- Нет пижамки, она промочила последнюю, - ответила Бет. - Миссис Гарсиа выстирала, но пижамка еще сохнет.

- Наверное, брошу вещи в фургон и поеду. Утром буду на полпути к Сан-Антонио. Она колебалась.

- Нужно ли? После такой выпивки? Вероятно, Бет хотела сказать не совсем то, но сказала, что получилось.

- А я потихоньку. Захочу спать - остановлюсь на обочине и лягу в фургоне. - Я тоже хотел сказать не совсем то, что сказал: мы оба, кажется, утратили способность выражаться точно.

Мы обменялись взглядами. На Бет было что-то прозрачное, бледно-голубое, с глубоким вырезом; она походила на ангела, однако минута уже ушла и нейлоновые ангелы перестали привлекать меня даже при легком поцелуе в губы.

- Пока. Если сумею, позвоню завтра вечером, а не сумею - не волнуйся. Значит, расположился на природе.

- Мэтт... - сказала она и быстро продолжила: - Нет, ничего. Езжай осторожно. Пришли мальчикам несколько открыток, они обожают, когда ты пишешь.

Я пересек залитый светом двор и отомкнул ворота, выходящие в аллею, которая протянулась вдоль нашего участка. Санта-Фе изобилует аллеями. До того, как мы приобрели дон, студия сдавалась отдельно, и предыдущий владелец, не имея гаража, держал в аллее машину. Я притащил чемодан в гараж и бросил в кузов пикапа - металлический фургон с окошками по бокам и задней дверцей. На дверце, к сведению настигающих фургон водителей, старший сын приклеил плакатик: НЕ СМЕЙТЕСЬ, ЭТА МАШИНА СТОИЛА ДЕНЕГ.

Распахнув двери гаража, я выехал в аллею, закрыл гараж, вернулся к фургону и подал назад через большие ворота, прямо к дверям студии. Я оставил мотор включенным, чтобы он прогрелся, и вошел в студию, Г-образное строение на задворках участка, возведенное, как и большой дом, из толстых адобов. Одно крыло этого Г служит гостиной и библиотекой с диванчиком, который при необходимости превращается в кровать. В другом крыле размещаются картотеки и пишущая машинка. Каморка возле ванной, бывшая некогда кухней, стала фотолабораторией.

Я облачился в джинсы, шерстяную рубашку, шерстяные носки и светлые ботинки из выворотной кожи, часто именуемые в Санта-фа "педиками", поскольку это излюбленная обувь джентльменов, чья мужественность находится под вопросом. Такое название, разумеется, несправедливо по отношению ко множеству чрезвычайно мужественных инженеров, а также, надеюсь, одному писателю-фотографу. Одевшись, я отнес в фургон свою постель, заряженные кассеты к "Лейке", маленькие штативы и большую треногу для панорамной камеры 5х 7. Она пригодится, быть может, раз на тысячу миль, однако будет полезна, а места в фургоне предостаточно.

Довоенный опыт фоторепортера дает приятную возможность работать сразу на два фронта. Я собирался для начала обратить эту поездку в иллюстрированную статью, а затем вложить использованный материал в новую приключенческую повесть.

Я сосредоточенно занимался приготовлениями к отъезду, но внезапно что-то меня остановило. Я огляделся - ничего ли не позабыто. Подошел к письменному столу, потянулся за ключами от ящика, где покоился короткоствольный "кольт-вудсмэн" двадцать второго калибра. Хотя наш покорный слуга давным-давно превратился в мирного гражданина, маленький автоматический пистолет слишком долго был верным дорожным спутником, и оставлять его не годилось. Засовывая ключ в скважину, я увидел, что ящик уже открыт и выдвинут на четверть дюйма.

С минуту я стоял, глядя на него. Затем спрятал ключ и выдвинул ящик до конца. Пистолета, конечно же, не было.

