькайды!Много может сделать рыцарь,Вот как ты, угодный дамам,Ибо дамы любят смелых,Чьи сердца полны отваги.Но, Саид, все дамы любят.Чтоб счастливый их избранникСохранял ненарушимоМилость их всегда в молчаньи.Ты, пленить меня сумевший.Если б мог ты точно так жеСохранить, Саид, навекиНашу дружбу, наше счастье.Но, едва из сада выйдя,Стал ты хвастать перед Тарфом,На любви своей погибельПоказал ему подарок.Тарфу, жалкому ублюдку,Показать решился сразуИз волос моих ты косу –Дар твоей любимой дамы.Не прошу, чтоб ты хранил их.Не прошу, чтоб мне отдал их,Лишь пойми, что нам на гореПолучил, Саид, ты дар мой!А еще, Саид, известно,Как на бой ты вызвал Тарфа.Для чего не сохранил онТвой рассказ в глубокой тайне?…Я смеюсь теперь невольно –Мне смеяться не пристало:Хочешь, чтоб другой был скроменВ том, что ты предал огласке!…Этот вечер – наш последний.Мне не нужно оправданий,И запомни хорошенько:Навсегда с тобой прощаюсь!Так Саиду говорилаМавританка на прощаньеИ добавила с усмешкой:– Кто виновен, тот и платит!

Этот романс сложили про событие, нами рассказанное выше, и он очень подходит к истории. Но вернемся к ней.

В такое отчаяние впал Саид от жестокого презрения своей дамы, что вышел от нее, почти утративши рассудок, и бросился на поиски Тарфа с намерением убить его. Он нашел Тарфа на площади Бибаррамбла распоряжавшимся подготовкой к предстоявшим празднествам. Отозвав его в сторону, Саид спросил, зачем он без всякой к тому причины поссорил его с его возлюбленной, на что Тарф отвечал, что он в этом не повинен и ничего ей не говорил. Слово за слово, разгоралась их ссора, пошло в ход оружие, и Тарф получил в поединке тяжелую рану, с которой прожил только шесть дней. Но так как он был сторонником Сегри, то последние хотели в возмездие убить Саида, смело от них защищавшегося. На помощь Саиду пришли Абенсеррахи. И если бы Молодой король, в ту пору гулявший по площади Бибаррамбла, не поспешил на шум и стычку, – погибла бы в тот день Гранада, ибо Гомелы. Масы, Сегри и все их приверженцы вооружились, чтобы посчитаться с Абенсеррахами, Гасулами, Венегами и Алабесами. Но Молодому королю с помощью других высокородных рыцарей, не принадлежавших к враждебным сторонам, удалось потушить ссору, причем Саид был схвачен и отведен в Альгамбру. Было произведено расследование, и выяснилось, что виновником раздора был Тарф, и, дабы не подвергать пересудам доброе имя Саиды, король простил Саиду убийство Тарфа, поскольку последний был виновником всего, и велел обвенчать Саида с Саидой. Этим остались очень недовольны Сегри. Все эти события не смогли, однако, прервать празднеств. которые король, велел продолжать, ни на что невзирая. И. не стало дело за поэтом, написавшим о рассказанных здесь событиях романс, явившийся как бы ответом на предыдущий:

– Гонишь прочь меня, Саида,Клевету признав за правду.Ах, зачем коварным веришьТы рабыням и Атарфу [47]!Под окном твоим томиться,Вопрошать твоих служанок –Вот одно лишь утешеньеДля меня теперь осталось.С щек твоих румянец гневаПропадет, едва лишь взглянешь.Как потоком слез бесплодныхОрошаю эти камни.Говоришь, я недостойнымОказался, низким мавром,Но Саиды я добилсяИ любви ответной также.Здесь сама среди достоинствТы мою признала храбрость.Но какая в ней мне польза,Коль от лжи не защищает?Злой судьбе теперь угодно,Чтобы я тебе наскучил,Ты стремишься всей душоюНавсегда со мной расстаться,Я забыл про то, что женщинНовизна одна прельщает.Я спешил, исполнен муки,Утешенья дожидаясь,И к тебе явился с сердцем,Переполненным страданьем.Ты, жестокая, последнимЗдесь разишь меня ударом.Драгоценней всех сокровищТы, Саида, мне осталась.Верен был и верен будуВопреки твоим проклятьям.Говоришь, меня любила б,Если б я хранил молчанье,Замолчу, когда ты хочешь,Заглушу свои стенанья.Горше смерти мне немилостьГоспожи моей желанной.Чтоб сразить меня вернее,Отвергаешь оправданья.Преисполнена мучений.Грудь моя темницей стала,На устах умолкли речи,И алькайдов им не надо.Откровенная беседаБлагородных не пятнает.Но позорно было б милойВсем показывать подарки.Мной сердец союз погублен,Говоришь мне, упрекая;Нет, Саида, я был веренИ хранил его исправно.Клевете и лжи ты веришьМавра низкого Атарфа.Если пса еще увижу,Пусть не ждет себе пощады.Этот выродок презренный,Дар Саиды увидавший,Не внимал моим секретам,Не причастен сладкой тайне.Он за ложь заплатит жизнью,Кровью низкой будет надпись;Напишу слова Саиды:– Кто виновен, тот и платит!

Такова история отважного мавра Саида Абенсерраха. Про нее сложили эти два романса, на мой взгляд, хорошие. Они дают понять, что никогда не нужно никого ссорить, ибо ссорящего постигнет участь сплетника Тарфа, погибшего от руки своего друга Саида.

В конце концов из-за этого события, а также из-за слов, сказанных на балу Маликой Алабесом и Сулемой Абенсеррахом, все Сегри, Гомелы, Масы и их сторонники были раздражены и решили отомстить, как то будет видно дальше из нашего рассказа. И они были правы, ибо великими притязаниями и надменностью отличались Абенсеррахи. Однако временно был заключен мир, и рассерженные Сегри не возвращались к словам Малика Алабеса и Абенсерраха, хотя в сердцах своих и затаили вечную и непримиримую вражду. Они ничем не выказывали ее Абенсеррахам и Алабесам, делая вид, будто позабыли о прошлой обиде; на самом же деле весь род Сегри задумал месть, как будет видно дальше.

В один прекрасный день все Сегри собрались в замке Бильбатаубин – жилище Магомы Сегри, своего главы и родоначальника. Здесь они вспоминали прошедшие события и слова Алабеса, а также говорили про ожидавшиеся празднества с турнирами, шуточным сражением и игрой в копья. И Магома Сегри с такими словами обратился ко всем собравшимся у него сородичам:

– Вам очень хорошо известно, славные рыцари, что род наш древен, ведет свое начало от королей и известен не только во всей Испании, но и в Африке, где также есть его представители; вы хорошо знаете, каким уважением всегда он пользовался в Кордове и повсюду. Всегда слыли мы за рыцарей высокой королевской крови, а ныне, как видите, мы унижены и оскорблены Алабесами и Абенсеррахами. И еще обратились против нас Альморади. Все это повергает меня в великую скорбь, сердце разрывается в груди, и, думаю, умру от страдания, если не отомщу им. И поскольку всех нас коснулось оскорбление, все мы обязаны отомстить за него. Судьба дает нам прекрасный случай для мести, мы не должны его упускать, а использовать вполне. И случай этот – турнир и игра в копья; мы славно отомстим, если убьем в игре Малика Алабеса и надменного Абенсерраха. Убравши из мира этих двух, мы будем иметь двумя смертельными врагами меньше, а в дальнейшем время подскажет и предоставит нам новый случай разделаться со всем коварным родом Абенсеррахов, столь уважаемым и любимым чернью в Гранаде и в целом королевстве. Потому будем готовы: в день игры в копья явимся все тщательно вооруженными, с крепкими панцирями под нашими одеждами. Король назначил меня начальником одной из квадрилий [48]; мы выедем – тридцать Сегри, – все одетые в алые одежды, с синими перьями на шлемах – спокон веков цвета Абенсеррахов, чтобы огорчить их уже одним этим и возбудить в них желание с нами сразиться. И если нам хорошо удастся задуманное начало, мы исполним все дело с быстротой и мужеством, – ведь мы не менее отважны, чем Абенсеррахи; а когда они разберут, в чем дело, поздно им будет уже поправлять совершившееся. И нам незачем сомневаться в успехе; одного или двух из них мы убьем. Масы и Гомелы на нашей стороне, – нечего страшиться. Но если бы случилось, что не рассердят их цвета в игре в копья, тогда во втором круге мы нападем на них с острыми копьями, и трудно допустить, чтобы после этого не пал кто-нибудь из Абенсеррахов. Вот мое мнение. Теперь мне хотелось бы узнать, насколько с ним сходятся мнения других.

