И даже Ларин приводит (как подкинутый белогвардейцами) «лозунг противоеврейской агитации», бытующий в Москве: «русских отправляют в Нарым, а евреев – в Крым»[89].

Не сразу, но советские власти, видимо, сильно забеспокоились. Уже в 1923 «Еврейская трибуна» сообщает, хотя и скептически: «Комиссариат внутренних дел организовал не так давно специальную комиссию, занимающуюся вопросом "охраны евреев от тёмных сил"»[90]. – В 1926 Калинин (и другие функционеры) получали на митингах и в письмах многочисленные вопросы о евреях. Тогда-то Ларин и засел за капитальное изучение проблемы и написал особую книгу «Евреи и антисемитизм в СССР».

Из собственной коллекции «многочисленных записок, подаваемых на докладах по антисемитизму» (в частности, на консультациях «в кабинете партработы одного из райкомов Москвы» – стало быть, имея дело исключительно с коммунистами или «сочувствующими» рабочими), – Ларин приводит, «без изменения стиля», 66. Среди них такие[91]:

– Откуда приезжают евреи в Москву.

– Есть ли засилие евреев во власти.

– Почему евреи не стоят в очередях.

– Почему евреи, приезжая из Бердичева и других городов, сразу получают квартиры, есть даже анекдот, что приехал из Бердичева последний еврей и передал ключи Калинину.

– Почему евреи богаты, имеют свои булочные, палатки и пр.

– Откуда у евреев стремление к более лёгкой работе, а не к физическому труду.

– Почему евреи на работе и на службе тянут друг друга, устраивают их, а у русских этого нет.

– Они не хотят работать на рядовой работе, бьют карьеру.

– Почему не занимаются хлебопашеством, хотя теперь евреям разрешено.

– Почему евреям дали хорошую землю в Крыму, а русским дают где похуже.

– Почему партийная оппозиция на 76% была из евреев.

– Почему антисемитизм развился только по отношению к евреям, а не к другим национальностям.

– Что делать групповику-агитатору, когда собирается большое количество рабочих с антисемитским настроением, и он – один, никто его в разъяснениях не поддерживает.

Ларин подозревает, что в этих вопросах «просачиваются специально распространяемые подпольной организацией [!] контрреволюционеров выдумки, доходящие до рабочей массы»[92]. Как мы дальше увидим – отсюда потекут и «оргвыводы».

Но сперва он берётся систематически зафиксировать неожиданное явление и научно ответить на вопрос: «как мог в СССР принять довольно заметные размеры антисемитизм в некоторых таких слоях, где он до революции был мало заметен» (заводские рабочие, студенты)[93]? И разбирает последовательно.

Интеллигентский антисемитизм. – На интеллигентском участке «антисемитизм сейчас развит более, чем где-либо». Однако настаивает, что «недовольство вызвано… не чрезмерностью процента евреев», а только от претензий, что евреи вообще смели появиться и составить служебную конкуренцию русским интеллигентам. «Развитие антисемитских настроений среди части городских рабочих и служащих, ясно обозначившееся в 1928 г., никак нельзя объяснить чрезмерным переполнением евреями работы по найму». – Среди «интеллигентских профессий антисемитизм в СССР чувствуется прежде всего в медицинской среде»; есть он среди инженерства; а в армии «проходят хорошую систематическую политическую выучку», и там антисемитизма нет, – хотя «в командном составе Красной армии… процент евреев… значительно выше, чем в населении страны в целом»[94].

Антисемитизм городской буржуазии. - «Коренным гнездом антисемитских настроений… являются все слои городского буржуазного обывательства». Но «борьба за уничтожение антисемитизма среди буржуазии… растворяется в… вопросе об уничтожении буржуазии вообще». – Так что «антисемитизм буржуазный исчезнет только тогда, когда исчезнет сама буржуазия»[95].

Антисемитизм в деревне. – В деревне «мы вообще почти вытеснили частного торговца из скупки крестьянского хлеба», и потому «среди широких крестьянских масс антисемитизм не привился и даже ослабел против довоенного», – проявляется теперь только там, где евреев переселяют на землю. Но это, мол, от кулаков и бывших помещиков[96].

Антисемитизм в рабочей среде. – «Антисемитизм среди рабочих стал заметно развиваться именно за последние годы», с 1929 года «ни в ком не вызывает уже сомнения», что он существует. Сейчас он проявляется несомненно чаще и интенсивнее, «чем это было несколько лет назад». Особенно он силён «среди отсталой части рабочего класса» – женщин и сезонников, однако «антисемитские настроения наблюдаются, к сожалению, среди гораздо более широкого слоя рабочих», чем «разложившиеся». И уж тут – экономическая конкуренция ни при чём, антисемитизм возникает даже там, где её нет, да среди рабочих евреи составляют «всего 2,7%». А «в низовых профорганизациях пытались замазывать проявления антисемитизма». Да труднее-то всего из-за того, что «замазывания антисемитизма» исходят именно от «пролетарского актива», ещё трудней – что антисемитизм проявляется у самого «пролетарского актива». «Много фактов, когда в числе антисемитов встречаются комсомольцы и члены партии. Особенно распространены толки о еврейском засилье», на собраниях «часто встречаются записки и выступления, Поддерживающие версию об исключительной борьбе советской власти только с православной религией».

Но что за дикость – антисемитизм у пролетариата? Откуда это могло возникнуть в самом передовом и сознательном классе? Где же, в чём причина?? – Нашёл. Главное: не осталось «иных подходов белогвардейского воздействия на массы», кроме антисемитизма; теперь «плановая организация его» действует именно «на антисемитских рельсах»[97]. Грозный вывод – как видим, нарастает.

Этот своевременно огляженный Лариным загадочный антисемитизм 20-х годов в СССР – признавался и много лет спустя другими авторами.

С. Шварц даёт свой вариант: причина в «вульгарном представлении о евреях как о главных носителях нэп'а». Но и он согласен: «Советское правительство не без основания видело в антисемитизме возможное орудие контрреволюции»[98].