Я медленно повернулся на месте, обшаривая комнату взглядом. Иных внешних изменений не наблюдалось. Ружья, конечно же, безмятежно стояли в запертом шкафу. Я шагнул в сторону, осмотрел гостиную. Все было на месте. Как обычно, листы копирки усеивали мебель: до вечеринки я целый день жонглировал замыслами, подходящими для грядущих техасских впечатлений. На подлокотнике большого кресла валялась картонная папка. Папок у меня тоже полно, разбросаны они повсюду, но именно этой видеть не приходилось.

Ярлыков и надписей не было. Я вынул ее содержимое. Скрепленная рукопись, примерно двадцать пять страниц. Вверху первой, аккуратно отпечатанной страницы стояли имя автора и заглавие: Барбара Эррера, "Горный цветок".

Я положил рукопись, двинулся к фотолаборатории, включил свет и заглянул внутрь. Никого. Но за соседней дверью автор обнаружился. Барбара сидела в ванне, заполненной вместо воды пышными кружевными юбками. На кафельной стене сверкали хромированные краны. Не мигая, Барбара глядела на них карими, распахнутыми, странно пустыми глазами. И была совершенно мертва.

Глава 8

Каюсь, я почувствовал своего рода облегчение. Не хотел бы казаться черствым, но я ожидал чего-то недоброго с той самой минуты, когда Тина провела рукой по волосам, стоя на пороге у Даррелов. Теперь, по крайней мере, игра началась и можно было разглядывать карты. Девушке пришлось туго - надеялась подсунуть мне свой окаянный рассказ, проскользнула сюда и помешала кому-то, кому не следовало мешать, - но я видал мертвецов, которых и знал дольше, и любил больше. Хотела остаться в живых - надо было оставаться дома.

Я уже пришел в себя. Слишком быстро все стряслось. Три часа назад я, мирный гражданин и счастливый муж, застегивал "молнию" на вечернем платье жены, которую похлопывал по задней части, давая понять, что она привлекательна и радует меня своим наличием. На тот момент гибель девушки, хорошенькой собеседницы, явилась бы ужасным несчастьем. Теперь это стало досадной мелочью. Девушка оказалась пустой фишкой в игре без правил. Она была мертва, а мы никогда особо не заботились о мертвых. Живые, шатавшиеся поблизости, заботили куда больше.

Мак, подумалось мне, действительно играет на огромную ставку, ежели получил разрешение отправлять на тот свет любого, каким-то образом помешавшего беднягу. При необходимости мы и сами такое проделывали, но - в Европе и на войне. И бедняги эти были тогда подданными вражеской страны. А в мирное время, своих же людей!.. Немного чересчур - даже для Мака.

Еще секунду я смотрел на мертвую девушку, испытывая, невзирая ни на что, странное чувство утраты. Она была славной девочкой; да и не так уж много на свете хорошеньких девиц, чтобы почем зря пускать их в расход.

Я вздохнул, отвернулся, вышел из ванной, пересек гостиную, отомкнул оружейный шкаф и вынул двенадцатикалиберный дробовик. Пыль долгих лет покрывала его. Я смахнул ее, заглянул в ствол, наклонился, вынул из ящика с патронами три заряда картечи и вогнал их в магазин и камеру. У дробовика было дульное приспособление, переменный чок, позволяющие пользоваться одним и тем же ружьем и по куропатке с двадцати ярдов, и по гусю - с шестидесяти. Я перевел чок на максимальное рассеивание - впрочем, не настолько большое, чтобы не всадить каждую из девяти картечин в человеческую - возможно, женскую - грудь при выстреле внутри гостиной.

Мы с Маком не виделись очень долго, а люди его, сдавалось, по-прежнему играли наверняка. Я, разумеется, числился посторонним, несмотря на условные знаки. Мертвое тело в моей ванне вряд ли могло считаться выражением залога дружелюбия. Судя по всем обстоятельствам, вскоре надлежало ждать визита, и я надеялся, что старую любовь и дружбу прежних дней будет еще радостнее вспоминать, если в руках у меня окажется что-нибудь смертоносное.