Тут Магома замолк, и все в один голос ответили, что согласны с ним. И, договорившись об этом способе предательской мести, они разошлись по своим домам.

А тем временем Муса и рыцари Абенсеррахи готовили к турниру свою квадрилью. Король назначил брата своего Мусу начальником той самой квадрильи, в которой находился добрый Малик Алабес, о ком шла речь выше. Они решили одеться в одежды из голубого дамаса на Подкладке из серебристого шелка, украсить свои шлемы голубыми, белыми и желтыми перьями, прикрепить к копьям белые и голубые, обшитые золотом, стяги. Дикие люди были изображены на щитах у них у всех, за исключением Малика Алабеса, имевшего своей эмблемой золотую корону на лиловой ленте с девизом: «Моей крови», как мы уже рассказывали. У Мусы была та же эмблема, что в день поединка с магистром: сердце, зажатое в женской руке и исходящее кровью, складывающейся в слова: «Почитаю блаженством мое страдание». У каждого из остальных рыцарей Абенсеррахов было по особой эмблеме и по особому девизу. Но ленты с особыми эмблемами так были размещены на щитах, чтобы не закрыть их общего герба – диких людей.

Квадрилья Мусы решила выступить на турнире верхом на белых кобылах с хвостами, подвязанными шелковыми бантами голубого цвета с золотой каймой.

Настал день праздника; это было в сентябре месяце, когда мавры по окончании своего поста справляют рамазан. Король приказал привести из Сьерры-Ронды двадцать четыре чрезвычайно свирепых быка. Площадь Бибаррамблы убрали и разукрасили к празднику. Король вместе со множеством рыцарей взошел на нарочно для него приготовленный балкон. На другой балкон взошла королева со своими дамами. Все окна домов, выходивших на площадь Бибаррамблу, переполнились прекрасными дамами. Столько народа собралось со всего королевства на праздник, что не оставалось свободным ни одного окна, ни одного помоста. Ни разу еще никакой праздник не собирал в Гранаду столько народу. На этот раз съехалось много знатных мавританских рыцарей из Севильи и Толедо.

Праздник начался с утра боем быков. Рыцари Абенсеррахи скакали на конях по площади с отвагой и мужеством, повергавшими всех зрителей в изумление, сражали быков. И на балконах, и в окнах не осталось ни одной дамы, которая не восхищалась бы рыцарями Абенсеррахами. Всем было известно, что не имелось в Гранаде и во всем Гранадском королевстве Абенсерраха, который не пользовался бы благосклонностью со стороны самых знатных дам; это обстоятельство и послужило главной причиной смертельной ненависти и зависти, испытываемой к ним Сегри, Гомелами и Масами. И, правда, не было в Гранаде дамы, которая отказалась бы иметь возлюбленным Абенсерраха, а не имея его, не мнила бы себя несчастной. И в этом она была права, ибо не существовало некрасивых и немужественных Абенсеррахов. Кроме того, их род отличался всегда великодушием и сочувствием к простому люду. Не было случая, чтобы какой-либо простолюдин, обратившийся к Абенсеррахам по необходимости, не получал от них помощи. Наконец они были друзьями христиан: сами посещали в подземных темницах христианских пленников или посылали им со своими слугами пищу. За доброту, великодушие, мужество, ратное и конное искусство любило и чтило их все королевство. Никогда еще при самых тяжелых обстоятельствах не выказали они страха. И теперь, на празднике, они доставили столько удовольствия своим появлением, что ни дамы, ни рыцари, ни простой народ не сводили с них глаз.