Автор 1968 года добавляет: «После гражданской войны антисемитские настроения начали всё шире прорываться в быту почти повсеместно, захватывая слои населения, до революции остававшиеся свободными от этих настроений»[99].

Против таких настроений предстояло не рассуждать академически, а энергично и остро действовать. В мае 1928 происходило Агитпропсовещание при ЦК ВКПб, уделившее большое внимание вопросу «о мероприятиях по борьбе с антисемитизмом». (По частой партийной практике, материалы эти остались вне публикаций, рассылались циркулярно по парторганизациям.) Борьбу с антисемитизмом «включить в программу партпросвещения», в публичные доклады, лекции, в прессу, радио, кино и в школьные учебники; создать атмосферу непримиримости к антисемитизму. Наконец: «применять высшие дисциплинарные кары по отношению к виновным в антисемитской практике»[100]. – В газетах последовали резкие статьи, как, например, в «Правде» – «На борьбу с пособниками контрреволюции» Льва Сосновского (Л.С.), весьма доверенного в высоких партийных кругах: такой-то начальник в Киеве «проявил себя ярым антисемитом», открыто увольняет евреев из аппарата, а райком партии его поддерживает; «неблагополучно и в киевских ВУЗах… на стенах в Институте народного хозяйства… надписи "бей жидов, спасай советы"». И «наряду с усилением борьбы с антисемитизмом» статья требует «резко поставить вопрос об усилении репрессий в отношении "конкретных носителей"» антисемитизма, а также «их укрывателей», – этот газетный язык был всем тогда очень ясен в переводе на язык ГПУ[101].

По докладу Ларина, в этом духе, партактив Бауманского района Москвы постановил включить вопрос об антисемитизме в программу ФЗУ и школ 2-й ступени, сам же Ларин продолжал теоретически выяснять общие и кардинальные «Пути и методы преодоления антисемитизма». – До сих пор имел место «недостаточный отпор с нашей стороны» и «развивались антисемитские нашёптывания»; «в районах и ячейках далеко не всегда относятся к антисемитскому душку с должной беспощадностью». – И напрасно у нашей прессы «ложный страх "выпячивать еврейский вопрос" (чтобы этим путём "не развить антисемитизм ещё больше")», – это приводит «к смазыванию борьбы с контрреволюционным вредительством». Антисемитизм относится к «общественно-бытовым извращениям», как пьянство, распущенность, – и слишком часто по отношению к коммунистам мы ограничивались одним только выговором. «Ведь мы без разговоров исключаем человека, если он идёт в церковь и там венчается, а антисемитизм по своему значению ни в коем случае не меньшее зло». – И хотя общий прогноз отличный: по мере роста СССР в сторону социализма подорвутся корни и под «советским» антисемитизмом и под пережитками досоветских отношений, – тем не менее «более суровое обуздание проявлений интеллигентского антисемитизма, пока они имеют место среди служащей и учащейся интеллигенции, безусловно необходимо»[102].

Но в той прекрасной боевой обстановке незабвенных Двадцатых годов – и мысль, и язык сами собою разгоняются и твердеют. – «Характер современной противоеврейской агитации в СССР» – «политический, а не национальный». – «У нас в СССР агитация против евреев направлена не только против евреев, но косвенно и против советской власти». Да чего там косвенно: антисемитизм есть «средство замаскированной мобилизации против советской власти». И «кто против поведения советской власти в еврейском вопросе, тот, значит, против трудящихся и за капиталистов». - Разговоры насчёт «"еврейского засилья"… рассматривать как явно контрреволюционное выступление против самых основ национальной политики пролетарской революции». – В проявлениях антисемитизма «несомненна роль передаточного ремня от буржуазной идеологии (и иногда даже от прямой белогвардейщины), какую играет часть интеллигенции». Да, это – «белогвардейские шептуны»! Ясно, что тут – «планомерная… агитация тайных белогвардейских организаций»; за «обывательской противоеврейской агитацией всегда стоит незаметно руководящая ею борьба против советской власти со стороны тайных заговорщицких организаций монархистов». А тянется она – из «центральных органов» антисоветской эмиграции («куда рядом с еврейскими банкирами входят и царские генералы», вместе), – и «целая система приводных ремней ведёт оттуда к нашим заводам», отчего и понятна нам «классовая, а не национальная природа огульной противоеврейской агитации в СССР». – «Необходимо уяснить всей массе, что сеяние противоеврейских настроений по существу является попыткой подготовки контрреволюции. Надо, чтобы масса подозрительно настраивалась против каждого, кто будет проявлять… сочувствие антисемитизму… Надо, чтобы в таком человеке масса видела или тайного контрреволюционера», или «передаточный рупор… тайных монархических организаций» (ведь всюду же – заговоры!); надо, «чтобы в сознании широких рабочих масс слово "антисемит" приобрело то же значение, что и слово "контрреволюционер"»[103].

Всё – насквозь просвечено и названо: и контрреволюция, и белогвардейщина, монархисты и белые генералы, и «подозрительность против каждого, кто…».

Да если кому осталось неясно, то революционный трибун разъясняет и добавочно: «Пути борьбы» с антисемитизмом – «ясны». Как наименьшее – это проводить на предприятиях открытые разбирательства и заседания «народного суда по антисемитским делам». «Разъяснение для отсталых, репрессии для актива». «Нет никаких оснований не применять приведенный выше закон Ленина»[104].

А по «закону Ленина» (тому самому, от 27 июля 1918), совершенно верно: предлагалось «ставить активных антисемитов "вне закона", т.е. расстреливать – уже за одну погромную агитацию», а не только за прямой погром[105]. Закон поощрял всякого еврея заявлять о полученном национальном оскорблении. – Но вот, сетует поздний автор: «акт 27 июля» не был затем включён в «Собрание Законов и Распоряжений Правительства», никак не отразился в уголовном кодексе 1922, а в уголовном кодексе 1926 хотя и была статья о «возбуждении национальной вражды и розни», но не было «специальных статей об актах антисемитизма». – Но жаловаться на то неосновательно. Ибо статьи 59-7 Уголовного Кодекса («Пропаганда или агитация, направленные к возбуждению национальной или религиозной вражды или розни») было совершенно достаточно, чтобы давать срок, а накладывала статья: при массовых волнениях – и конфискацию имущества, а «при особо отягчающих обстоятельствах» (например, классовое происхождение) – и расстрел. Статья эта основывалась на Положении о преступлениях государственных 26 февраля 1927 года, которое «расширило понятие "возбуждения национальной вражды", приравняв к нему и "распространение или изготовление и хранение литературы"»[106].