Я возвратился в ванную, прислонил дробовик к двери, засучил рукава рубахи и склонился над Барбарой Эррерой. Самое время - избавляться от брезгливости и деликатности, нажитых после войны. Следовало точно выяснить, как она умерла. Спереди следов насилия не было видно. Но я сразу же обнаружил шишку на голове и пулевое отверстие в спине: длинные волосы и тыльная часть платья пропитались кровью. Следопыта можно было не звать. Ее захватили врасплох, оглушили, отнесли в ванну, чтобы сразу смыть кровь, а затем прикончили из маленького пистолета, звук выстрела которого заглушили толстые адобовые стены.

Я предполагал, чьим пистолетом орудовали, и догадку мою подтвердила закатившаяся под умывальник двадцатидвухкалиберная гильза. Наверняка моим. Тина предпочитала европейские карманные револьверы с миллиметровым калибром, а Фрэнк Лорис метким стрелком не выглядел. Его револьвер, ежели таковой имелся вообще, палил бы разрывными пулями и оставил бы от человека мокрое место. Что-нибудь наподобие "магнума-45" или 357... Они, похоже, измыслили хитрую затею, - во всяком случае, решили заручиться моим содействием. Выглядело это именно так. Я осторожно опустил мертвую девушку и внезапно почувствовал что-то между ее лопаток. Твердое, продолговатое, несуразное под окровавленной тканью пышного платья.

Ошеломленный, я поспешил удостовериться. Очертания были несомненны, хотя подобную штуку мне довелось видеть лишь однажды. Я даже не потрудился стянуть с Барбары одежду, ибо уже знал, что увижу плоские маленькие ножны с маленьким плоским ножом. Симметричное вытянутое лезвие и грубая ручка, склепанная из двух фанерных полосок. Острие и кромки отточены, однако не слишком: никто не делает метательные ножи из хорошо закаленной стали, если, конечно, не желает расколотить их при попадании.

Не ахти какое оружие - ловкий человек успеет увернуться, толстое пальто остановит подобный нож, и все же он окажется кстати, когда на вас нацелят дуло и прикажут поднять руки, а еще лучше - сомкнуть их на затылке. Скользните пальцами под эти длинные, удобные волосы, под воротник - и вы опять вооружены. Бывают положения, при которых даже пять дюймов не слишком острой стали могут сверкнуть в воздухе и спасти вам жизнь.

На сей раз не получилось. Я медленно разогнулся и отправился мыть руки. Мое мнение о Барбаре Эррере претерпевало значительные изменения.

- Приношу извинения, девочка, - сказал я, оборачиваясь. - Выходит, ты не пустая фишка?

Вытирая руки, я задумчиво глядел на нее. Затем обыскал досконально. Кроме ножа, у Барбары имелась маленькая кобура, пристегнутая над коленом, - вот почему девушка облачилась в пышное индейское платье!

Кобура была пуста. Я смотрел на мертвое хорошенькое лицо.

- Прости, детка. Ты бы спросила, я объяснил бы тебе, что из этого получится. Ты не с теми связалась. Ты умница и красавица, но с первого взгляда любому ясно, что тигриной закваски тебе не хватало. И все же ты надула меня, признаю.

В дверь студии чуть слышно постучали. Я взял дробовик и пошел открывать.

Глава 9

Она стояла на пороге- тонкая, похожая на флейту, благодаря узкому, длинному черному платью, сшитому по последней моде. Быстро вошла и, протянув руку в черной перчатке, осторожно прикрыла дверь. Наряд был тот же, что и на вечеринке, - норка и все прочее. Я шагнул назад, оставив между нами стратегическое пространство.