Не меньше их отличились в тот день Алабесы – отважные рыцари. Хорошо доказали себя и Сегри, заколовшие в тот день восемь быков, причем настолько искусно, что этим быкам, весьма свирепым, не пришлось даже перерезать поджилок. К часу дня двенадцать быков из двадцати четырех было уже убито, и король приказал трубить в трубы и флейты, что служило для рыцарей – участников игры – сигналом собраться к королевскому балкону. Все собрались по призыву, и король приказал угостить их обильной трапезой. Королева со своими дамами делала то же самое. И королева, и все ее дамы облеклись в самые пышные наряды. Королева оделась в парчовую марлоту, причем отделке ее не было цены, ибо вся она состояла из брильянтов и драгоценных каменьев. У королевы была замечательная прическа, а спереди прикреплена была алая роза, чудесно сделанная, с рубином-карбункулом посередине, стоившим целый город. И всякий раз, как королева поворачивала голову, таким блеском сверкал карбункул, что каждый, на него взглянувший, оказывался ослепленным.

Прекрасная Дараха вышла одетая во все голубое: марлота ее была сшита из очень дорогого дамаса на подкладке серебристого шелка и вся перехвачена золотыми лентами. В ее красивой прическе было воткнуто два пера, голубое и белое – цвета Абенсеррахов. И так была она хороша в этом одеянии, что ни одна гранадская дама не могла сравняться с ней по красоте, хотя там и находилось много прекрасных и нарядных дам.

Галиана Альмерийская оделась для этого дня в белый дамас с очень богатой отделкой. Подкладка ее марлоты была из лиловой парчи. Белый цвет ее одежды указывал, что обладательница его свободна от любовной страсти. Хотя она и знала, что ее очень любит отважный Абенамар, но выказывала свою благосклонность Мусе. В тот день Абенамар в играх не участвовал.

Фатима оделась в лиловое. Не захотела она одеться в цвета Мусы, так как знала уже про любовь его к Дарахе. Платье Фатимы было очень дорогое; было оно сшито из темно-лилового бархата на подкладке из белой парчи. В дорогом ее головном уборе было всего лишь одно зеленое перо. И она была прекрасна. Наконец Коайда, Саррасина, Альборайя, Харифа и остальные состоявшие при королеве дамы – все точно так же облеклись в чудесные наряды и настолько были красивы, что в восхищение повергало собрание стольких красавиц вместе. На другом балконе находились все дамы из рода Абенсеррахов, и краса их и наряды не оставляли желать ничего лучшего. Особенно была прекрасна Линдараха, дочь Магомы Абенсерраха. В эту прекраснейшую даму Линдараху был влюблен отважный Гасул, и ради нее он совершил в бытность свою в Санлукаре великие подвиги, про что будет рассказано дальше.

Теперь возвратимся к нашей теме. Было уже два часа пополудни, когда рыцари и дамы окончили свой обед и когда на площадь выпустили черного быка, в высшей степени свирепого; нападая на человека, этот бык всякий раз запарывал его рогами – таково было его проворство, и ни один конь не мог от него умчаться – так он был скор.

– Стоило бы, – сказал король, – заколоть этого быка: очень он уж хорош.

Тут поднялся Малик Алабес и попросил у короля позволения выступить против могучего быка. Король ему позволил. Хотя Мусе тоже очень хотелось заколоть этого быка, но он, видя сильное желание Алабеса, смирил свое.

Алабес, откланявшись королю и придворным рыцарям, спустился с балкона и вышел на площадь. Здесь его слуги держали наготове красивого, в серых яблоках, коня. Этого коня прислал Алабесу в подарок его двоюродный брат, сын алькайда Велеса Алого и Белого, человек очень состоятельный. Отца этого алькайда предательски убили мавританские рыцари Алькифаи из зависти к его добродетели и к той любви, которую выказывал ему король. Но король хорошо отомстил за его убийство: из семи братьев-убийц ни один не ушел от секиры палача. А добрый алькайд Алабес, о ком здесь идет речь, получил алькайдию в Велесе Белом и всегда пользовался благосклонностью и любовью короля Аудалы, которого мы здесь называем Молодым королем. Так вот, от этого алькайда и был прислан конь, вскочив на которого Алабес сделал круг по площади, глядя на балконы и отыскивая глазами свою даму Коайду. И, нашедши ее, он заставил коня опуститься перед ее балконом на колени, сам же склонил голову до самой седельной луки, приветствуя свою даму. Затем он дал коню шпоры, и конь помчался, словно молния. Король и зрители восхитились ловкостью Алабеса; одним лишь Сегри не нравилось все это, так как они смотрели на него глазами, полными смертельной зависти.