Хранение литературы! Как нам знакома эта формулировка! Это же – из родненькой нашей 58-10…

В 1926-1930 издавали много брошюр об антисемитизме, а 19 февраля 1929 «наконец "Правда" посвятила ему передовую статью»: «Внимание борьбе с антисемитизмом»[107].

И в постановлении ЦК КП Белоруссии в 1929 указывалось: при проявлениях антисемитизма «не учитывается их контрреволюционный характер», и судебные органы должны «борьбу с проявлениями антисемитизма… ещё более углубить, привлекая к ответственности не только конкретных носителей национальной вражды, но и их вдохновителей»[108].

И в том же 1929 секретарь Центрального Комитета Комсомола Рахманов высказал: «что самое опасное в наших условиях – есть скрытые антисемиты, которые скрывают свой антисемитский душок»[109]. Кто знает советский язык (а кто из советских его не знает?), понимает: надо пресекать – подозреваемый образ мыслей. (Как не вспомнить тут Григория Ландау, сказавшего о своих оппонентах-евреях: они «подозревают или обвиняют в антисемитизме… всевозможные круги окружающих нас народов… Всякого, кто неодобрительно отзывается о евреях, они признают явным антисемитом, а всякого, кто этого не делает, – антисемитом скрытым»[110].)

В том же 1929 некто И. Зильберман в «Еженедельнике советской юстиции» (№ 4) сетовал, что через нарсуды Московской губернии за год прошло слишком мало дел об антисемитизме: по Москве – всего 34 (то есть каждые 10 дней – где-нибудь в Москве суд за антисемитизм). А ведь журнал Наркомюста читают как инструкцию.

Чтобы в глазах народа отождествить советскую власть и евреев – мог ли наизлейший антисемит придумать горше?

Дошло до того, что в 1930 потребовалось разъяснение Верховного Суда РСФСР: статья 59-7 не должна применяться к «выпадам в отношении отдельных лиц, принадлежащих к нацменьшинствам, на почве личного с ними столкновения»[111]. – Знать, уже здорово разогнали судебный маховик.

А что происходило с еврейской «неначальствующей» массой?

«Еврейская трибуна» приводит доклад уполномоченного о поездке в 1923 по городам и местечкам юго-западного края России: «Материальное положение местечек и городов в сущности безвыходное. Наиболее приспособляющиеся и живые элементы большею частью выехали и разбрелись, на местах остались главным образом многосемейные, пожилые, сросшиеся со своими насижеными местами. Но заработков нет… Местечки, поражавшие раньше обилием лавчёнок, поражают теперь, наоборот, отсутствием их и безтоварьем». – Чем же живёт население, «без работы, без торговли, без запасов? – …большая масса живёт Америкой… слухами об Америке, надеждами на Америку… И действительно, значительная часть живёт на счёт Америки: – на деньги и посылки американских родных и американских благотворительных обществ»[112].

В самом деле, на выходе из периода военного коммунизма (1918-1920), полностью запрещавшего всякую торговлю, любую куплю и продажу, с полной реквизицией имущества и контрибуцией, на помощь российским евреям пришли благотворительные еврейские организации, начиная с американского «Джойнта», – через Всероссийский общественный комитет помощи пострадавшим от погромов и социально не защищённым группам еврейского населения, а затем, в разные годы, уже знакомые нам по дореволюционному периоду, а теперь унесшие ноги на Запад ОРТ (Общество ремесленного труда), ЕКОПО (Еврейский комитет помощи жертвам войны), ЕКО (Еврейское колонизационное общество). В 1921-22 в Москве и Петрограде Действовали и внутрисоветские еврейские благотворительные организации. Несмотря на вмешательство и помехи от «евсекций» (коммунистические организации еврейских активистов), «Джойнт оказывал советским евреям большую финансовую и другую материальную помощь». А ОРТ в СССР в первой половине 20-х годов «концентрировал своё внимание на создании и поддержке производительных предприятий и ремесленных артелей, а также еврейских сельскохозяйственных колоний на юге Украины»[113].

По переписи нэповского времени социальный состав еврейского населения был таков. «Самодеятельных евреев» т.е. не иждивенцев) от общего еврейского населения – две пятых, а среди них: служащих 28%, кустарей (ремесленников-надомников) – 21%, рабочих (тут и подмастерья и ученики ремесленников) – 19%, торговцев – 12%, крестьян 9%, военных – 1%, а 10% – «прочие». Внутри служащих «выше всего процент евреев среди совторгслужащих», например в Москве, в трестах – 16% евреев, в кредите и торговле – 13% (по данным КЕЭ – 30%[114]), в общественных организациях -19%, в финансовых органах – 9%, в совдепах – 10%, в милиции почти нет. (В бывшей черте оседлости проценты соответственно выше, до 62% в госторговле Белоруссии, а на Украине – 44% в госторговле и 71% среди «служащих частников».) А сдвиг в промышленные рабочие шёл среди евреев много медленнее желаемого властями. Вовсе не пошли в железнодорожники и в горняки, чаще это – швейники, кожевники, печатники, деревообделочники и пищевики, и в других видах лёгкой промышленности. – Для «вовлечения еврейских рабочих в промышленность» созданы специальные профтехшколы, но они содержатся «не самим государством, а при крупном участии иностранных еврейских организаций»[115].