Тина посмотрела на мое лицо, потом на руки, державшие дробовик. Я не целился в нее - когда в человека целишься, нужно спускать курок, однако дуло глядело вперед. Тина медленно сняла норковую пелерину, свернула пополам, перебросила через руку - ту самую, в которой была маленькая черная сумка на золотой цепочке.

- Почему ты не выключил свои дурацкие прожекторы?

- Чтобы вам не было слишком удобно. Она медленно улыбнулась.

- Хорошо встречаешь старого друга. Мы же друзья, - правда, cheri[3]?

У Даррелов Тина говорила без акцента, да и француженкой в действительности она не была. Я не знал ее национальности. В те времена об этих вещах не спрашивали.

- Сомневаюсь. Мы перебывали кем угодно за очень короткое время, но друзьями, кажется, не числились.

Она снова улыбнулась, изящно повела плечами, взглянула на дробовик и замерла, ожидая моего очередного хода. Ходить надлежало с умом. Угрожать ружьем и не стрелять можно лишь известное время: затем положение становится смешным; и положение, и ты сам.

Нельзя было становиться смешным. Нельзя было признавать себя старой верховой лошадью, которую чуть ли не из милости забирают с пастбища на короткую прогулку рысью - перед последней прогулкой на бойню Я еще годился не только на собачьи консервы. Так я надеялся. Во время войны я сам командовал парадами - чуть ли не с первого дня. Даже той операцией, где повстречался с Тиной: сам разрабатывал планы, сам отдавал приказы.

Мак или не Мак, но если меня втягивали в новое дело, - а мертвая девушка в ванной большого выбора не оставляла, - я намеревался командовать. Однако, глядя на Тину, я понимал, что потребуются усилия. Она здорово изменилась за годы, прошедшие после того дождливого дня, когда мы впервые встретились в баре, пабе, бирштубе или бистро - выбирайте сообразно своей национальности, - в Кронгейме, крохотном городке, французском, невзирая на звучное тевтонское название.

Тогда она выглядела одной из множества потасканных девиц, отъедавшихся на немецких офицерских харчах, покуда их соотечественники подыхали с голоду. Я вспомнил тонкое тельце в облегающем сатиновом платье, тонкие прямые ноги в черных шелковых чулках и несуразно высокие каблуки. Вспомнил большой красный рот, бледную кожу, тонкие крепкие скулы; живее всего вспоминались огромные фиолетовые глаза, такие же мертвые и пустые, как те, которыми Барбара Эррера смотрела на хромированные краны. Вспомнил, как эти казавшиеся безжизненными глаза дико и яростно сверкнули, заметив мой сигнал в темной, прокуренной комнате, сотрясавшейся от немецких голосов, немецкого хохота - громкого, наглого хохота победителей.

Пятнадцать лет назад... Мы были парой диких, коварных юнцов, я - лишь немногим старше. Теперь, на фоне грубо оштукатуренной стены, в моей студии вырисовывался элегантный силуэт взрослой женщины. Она оформилась, у нее появился прекрасный цвет лица. Она стала старше, здоровее, привлекательнее, а вместе с тем гораздо опытнее и опаснее.

Тина глядела на дробовик.

- Ну, Эрик?

Беспомощно махнув рукой, я прислонил ружье к стене. Первая стадия окончилась. Интересно, что вышло бы, окажись я безоружным.

Она улыбнулась.

- Эрик, liebchen[4], я так рада тебя видеть. - Ласковые словечки зазвучали теперь по-немецки.

- Не могу сказать того же.

Она шагнула вперед, взяла мое лицо в ладони, обтянутые перчатками, и поцеловала прямо в губы. От нее пахло куда лучше, нежели в Кронгейме и даже в Лондоне, когда мыло и горячая вода были дорогостоящей редкостью. Что намечалось после поцелуя, не знаю, ибо Тина отступила, а я поймал ее кисть и мгновение спустя добрым старомодным приемом вывернул правую руку к лопаткам. И при этом не церемонился.

