Циавили надоедал до тех пор, пока чемпион не рассвирепел. Мотиков выскочил из комнаты в одном трико, загнал щуплого донжуана в угол и стал его кидать через себя, отрабатывая прием классической борьбы. Алик дрыгал ногами и руками, как тряпичная кукла, но, закаленный в битвах за прекрасный пол, не падал духом.

– Все равно… знаем… Ой! Куда кидаешь на подоконник! Знаем… все знаем…

Наконец чемпиону надоело, он плюнул и, показав красному, потному донжуану огромный кулак, пошел спать.

… Состав оказался полупустым. Ехали в основном рыбаки, дачники, рабочие из третьей смены. Вагоны, видно, после жарких отпускных дней побывали в ремонте, и теперь сверкали яркой краской и едко пахли пластиком. Тяжелые громоздкие полки были выброшены, вместо них красовались откидные мягкие кресла, как в самолете.

Скифы расположились возле окон, завалив вещами противоположные сиденья. Очутившись в вагоне, Мотиков заволновался. Он то и дело развязывал рюкзак с общественными запасами питания, заглядывал в него и вздыхал.

– Колбасы… мало, – бормотал чемпион. – И сала всего два кило взяли… Саш, дай рубль, там «Частик в томате» продается…

– Хорош и без частика. Ты что, зимовать собрался? – оборвал Скиф. – Послезавтра дома будем.

– Зимовать… Тут и на один обед не хватит.

За окном, топоча, пробежал железнодорожник с флажками; забубнил что-то радиорепродуктор, где-то зашипело.

– Скорей, скорей, заходи, – кондуктор подтолкнул в вагон чемпиона, который висел на подножке, колеблясь, бежать ему за частиком или нет.

Поезд дернулся и пошел, набирая скорость, сначала в лабиринте составов, вагонов, платформ, тупиков с зелеными брустверами, потом замелькали домики пригородов, окруженные уже желтеющими садами, и вдруг вознеслось в небо и поплыло, поворачиваясь вслед за составом, гигантское обзорное колесо, похожее скорее на знамение свыше, чем на творение рук человеческих.

Вскоре город вместе с колесом, разрушенными церквами на холмах, тихой открытой речкой, над которой посреди луга нелепо выгнулся кошачьей спиной железнодорожный мост, семафорами, светофорами, букашками-автобусами внизу (так и хотелось посадить их на ладонь и спеть: «Божья коровка, полети на небко, там твои детки кушают конфетки»), шлейфом дыма, тянущимся от семи труб электростанции, похожей на крейсер «Аврора», растворился в дымке, и пошли леса, короткие платформы с названиями «Осиновка», «Земляничная»… По вагону гулял пропитанный запахами ранней осени ветерок, бегали солнечные зайчики. На коротких стоянках залезали старички с кошелками, врывалась шумливая ребятня с удочками. Скифы притихли, встав у окон. Уже давно каждому из них не выпадало вот такое лесное бегущее утро.

Первым стряхнул с себя колдовство Сашка Скиф.

– Тэк-с, – сказал он, вытаскивая из заднего кармана брюк сложенную вчетверо карту. – Хватит баклуши бить. Давайте решать, куда направим свои стопы!

– Как? – удивился Музей. – Ты даже не знаешь, куда мы едем?

– В этом-то все и дело. Просто мне всегда нравился этот поезд: не надо карабкаться по полкам, дрыхни хоть до самого Харькова. Можно сойти вот здесь. Станция узловая, значит, пиво в буфете есть. Вокруг уйма колхозов. Ты смотри, прямо удивительно – одни колхозы. «Красный партизан», «Верный путь», «Первая пятилетка». Поехали в «Первую пятилетку», братва. У нее романтическая конфигурация: похоже на сердце, пронзенное рекой.

– Что ты придумал? – спросил долго крепившийся Петр. – Зачем нам милицейская форма? С ней можно так подзалететь…

– В этом-то все дело. – Скиф продолжал рассматривать карту. – Все продумано. План такой, что никто не устоит.

– Лучше утопленника? – спросил Мотиков.

– В этом-то, Мотя, и все дело. Ты видел, Мотя, как дети идут на первомайскую демонстрацию? В белых платьицах, жуют мороженое и несут флажки.

– Ага, видел, – сказал чемпион.

– Идут, а флажки так и трещат по ветру, так и трещат. Так вот, Мотя, послезавтра вы будете идти по проспекту Революции, выставив свои открепления, и будете смеяться, как дети.

– Я сразу в цирк пойду.

– Не смею задерживать вас, товарищ Поддубный, только не забудьте перед тем, как уйти, поставить Александру Скифину бутылку «Рижского» пива.