Да ведь и шёл – разрешённый НЭП, «укрепивший экономические позиции еврейского населения на новой, советской основе»[116]. В Москве в 1924: 75% аптекарской и парфюмерной торговли велось евреями, 55% мануфактурных лавок и магазинов, 49% ювелирных, 39% галантерейных, 36% дровяных и лесных складов. «Еврей для приобретения клиентуры в новом для себя городе "сбивал цены" частного рынка»[117]. Первыми и самыми видными нэпманами также часто были евреи. Озлобление против них исходило и из того, что евреи действовали и на советской почве, не только на рыночной: многие экономические ходы облегчались им по знакомствам и связям в соваппарате. Такие связи порой и вскрывались властью – например, знаменитое «Парафиновое дело» (1922) против руководителей псевдокооперативных предприятий. В 20-е же годы появлялась, как мы видели, богатая возможность скупать всё продаваемое теснимыми, гонимыми «бывшими людьми», особенно – добротную или редкую мебель. Ш. Эттингер отмечает, что «евреи составляли большинство нэпманов, нуворишей»[118], что подтверждалось и впечатляющим, в «Известиях» 1928 года, перечнем фамилий «неуплативших государственных налогов и сборов»[119].

Однако с конца НЭПа по евреям, более всего и занятым финансами, торговлей и ремёслами, прокатились противо-капиталистические мероприятия советской власти. Теперь многие из них переходили в «совторгслужащие» – по тем же самым финансам, кредиту и торговле. Катил на частную торговлю вал конфискаций и ограблений – отнятие и товаров и домов, зачисление в отверженных «лишенцев» (лишённых прав). «Часть евреев-торговцев, стремясь избежать дискриминационного, постоянно возраставшего налогообложения, декларировала себя при переписи как не имеющих определённых занятий»[120]. Тем не менее в начале 30-х при вымогании золота и драгоценностей «в маленьких городах и местечках… через застенки ГПУ практически проходило всё мужское еврейское население»[121]. И в страшных снах не могли бы представить такое еврейские торговцы при царе. Многие еврейские семьи, чтобы избавиться от статуса «лишенцев», переселялись из местечек в большие города. «В 1930 в местечках осталось менее одной пятой еврейского населения СССР»[122].

«Социально-экономические эксперименты советской власти, национализации и социализации разного рода не только не пощадили среднюю буржуазию, но и ударили по источникам существования мелких лавочников и ремесленников»[123]. В местечках «нечем торговать и некому продавать»; торговцы «принуждены были свои лавочки закрыть, – как вследствие отсутствия оборотных средств, так и вследствие чрезвычайных налогов»; «наиболее здоровые и работоспособные рассосались», а оставшаяся «масса толчётся бессмысленно по полуразрушенным улицам, попрошайничает, громко жалуется на свою судьбу, на людей, на бога»; «чувствуется, что еврейская масса совершенно не имеет никакой экономической базы»[124]. В многочисленных местечках этот период действительно был таким. Даже состоялось в конце 1929 постановление Совнаркома «О мероприятиях по улучшению экономического положения еврейских масс».

Г. Симон, бывший эмигрант, приехавший в конце 20-х годов как американский коммерсант с заданием «выяснить степень нужды ремесленников-евреев в инструментах», затем издал в Париже книгу с эмоциональным ироническим названием «Евреи царствуют в России». Описывая состояние еврейского ремесла и торговли в их притеснении и разрушении советской властью, он также передаёт многочисленные разговоры и впечатления от встреч. Общее настроение жителей весьма мрачное: «Что сказать о России? Много плохого, много преступного, но мысли и чувства должно беречь от ослепляющей злобы»; «евреев защищает только кладбище»; «всё чаще говорят о неизбежности завершения революции по-российски, т.е. резнёй евреев». Большевик-еврей из местных: только революция и спасёт от «сторонников возвеличения России поруганием еврейских женщин, орошения её кровью еврейских детей»[125].

Известный экономист Б.Д. Бруцкус, давший убийственный разбор социалистической экономики уже в 1920 (и в 1922 высланный Лениным за границу), – в 1928, к концу НЭПа, напечатал в «Современных записках» обстоятельную статью: «Еврейское население под коммунистической властью», – как состоялся НЭП в бывшей, ещё тогда не вполне размывшейся, черте оседлости, на Украине и в Белоруссии.

Относительное значение частного хозяйства и частной торговли всё время шло на убыль. Если ремесленникам и кустарям-одиночкам ещё отпущены кое-какие права, то торговцы, даже и мелкие, лишены прав политических (участия в советских выборах, лишенцы), а тем самым я гражданских. «Борьба Советской власти с частным хозяйством и его представителями является в значительной мере борьбой против еврейского населения». Ведь «евреи не только являются теперь почти единственными представителями частного городского хозяйства на территории Украины и Белоруссии, но и в составе небольшой капиталистической верхушки столиц – Москвы, Петрограда, Харькова, где… их участие теперь стало весьма значительным»[126].

В самом НЭПе Б.Д. Бруцкус различает три периода: 1921-23, 1923-25, 1925-27. «Частное хозяйство встречало наименьшие препятствия для своего развития со стороны коммунистической власти как раз в первые 2 с половиной года НЭПа», когда «большевики чувствовали себя несколько пришибленными неудачами на экономическом фронте». – С конца 1923 по весну 1925 «возникла первая коммунистическая реакция». «Оптовая и лавочная торговля была в 1924 г. в черте оседлости разгромлена, осталась почти только мелкая базарная». Ремесло «было отягчено теми же налогами. У ремесленников реквизировали их последние инструменты, их сырьё, принадлежащее чаще заказчику-крестьянину». – «Само еврейское равноправие превратилось в фикцию. Более 2/3 еврейского населения не имели права голоса в совете».

Как «еврейские социалистические партии культивировали в себе специфическую ненависть к еврейскому мелкому мещанству и в борьбе с ним усматривали своё назначение» – так и Евсекция (Еврейская секция коммунистической партии) «эту психологию унаследовала». Поэтому она «в начальный период НЭПа существенно разошлась с общей политикой партии». Второй же период НЭПа Евсекция использовала «для того, чтобы завершить экспроприацию еврейского мещанства, которую она не успела закончить» в период «военного коммунизма». Однако сведения о крайне печальном положении еврейского населения просачивались в еврейскую прессу за границей. Так теперь «евсеки возлагали ответственность за это на старый [дореволюционный] режим, который будто бы препятствовал евреям заниматься производительным, т.е., по толкованию коммунистов, физическим трудом. Поскольку евреи и теперь занимаются "непроизводительным трудом", им приходится страдать. Советская власть тут ни при чём».