- Отлично, - сказал я. - Пелеринку на пол, querida[5]. - Языками владела не она одна. - Бросай сумочку, малышка. Nerunten mit der Nerz![6]

Тина лягнула каблуком-шпилькой, но я ожидал этого, а новейший покрой вечернего платья особо лягаться не позволяет. Я взял руку в замок, Тина застонала сквозь зубы, согнувшись от боли. Позиция вышла великолепная. Сотрясая все дамские позвонки, я сильно двинул коленом по затянутому в шелк заду.

- Сломаю руку, милочка, - предупредил я. - И вобью задницу в темя. Это Эрик, моя голубка, и Эрику не нравится выуживать из ванны мертвых девушек. Впрочем, идея недурная, а ванна - довольно просторная. Брось меха!

Тина безмолвствовала, но пелеринка шлепнулась на пол - и не с мягким шорохом, а с отчетливым, хотя и приглушенным, ударом. В этом скорняжном шедевре, видимо, таился кармашек, который не пустовал. Удивляться не стоило.

- Теперь сумочку, дорогая. Тихонько, тихонько. Кости срастаются так долго, а гипс так уродлив.

Черная сумочка упала на пелеринку, и даже меховая подушка едва смягчила удар.

- Это два, - сказал я. - Надо полагать, Эрреры и мой. Теперь покажи старому товарищу собственную пушку. - Тина быстро помотала головой. - Неужто не носишь? Ни очаровательного бельгийского браунинга, ни чудной маленькой "беретты"? Ее так рекламируют! - Тина снова помотала головой. Я схватил пальцами левой руки высокий воротник платья и скрутил - как раз настолько, чтобы слегка придушить. Где-то лопнул шов.

- Меня не смущают обнаженные женщины, chiquita[7]. Не вынуждай себя раздевать.

- Ладно, будь ты проклят, - прохрипела Тина. - Не сжимай горло!

Я отпустил платье, однако не кисть. На платье спереди был кокетливый разрез - показывать соблазнительную полоску белой кожи. Тина засунула туда свободную руку, вынула крохотный автоматический пистолет и швырнула его на пол, поверх всего остального. Я оттолкнул ее от оружейного склада и разжал пальцы. Она яростно повернулась, массируя запястье, потом обеими руками растерла пострадавший зад - и внезапно рассмеялась.

- Ах, Эрик, Эрик, - выдохнула она, - я ужасно испугалась, когда увидела.

- Чего испугалась?

- Ты так изменился! Твидовый пиджак, хорошенькая жена, упитанное брюшко... Следи за собой. При твоем росте можно стать горой мяса, если разжиреть. И глаза, как у вола в загоне, в ожидании мясника... Я подумала: он даже не признает меня, этот человек. Но признал. Вспомнил.

Она говорила и надевала шляпку с вуалью, приглаживала волосы, одергивала платье: пригнулась, полуотвернувшись, как делают женщины, когда подтягивают чулок, - и резко выпрямилась. В руке сверкнуло лезвие. Я шагнул назад, выдернул собственную руку из кармана и, тряхнув кистью, раскрыл золингеновский нож. Не самый удобный способ приводить режущий инструмент подобного типа в боевую готовность, если обе руки свободны. Зато весьма впечатляющий.

Мы глядели друг на друга с ножами наготове. Тина держала свой, словно собиралась колоть лед и готовить коктейль. Я вспомнил, что ножом ей разрешалось пользоваться только в крайнем случае. А ваш покорный слуга сызмальства обучался владеть разнообразным оружием, особенно холодным. Наверное, из-за того, что в роду были викинги. Ружья? Прекрасно. А все же в глубине души я приверженец меча и кинжала. И при такой разнице в росте мог бы выпотрошить противницу, как рождественскую индюшку, даже не обладая нужными навыками. Шансов у Тины не было, и она это понимала.