В это время на площади раздались громкие крики; причиной их было то, что бык, промчавшись через всю площадь, опрокинул в своем беге свыше ста человек, причем шестерых из них забодал насмерть, и мчался, как орел, на Алабеса. Едва завидев его, Алабес легко соскочил с коня и, желая показать в этот день великую ловкость, пеший двинулся навстречу быку с плащом в левой руке. Бык бросился на него, чтобы забодать, но храбрый Алабес, положившись на мужество своего сердца, ждал его. И в ту минуту, когда бык опустил голову, чтобы боднуть его рогами, Алабес метнул ему в глаза левой рукой плащ и, отклонившись немного в сторону, правой рукой крепко ухватился за его правый рог, а затем с большой быстротой схватил другой рукой и левый рог и так крепко держал их, что бык не мог его ударить. Схваченный бык пытался высвободиться, выделывая дикие прыжки, поднимая каждый раз при этом Алабеса с земли. Храбрый мавр попал явно в немалую опасность и почти раскаивался в том, что начал эту сомнительную и рискованную затею. Но, будучи отважным и смелым, он не упал духом, а с удвоенной силой и отвагой боролся с быком, как подобало сыну доблестного алькайда Веры, павшего в Лорке в кровопролитной битве при Альпорчонах, как мы про то рассказывали в начале нашего повествования. Бык ревел и все старался поймать его на рога, но благодаря искусству мавра никак ему не удавалось осуществить свое намерение. Алабесу показалось неправильным бороться таким способом с разъяренным животным: он уперся быку в левый бок и, пустив в ход всю свою силу и ловкость, так повернул ему рога, что тот упал, и рога его воткнулись в землю. Удар от падения был так велик, что показалось, будто рухнула гора, и бык не был в состоянии подняться. Видя это, добрый Малик Алабес оставил его в покое, взял свой плащ из прекрасного шелка, вернулся к коню, которого держали его слуги и, не ставя ногу в стремя, легко вскочил в седло. Все присутствующие были восхищены его мужеством и силой. Спустя некоторое время бык поднялся на ноги, но весь его пыл исчез. Король велел позвать к себе Алабеса, который пришел на зов со скромным видом, словно он ничего и не совершил. Король же сказал ему:

– Поистине, Алабес, ты выказал себя смелым и стойким рыцарем. За это назначаю тебя начальником над сотней всадников, и будь алькайдом крепости Кантории; это хорошая и доходная алькайдия.

Алабес поцеловал королю руку за оказанную милость.

Между тем уже было четыре часа пополудни, и король повелел трубить к посадке на коней. Услышав сигнал, все рыцари – участники игры – поспешно стали приготовляться к выезду.

Бой быков кончился, площадь опустела.

Но вот зазвучала музыка труб, атабалов [49], аньяфилов, и с улицы Сакатин выехал на площадь благородный Муса во главе своей квадрильи. Они ехали по четыре в ряд и с таким красивым видом и ловкостью, что можно было на них залюбоваться. Проехав в названном порядке, они затем смешались в одну толпу, легкие словно ветер. Тридцать рыцарей было в этой квадрилье, все славные рыцари Абенсеррахи, один только Алабес среди них происходил из другого рода, но они приняли его в свой отряд за его доблесть. Выше мы уже рассказали про их одежды и девизы. И так они были хороши, что не осталось ни одной дамы, не уязвленной любовью. И, правда, было на кого посмотреть в этой квадрилье Абенсеррахов, выехавших на кобылах, белых как снег.