Но, возражает Бруцкус: «В действительности положение было как раз обратное. С уничтожением еврейской мелкой промышленности и с увеличением затруднений по содержанию подмастерьев и учеников, класс еврейских рабочих почти исчез… Как раз под старым режимом, вследствие постепенного развития русского народного хозяйства и углубления хозяйственных связей между чертой оседлости и внутренней Россией, численность избыточных еврейских мелких посредников всё время сокращалась и профессиональный состав еврейской массы становился более разнородным. Теперь, наоборот, еврейское население опять превращалось в массу мелких посредников».

Третий период НЭПа – с весны 1925 по осень 1926, «когда были сделаны значительные налоговые льготы» ремесленникам, уличным торговцам и освобождена от налогов торговля на деревенских ярмарках, а по отношению к более крупным видам торговли «фининспектуре было предложено ввести свою деятельность в законные рамки», В этот период «быстрый рост товаро-денежных отношений… пошёл на пользу еврейскому населению», «больше всего имели возможность поправиться еврейские ремесленники», «много торговцев занялось скупкой зерна и других сельскохозяйственных продуктов». «Быстро стала развиваться в обеих западных республиках и мелкая промышленность, успешно конкурируя за сырьё с государственной». – Сопутно тому, «в силу новой инструкции [о выборах в Советы], значительно большая часть еврейского населения получила политические, а следовательно, и кое-какие гражданские права».

С конца 1926 «Россия уже вступила во второй период коммунистической реакции, переходящий… в полный разгром НЭПа. Реакция началась с удаления частника из торговли зерном. Затем последовали запреты скупки кож, масличных семян, табаку… изъятие у частников мельниц, закрытие частных маслобоен, кожевенных заводов, табачных фабрик. Летом 1927 г. началось нормирование цен вчастной торговле». И «теперь большая часть ремесленников из-за недостатка в сырье осталась без работы»[127].

Состояние местечек Западного Края распространилось тревогой среди международного еврейства. И Пасманик (в 1922, при выходе из военного коммунизма) писал, хотя и с преувеличением: «при большевизме еврейство осуждено на полное исчезновение»; господство большевиков превратило «всё русское еврейство в толпу нищих»[128].

Однако не то хотелось слышать на Западе. Там общественность – и еврейская тоже – во многом сохраняла доброжелательность к советской власти. Благоприятное отношение в мире к советскому режиму объяснялось не только общим сочувствием европейской интеллигенции ко всяким, к любым социалистическим движениям, но и в огромной степени именно тем, что мировое и американское еврейство успокоилось за судьбу российского еврейства: ему – несомненно хорошо будет при советской власти и не грозит никакой погром. А уж умелая советская пропаганда ещё более оглашала благополучие и перспективы советских евреев.

Такое благоприятствующее международное сочувствие облегчало советским вождям получение западной, особенно американской, финансовой поддержки. Без неё они не могли вытянуть экономику после своего славного военного коммунизма. В марте 1921 на съезде РКП Ленин говорил: «Пока революции нет в других странах, мы должны были бы вылезать десятилетиями, и тут не жалко сотнями миллионов, а то и миллиардами поступиться из наших необъятных богатств, из наших богатых источников сырья, лишь бы получить помощь крупного передового капитализма»[129]. И дело успешно пошло, передовой капитализм оказался не против подгрести российские богатства. Осенью 1922 был создан первый советский международный банк – «Роскомбанк», и возглавили его «знакомые всё лица»: всё тот же Олоф Ашберг, всю революцию гнавший Ленину иностранную помощь, бывшие частные банкиры в царской России (Шлезингер, Калашкин, Терновский) и Макс Мэй, вице-президент моргановской «Гаранта Траст», так помогшей Советам в Штатах; теперь разработали такую схему валютных отношений с советским Роскомбанком, по которой все поступающие средства «должны использоваться для закупок гражданских товаров в США». Госсекретарь Чарльз Хьюз протестовал, что это ведь – «признание "де-факто" Советов», но тщетно. А советник Роскомбанка шведский профессор Г. Кассель сформулировал так: «Безрассудно было бы предоставлять Россию с её ресурсами её собственной судьбе»[130].

Потянулись в СССР и первые концессионеры, которых Советы жадно ждали и приглашали, и среди первых – особенно пригретый Лениным Арманд Хаммер. В 1921 он «был на Урале… и решил помочь восстановить уральскую промышленность», получил концессию на асбестовые алапаевские рудники. Ленин в записке членам ЦК РКПб 14.10.21 сообщает, что отец Хаммера «даёт миллион пудов хлеба уральским рабочим на очень льготных условиях (5%) и с приёмом уральских драгоценностей на комиссию для продажи в Америке»[131]. А дальше Хаммер за производство карандашей для Советов бесстыдно потащил на вывоз художественные сокровища из царских хранений. (Он потом много раз приезжал в Москву и при Сталине, и при Хрущёве, продолжал вывоз в мореходных объёмах – церковной утвари, икон, картин, фарфора, изделий Фаберже.)

Однако значительные средства были распределены на территории Советов организацией АРА (American Relief Administration). Многие служащие при администрации АРА были евреями. «Под впечатлением катастроф… и в особенности кровавых погромов, американские евреи собрали в 1921-22 громадные суммы… Эти суммы затрачены были под флагом АРА… на помощь погромленным, на спасение южно-русских городов и поволжского крестьянства»[132].

А ещё из излюбленных советских идей 20-х годов, – столько еврейской идеей, сколько намеченной для евреев – была еврейская земельная колонизация. Мол, всю свою историю рассеяния лишённые возможности быть земледельцами, и лишь по проклятой вынужденности занимаясь ростовщичеством, коммерцией и торговлей, – наконец-то евреи осядут на земле, отрекутся от вредных привычек прошлого и своим производительным трудом, под советским небом, развеют недоброжелательные о себе легенды!