- Да, я вспомнил. Она расслабилась и засмеялась.

- Проверка, милый. Можно ли все еще полагаться на тебя.

- Такие проверки часто кончаются перерезанным горлом. Убери-ка перышко, и хватит валять дурака. - Я проследил, как она спрятала лезвие десантного ножа и сунула оружие за подвязку. - Ну и достается бедной резинке! А теперь выкладывай все про малышку с хорошеньким метательным ножиком и хитрой кобурой у коленки.

Тина опустила подол и стояла, глядя оценивающе, взвешивающе. Вступительный экзамен прошел успешно, однако она до сих пор не уверилась во мне, после стольких лет мирной беззаботной жизни.

Я уже выдерживал такой взгляд. Отчетливо помню собеседование, устроенное Маком при первой же встрече. Дотошным расспросам подвергали каждого рекрута - и немедленно. Я так полагаю, но говорить наверняка могу лишь о себе самом: до известного дня каждого кандидата учили и тренировали отдельно, чтобы в случае непригодности парень вернулся в часть, не унося в голове чересчур много любопытных сведений.

Помню маленький невзрачный кабинет, похожий на все последующие маленькие невзрачные кабинеты, где мне приходилось докладывать и получать приказы; помню маленького седовласого человека с холодными серыми глазами и о чем он говорил, покуда я стоял по стойке смирно. Он был в штатском и не требовал никаких военных ритуалов, я понятия не имел, есть ли у него чин, и если есть, то какой, - но счел за благо не рисковать.

Каким-то образом я уже чуял: эта служба как раз для меня - если примут - и не преминул извлечь наибольшую возможную выгоду из хорошо выпрямленной спины и частого обращения "сэр". Я пробыл в армии достаточно и понимал, что возьмут, в сущности, любого, кто умеет стрелять, отдавать честь и говорить "сэр". Впрочем, когда у вас рост шесть футов четыре дюйма, пускай вы даже худой и костлявый, слово "сэр" звучит не заискивающе - просто скромно и вежливо.

- Да, сэр. Хотелось бы узнать, зачем я сюда направлен, сэр. Очень хотелось бы.

- У вас хороший послужной список, Хелм. И с оружием обращаться умеете. Уроженец Запада?

- Да, сэр.

- Охотник?

- Да, сэр.

- Горная дичь?

- Да, сэр.

- Водоплавающая?

- Да, сэр.

- Крупная дичь?

- Да, сэр.

- Олень?

- Да, сэр.

- Лось?

- Да, сэр.

- Медведь?

- Да, сэр.

- Свежуете сами?

- Да, сэр, если нет помощников.

- Отлично, - сказал он. - В нашей работе нужен человек, не боящийся испачкать руки.

Он продолжал разговор, глядя на меня оценивающим взглядом. Эту службу отличает целенаправленность, пояснил Мак. Вы - военный, и когда враг нападает на вашу часть, будете отстреливаться, правда? А прикажут атаковать - выскочите и от души постараетесь уложить еще нескольких. Приметесь, так сказать, произвольно выбивать солдат из массы противника. Вы славитесь меткостью и, невзирая на офицерский чин, в один прекрасный день вполне можете сощуриться сквозь оптический прицел, карауля бедного одиночного олуха на расстоянии четырехсот-пятисот ярдов. И снова жертвы окажутся совершенно случайными. Что, если мы предложим повоевать и послужить более разборчиво?

Мак сделал паузу - достаточно долгую, предполагающую ответ. Я сказал:

- Вы подразумеваете, скрадывать дичь прямо в среде обитания, сэр?

Глава 10

Не постигаю, как вообще он умудрился продать свой замысел командованию. Должно быть, пришлось потрудиться: Америка чертовски праведна и сентиментальна, даже на войне. Все армии, не исключая нашей, воюют по неким писаным правилам, - а в правилах такого, разумеется, не писано.