– Я десять поставлю.

– Спасибо, Мотя.

– И все-таки, Саша, – сказал Петр Музей, – нам бы хотелось знать, в чем суть твоего замысла. Надо морально подготовиться.

Племянник гипнотизера сложил карту.

– Двинем в «Первую пятилетку». Очень красивая конфигурация. И от станции далеко. Наверно, непуганный край… Значит, вы хотите знать, в чем суть замысла? А, Мотя? Ты тоже хочешь знать, в чем суть замысла?

– Нет. Я тебе и так верю.

– Спасибо, Мотя. Я никогда не сомневался в твоей преданности. И все же Петр прав, требуя раскрытия замысла: надо знать, на что идешь. Особенно когда операция намечается с привлечением милицейской формы. Замысел очень прост, абсолютно безо всякого риска, без погони, масок и стрельбы. Приходим, разговариваем с председателем, он подписывает нам открепления, и мы возвращаемся домой. Без волокиты, нервотрепки и унижения.

– А шинель зачем?

– В этом-то все и дело. Шинель, Петя, пусть тебя не беспокоит. Все пройдет как по маслу. Можете засечь по часам. Операция не займет и пятнадцати минут. А суть дела, ребята, я вам расскажу в лесной полосе возле колхоза. Нам обязательно нужна лесная полоса. Раньше вам знать не надо. Будете волноваться, нервничать.

Мотиков вдруг развеселился.

– Лесная полоса! Га-га-га! Шалаш! Га-га-га! Утопленник! Я знаю – он оденется милиционером, придет ночью: «Руки вверх! Давай открепление!» Га-г-а-га!

Чемпион еще не кончил смеяться, когда в вагоне появился Алик Циавили, волоча хозяйственную сумку и красный зонт. За Аликом шла Рита.

– Я так и знал, что они здесь! – радостно завопил курсовой донжуан и стал грозить пальцем. – Знаем! Мы все знаем!

У скифов был такой вид, как будто во время списывания их внезапно схватили за шиворот.

– Я всю ночь в кустах пролежал, – сообщил Алик Циавили. – Все равно, думаю, выслежу этих жучков. Ну и жучки! Потихоньку выбрались чуть свет – и на поезд!..

– Здравствуйте, мальчики, – Рита села рядом с Петром. – А я тоже решила взять открепление. Вы знаете новость? Мы с Аликом женимся. Не верите? Алик, покажем им черновик.

Циавили засиял и вытащил помятую бумажку. «В народный Загс, – прочел он торжественным голосом. – Прошу Вас зарегистрировать нас, так как мы решили пожениться».

Скиф быстро вырвал бумажку и выбросил ее в окно.

– Идиот, – прошипел племянник гипнотизера. – Ты что к нам привязался? Я спрашиваю, ты чего к нам привязался?

– Но мы решили пожениться… И нам надо открепиться… Иначе Колыма…

– А нам какое дело? Ты чего к нам привязался? Мотя, чего он к нам привязался? Ты же сказал ему, чтобы он к нам больше не лез?

– Сказал, – прохрипел чемпион, начиная багроветь.

Донжуан отбежал в сторону.

– Я всю ночь в кустах пролежал! У меня шея не гнется. Сделаюсь инвалидом – сами будете отвечать.

– Мотя, ну чего он к нам привязался?

– Ых! Ых! – привстал чемпион.

– У меня шея не гнется!

– Сейчас мы ее согнем! Ых! Ых!

– Подождите, мальчики, он не виноват. Это я его уговорила. Мы вам мешать не будем. Просто куда вы, туда и мы. Ну, пожалуйста, Саша… Я вас очень прошу… Мы уже сняли квартиру… Алика берут сапожным мастером… Я устраиваюсь в театр… Ну возьмите, Саша, вам же это ничего не стоит. А? Ну дай я тебя поцелую. Ты такой добрый, славный. Тебя так все любят в институте. Дай я тебя поцелую.

При всех своих достоинствах Сашка обладал одним крупным недостатком: он любил грубую лесть.

– Ну черт с вами, – проворчал племянник гипнотизера. – Только слушаться меня во всем. Во-первых, жениху придется сделать себе прическу «ноль».

Циавили ахнул и невольно схватился за свою прилизанную, набриолиненную шевелюру.

– Это для того, чтобы его не лизали коровы, – объяснил Сашка Скиф. – А то еще отравятся.

– Коровы…

– А ты что думал? Мы едем в колхоз, а в колхозе водятся коровы. Не слышал?