Советские власти обратились к идее еврейской колонизации отчасти по производственным соображениям, но больше по политическим: вызвать с Запада волну симпатии и, ещё важней, большой денежной помощи… Бруцкус пишет: «Советская власть в погоне за кредитами ищет постоянных симпатий в кругах иностранной буржуазии, и она очень дорожит отношением к себе еврейской заграничной буржуазии». Однако к 1924 пожертвования перестали притекать, и даже «руководящий орган еврейско-американской благотворительности [Джойнт] вынужден был ликвидировать работу в Европе… Чтобы вновь [как через АРА в 1921] собрать крупные суммы, надо было, как выражаются в Штатах, сделать "бум". Колонизация и стала для еврейской благотворительности этим "бумом". Грандиозный проект о колонизации 100 тыс. еврейских семейств преследовал, по-видимому, чисто агитационные цели»[133]. – К осени 1924 был создан правительственный Комитет по Землеустройству Евреев Трудящихся (КомЗЕТ), впримык к нему – ОЗЕТ (Всесоюзное добровольное Общество по Землеустройству Евреев Трудящихся). (Помню, в 1927-28 – нас, малых школьников, всех сплошь заставляли вступать и платить – просить у родителей, приносить из дому – венские взносы в ОДД, Общество Друзей Детей, и… в ОЗЕТ.) Во многих странах мира создавались вспомогательные ОЗЕТу организации.

Сразу было понято и учтено: «Помощь советской власти и… переходу [еврейской бедноты] на землю» – это «явление международного значения»: по ней заграничные рабочие судят о «мощи и прочности советской власти». В развитии замысла активно участвовал и финансово поддержал мощный американский «Джойнт». – И «Джуиш кроникл» отзывалась из Лондона (16 окт. 1925): «Крым предположено сделать теперь заместителем Палестины. Зачем посылать евреев в Палестину, столь непрозводительную и неоправдывающую… большие жертвы и неимоверно тяжёлый труд… Богатая земля Украины открыта для них, и плодородные поля Крыма улыбаются страждущему еврею… Москва явится покровительницей русского еврейства и потому может претендовать на моральную поддержку евреев всех стран»; к тому же «этот план ей ничего не стоит, потому что американские евреи покрывают расход»[134].

Не умедлила понять советский манёвр и русская эмигрантская печать. П. Струве в парижском «Возрождении»: «Вся эта затея может демонстративно связать еврейство – и русское и международное – с коммунистической властью… окончательно наложить на еврейство коммунистическое клеймо»[135]. – Передовица берлинского «Руля»: «Достаточно уж и так… мир солидаризует большевиков с евреями. Надо связать их ещё ответственностью за судьбу сотен тысяч бедняков. Тогда можно будет шантажировать богатых американских евреев угрозой: падёт советская власть – и грандиозный погром сметёт ею созданные еврейские поселения, – значит, надо во что бы то ни стало поддерживать советскую власть»[136]. – «Последние новости»: «В этом проекте по иронии судьбы встретились большевистский блеф с американским размахом», – а американцы клюнули, не понимая, что происходит в СССР[137].

И действительно, мировая еврейская общественность взбудоражилась радостной надеждой на реабилитацию еврейского земледельческого труда. В сентябре 1925 «общегерманский съезд… еврейской буржуазии под председательством директора германского государственного банка» Ялмара Шахта принимал решение о поддержке. Леон Блюм во Франции создал «Еврейский конструктивный фонд», и тот слал новым еврейским поселенцам тракторы. В Нью-Йорке создалось «Общество помощи еврейскому земледелию в СССР». По многим странам мира, вплоть до Южной Африки, собирали деньги для еврейского земледелия, делали взносы социал-демократы, анархисты, пишут – и простые рабочие. – А когда «редактор американского журнала "Морнинг журналь" Фишман» поставил, как и многие другие, вопрос: "этично ли со стороны русского еврейства воспользоваться для своей колонизации экспроприированной землёй"», а «Джуиш кроникл» ещё напомнила, что из бывших-то владельцев «большинство заключено в тюрьмы, расстреляно или сослано», – им ответил сам Луи Маршалл, крупный американский юрист, председатель мирового «Джойнта»: он признавал благодетельное право революционных конфискаций[138]. (Собственно, уже в 1919-1923 годах «более 23 тыс. евреев осело на пустующих бывших помещичьих землях близ местечек и городов бывшей черты оседлости», а весной 1923 тех земель уже не осталось и «стали формироваться первые небольшие группы евреев, решивших переселиться на свободные степные земли юга Украины»[139]. Это движение убыстрилось с 1925.)

И выделился международный еврейский Агро-Джойнт (вместе с Маршаллом ещё и банкир Пауль Варбург во главе, но тут нашему коммунистическому летописцу отказывает классовое осуждение и он – одобряет). Агро-Джойнт заключил соглашение с КомЗЕТом – о поставке тракторов, сельскохозяйственных машин, высокосортных семян, строительстве артезианских колодцев, профессиональной подготовке еврейской молодёжи. – В эту помощь вложилось и ЕКО.

На съезде ОЗЕТа в 1926 Калинин «резко выступил против ассимиляции [советских евреев] и выдвинул широковещательную программу еврейской автономии» (прозванную на Западе «Декларация Калинина»). «Первоначальные планы предусматривали переселение на юг Украины и север Крыма около 100 тыс. семей, или около 20% всего еврейского населения СССР»; предусматривалось создать и отдельные еврейские национальные районы. (Но и «многие, оставаясь безработными, тем не менее отказывались от возможности занятия с/х трудом»; и «лишь около половины всех евреев, согласившихся на переселение, действительно закрепилось на жительство в переселенческих посёлках»)[140].

Однако против программы ОЗЕТа были и критические выступления американских сионистов, «усмотревших в пропаганде проектов широкой еврейской с.-х. колонизации в Советском Союзе альтернативу сионизму с его идеей заселения Эрец-Исраэль». ОЗЕТ неискренно оправдывался, что нисколько не противоречит колонизации Палестины[141].

Большие надежды тут возлагались на Крым. Отводилось 455 тыс. гектаров земли под еврейскую колонизацию на Украине, в Белоруссии и 697 тыс. гектаров в Крыму. «Согласно десятилетнему плану земледельческого и промышленного переселения евреев в Крым» – еврейская доля в населении должна была вырасти от 8% в 1929 до 25% в 1939 (предполагалось, что число евреев заметно превзойдёт число татар), – и «не может быть никаких принципиальных препятствий» к созданию «в составе Крымской АССР особой Северокрымской автономной еврейской республики или области»[142].

Расселение евреев в Крыму вызвало враждебность у татар («евреям отдают Крым»?) и недовольство множества тамошних безземельных крестьян. И вот, пишет Ларин, «уже по всей стране расходятся злостные выдумки (об отводе лучших земель, о лишении их из-за этого нееврейского трудового населения и нееврейских переселенцев, об особо усиленной помощи власти именно еврейским переселенцам и т.д.)». – Дошло до того, что председатель ЦИКа Крымской АССР Вели Ибраимов опубликовал интервью в симферопольской газете «Красный Крым» (26 сент. 1926), которое Ю. Ларин не приводит, но называет «натравливающе-погромным» проявлением «злостного буржуазного шовинизма», притом Ибраимов обнародовал постановления и проекты, «не подлежащие пока публикации». По этому поводу Ларин написал донос в Центральную Контрольную Комиссию и в ЦК ВКПб (гордясь им, приводит в своей книге). В результате Ибраимов был «смещён и затем расстрелян», после чего еврейская колонизация усилилась. Весьма характерно для приёмов коммунистического режима: закрытый суд над Ибраимовым шёл не по политическому обвинению, а «за выяснившуюся связь его с кулацко-бандитской шайкой», за бандитизм[143]. А «расстрелянный затем вместе с Ибраимовым некто Мустафа», его единомышленник и зампред ЦИКа, тоже был зачтён в бандиты[144].

Слухи об изрядной помощи евреям-переселенцам не прекращались. Власти пытались рассеивать их. Вот разворачиваем правительственную газету в 1927. «Крупную помощь евреям-переселенцам» оказывают «еврейские общественные организации» (не сказано, что западные), а вовсе не государство, как об этом идёт слух. Для опровержения потребовалась поездка наркомзема УССР Шлихтера (тот самый молодой буян в киевской думе в октябре 1905, кто помнит) по югу Украины. (Кампанейски: в это лето появились и в других газетах статьи о еврейской колонизации.) Дело в том, что распространяются слухи, «что евреи сами не обрабатывают полученную землю, а сдают её в аренду или нанимают рабочих», то есть, по-тогдашнему, батраков. Так вот: «мы не встречались с [такими] фактами», однако надо на всякий случай «запретить евреям-переселенцам сдавать свои земли в аренду». Насчёт распространённых слухов о наёмном труде Шлихтер ограничился заявлением: «мы [нарком с комиссией]… не наблюдали случаев применения наёмного труда». А вообще, «нездоровой атмосфере, создавшейся вокруг вопроса о еврейском переселении», надо противопоставить «самую широкую разъяснительную кампанию»[145].

Даёт статья и некоторое представление о цифрах: в Херсонскую область с конца 1925 по июль 1927 переселено «630 еврейских хозяйств»[146]. По всей же Украине, «в 1927 в 48 еврейских земледельческих поселениях… проживало 35 тыс. человек». А в Крыму «в 1926 в еврейских с.-х. поселениях… проживало 4463 еврея»[147]. Рядом с этим очень сомнительным выглядит сообщение, что в еврейских «земледельческих колониях к 1928 году считалось до 220 тысяч евреев»[148], или утверждение Ларина, что в начале 1929 – 200 тысяч. Отчего ж такие расхождения в порядке чисел? Однако и по Ларину в 1929: «доля евреев в сельскохозяйственном населении совершенно ничтожна», меньше чем 0,2% (тогда как среди торговцев в СССР евреев – «почти 20%», а в общем населении – 2%)[149].

Маяковскому виделось так:

Трудом упорным еврей в Крыму возделывает почву-камень.

Однако программа еврейского земледелия осталась практически безуспешной. Для многих поселенцев – не было побуждений оставаться. Ведь само переселение (и постройка домов) производилось по приказу сверху и за счёт западных организаций. Не помогало и то, что само государство использовало «наёмный» труд при налаживании хозяйства для переселенцев-евреев: вот, например, «мало кто знает», что тракторные колонны украинского совхоза им. Шевченко обрабатывали поля «соседних еврейских деревень»[150]. И, несмотря на то что «в конце 1920-х – начале 30-х гг. в Крым ежегодно переселялись 2-3 тыс. семей», – «в итоге пятилетней переселенческой работы», когда должно бы набраться 10-15 тыс. семей, «в еврейских поселениях Крыма проживало около 5 тыс. семей». Причина – «частое возвращение поселенцев в прежние места жительства или уход в города Крыма и других частей СССР»[151]. С картиной этого «обратничества» 20-30-х годов, «массового отхода евреев от сельского хозяйства в СССР», – сопоставим уход с еврейских земельных колоний XIX века, только теперь «открылись возможности новых занятий в промышленности» (а также в административных учреждениях, что в XIX веке было запрещено)[152] .

Наконец, надвигалась и коллективизация. Семён Диманштейн, многолетний возглавитель Евсекции (Еврейской секции при ЦК ВКПб), устойчивый коммунист, бодро перенесший все советские мероприятия 20-х годов, в 1930 вдруг «выступил в печати против сплошной коллективизации в национальных районах», уберечь еврейские колонии от коллективизации, «за что получил предупреждение»[153]. Однако коллективизация пришла, «не пощадила и свежих ростков еврейского земледелия»[154]. Почти одновременно под лозунгом «интернационализации» произошло «слияние еврейских колхозов с нееврейскими»[155], и программа еврейского земледелия на Украине и в Крыму окончательно прекратилась.