Часть вторая

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В КОЛХОЗЕ

I

Переодевались в лесной полосе. Вдалеке, под бугром, уже виднелось село: словно небрежно рассыпанная горсть белых кубиков. Село было не очень большое, в желтых садах. Одно крыло примыкало к низкому лесу, очевидно, разросшемуся из балки, другое подступало к запутавшейся в камышах речке. Туда спускалось красное, похожее на раскаленный и расплющенный в кузне медный таз солнце.

– Шевелись! Мотя, чего ты топчешься, как слон! Придем ночью, – подгонял Скиф.

– Трещит, – жаловался чемпион, натягивая на богатырские плечи рваную фуфайку.

– Черт! Правый бок у тебя совсем новый! Потаскай его по кустам!

Чемпион стянул фуфайку и принялся мутузить боярышник.

Рита на скорую руку подшивала милицейскую шинель. Петр Музей, одетый в подержанную форму старшины милиции, расстроенный, приставал к Скифу:

– Не буду я милиционером! Не буду, и все! Ты же сам хотел!

– Рад бы в рай, да морда не пускает. Видел, какой я в форме? На переодетую гориллу похож. Думаешь, мне приятно быть хулиганом? Я бы с удовольствием в милицейской форме покрасовался.

– Пусть тогда Циавили.

– Ты прирожденный милиционер. Хоть на Доску почета вешай.

– Правда, Петя, тебе очень идет эта форма. Такой благородный вид… – поддержала Рита.

– Фуражка слишком большая… Болтается…

– Подложи газету.

– Не буду я милиционером! – Петр Музей зашвырнул в кусты фуражку. – И вообще не нравится мне это дело. Можем так погореть!

– Боишься – уходи. Я никого здесь не держу, – заявил Сашка Скиф.

– Я думал, что-нибудь простое, а тут целый водевиль. Если разоблачат, пятнадцатью сутками не отделаешься.

Скиф одернул на себе фуфайку, полюбовался рваными рукавами.

– В этом-то все и дело. Дело сугубо добровольное. Не нравится – уезжай.

– Да, не нравится… Лучше просто прийти и попросить…

– Может, еще кому не нравится?

– Шкода – блеск, – закричала Рита. – Я им такую Марго-самогонщицу сыграю – Шекспира не захотят.

– Волосы жалко, – сказал Циавили, поглаживая остриженную под «ноль» голову. – Полгода отращивать надо.

Скиф заставил донжуана вываляться в пыли, и теперь, остриженный и грязный, бывший пижон имел бледный вид.

– Волосы им жалко! – Скиф вскочил и стал расхаживать по посадке. – В фуфайках драных стыдно. В форме милицейской боязно. Так брали бы чемоданчики, гитары – и за романтикой на Колыму. А? Воротите носики? Вам хочется, чтобы открепление прямо в постельку принесли? Хочется? Ах, вот оно что! Тогда конечно. Тогда идите ложитесь в постельки и ждите.

Упоминание про Колыму сразу изменило настроение. Петр полез искать фуражку.

– Я вообще говорю… Я про то, что милиционером надо быть тебе. У меня не получится… Вдруг он потребует документы? Что я ему скажу? Ты-то выкрутишься…

– А ты веди себя так, чтобы он не потребовал. Если будешь вести себя естественно, нормальному человеку никогда не взбредет в голову требовать у милиционера документы. Мотя, ты смог бы потребовать у милиционера документы?

– Нет, – чемпион даже замотал голой, похожей на несозревшую тыкву, головой. – Я их боюсь.

– Я не знаю уголовного кодекса…

– А кто его знает? Думаешь, они? Кодекс знает прокурор. Я же не говорю тебе – оденься прокурором. Ну ладно, теперь уже поздно болтать. Все острижены, кроме тебя и Марго. Пошли, ребята, солнце уже почти село. Командуй, старшина.

Петр Музей направил сползавшую фуражку и крикнул фальцетом:

– Вставай! Пошли!

Скиф поморщился:

– Не так… Разлеглись, вашу бабушку-распрабабушку! В шеренгу становись! – рявкул племянник гипнотизера.

Скифы выстроились в затылок друг другу и пошли.

Впереди Мотиков, в рваной фуфайке, маленькой кепочке, похожий на громилу в душещипательном фильме из жизни гангстеров, за ним приблатненный Сашка Скиф, Рита в вызывающей позе известного сорта девицы. Замыкал шеренгу тощий, грязный Циавили. Сбоку бежал Петр, придерживая милицейскую фуражку.

– Мы идем по Уругваю! – затянул Скиф.

– Ночь – хоть выколи глаза! – подхватила Рита.

Работающие на поле женщины долго смотрели вслед необычной колонне.