Но главным советским замыслом по еврейской колонизации был, как известно, Биробиджан, территория между двумя притоками Амура у китайской границы, «почти достигающая размеров Швейцарии». Её характеризовали впоследствии по-разному. Хрущёв в 1956 в беседе с канадскими коммунистами хвастал: почва – из самых плодородных, климат южный, «много воды и солнца», «реки полны рыбы», «огромные леса». «Социалистический вестник» описывает Биробиджан как территорию, «покрытую дикой тайгой, в значительной части заболоченную»[156]. Британская энциклопедия: «равнина, с обширными болотами, местами заболоченный лес», но и «плодородная земля… вдоль Амура»[157]. – Проект возник в КомЗЕТе (при ЦИКе СССР) в 1927: не только «превратить значительную часть еврейского населения в оседлое крестьянское земледельческое компактное население» (Калинин), но и создавать (в противовес реакционному сионизму) национальный очаг, Еврейскую автономную республику, по крайней мере с полумиллионным населением[158]. (Не исключён и мотив: вклинить советско-верное население во враждебном казачьем краю.)

Тогда же ОЗЕТ послал в Биробиджан научную экспедицию, а в 1928 принято решение начать – до значительного приезда еврейских переселенцев – предварительные работы, строительство посёлков (силами местного населения или кочующих артелей китайцев-корейцев). По воспоминаниям, местные старожилы (забайкальские казаки, переселившиеся туда в 60-80-х годах XIX века и уже преодолевшие много бедствий в лесном краю) от намечаемого еврейского вселения встревожились: у них была переложная система земледелия, требующая просторов, они ожидали теперь стеснений в земле, сокращения сенокосов и охоты. – Комиссия КомЗЕТа «ориентировочно допускала в своём докладе возможность постепенного поселения 35 тыс. семей… Однако практическое ознакомление с районом показало, что эти надежды были слишком радужными». – ЦИК СССР в марте 1928 отвёл Биробиджан специально для еврейской колонизации, и тут же стали формировать первые туда эшелоны поселенцев – это были «впервые вообще переходящие к земледелию горожане» Украины и Белоруссии, совсем не готовые к сельскохозяйственному труду[159]. (Приманкой для едущих было снятие «лишенства».) Комсомол (как всегда, судорожно) проводил «ежемесячник ОЗЕТа», пионерские делегации ездили по всей стране собирать средства на биробиджанское переселение.

Отправленные так спешно еврейские семьи – приехали и ужаснулись условиям. Они были поселены в бараках на станции Тихонькой (будущий город Биробиджан). «Среди барачных жителей… некоторые умудряются получать переселенческий кредит и ссуды, сидя в бараке, и проедают их, даже не выехав на землю. Другие, менее изворотливые, нищенствуют»[160]. «За первый год работы в Биробиджане построено только 25 изб, вспахано только 125 гектаров и из них ни один не засеян». И многие жить в Биробиджане не остались: весной 1928 приехала тысяча работников, и уже к концу июля 25%, разочарованные, уехали; из приехавших за весь 1928 «к февралю 1929 г. уже более половины бросили Биробиджан»[161]. От 1928 по 1933 туда приехало свыше 18 тысяч переселенцев, а еврейское население выросло только до 6 тысяч; по другим данным, «лишь 14% намеченного к поселению числа евреев остались на жительство в 1929 г.»[162]. Уезжали либо на свои прежние места, либо в Хабаровск и Владивосток.

Ларин, посвящая немало разумных и страстных страниц доводам о наилучшем устройстве еврейского земледелия, однако, негодует: «Нездоровая шумиха… поднята вокруг Биробиджана… утопия о поселении [там] миллиона евреев… Заселение его было понято чуть не как национальная обязанность советских евреев», «сионизм наизнанку», «какое-то народничество». А международные еврейские организации – Биробиджана не финансировали отначала, считая его «для себя слишком дорогим и рискованным»[163]. Вернее, западные еврейские организации, Агро-Джойнт, ОРТ и ЕКО, вовсе не сочувствовали этому далёкому зауральскому проекту[164]. Он никак не был «еврейским», а затеей советских властей, бурно взявшихся разрушать и строить заново всю жизнь страны.

На жизни рядовых советских евреев почти от самого Октября и насквозь до конца 20-х годов ощутимейше отозвалась деятельность евсеков - членов Евсекций. Помимо государственного Еврейского Комиссариата при Наркомнаце (с января 1918 и по 1924) – деятельно строилась активная еврейская организация при РКПб. Евкомы и евсекции поспешно создавались в губерниях уже с весны 1918, едва ли не опережая центральную Евсекцию. Это была среда, фанатически увлечённая коммунистическими идеями, Даже ярее, чем сами советские власти, и в известные моменты опережая их в проектах. Так, «по настоянию Евсекции в начале 1919 Еврейский Комиссариат издал декрет, объявлявший иврит "языком реакции и контрреволюции" и предписывавший преподавание в еврейских школах на языке идиш»[165]. Центральное бюро евсекций состояло при ЦК компартии, много местных евсекций действовало в бывшей черте. «Основное предназначение евсекций сводилось к коммунистическому воспитанию и советизации еврейского населения на родном языке идиш». С 1924 по 1928 «вся сфера еврейского образования и культуры подчинялась еврейским бюро Наркомпросов [республик]»; за «перехлёсты в насильственной идишизации» они были упразднены – и «ещё более усилилось влияние евсекций»[166].

Деятельность евсекций на протяжении 20-х годов была, однако, противоречивой. «С одной стороны, чрезвычайно активная агитационно-пропагандистская работа по коммунистическому воспитанию на языке идиш, беспощадная борьба против иудаизма, традиционного еврейского образования, еврейских общинных структур, независимых еврейских организаций, политических партий и движений, сионизма, языка иврит. С другой – противодействие ассимиляции, поддержка языка идиш и культуры на нём, организация советского еврейского образования, еврейских научных исследований, деятельность по улучшению экономического положения советских евреев»; при этом «евсекций часто занимали даже более радикальные позиции, чем центральные партийные органы»[167].

Из кого же набиралась антисионистская Евсекция? Это были «большей частью – недавние бундовцы и социалисты-территориалисты»[168]. Они во множестве влились как перебежчики или «коммунисты-неофиты» в ВКПб. Цель Евсекций была: развитие коммунистического влияния на российское еврейство, создание «еврейской советской нации», изолированной от мирового еврейства, – но одновременно «деятельность Евсекций парадоксальным образом превращала её из "технического аппарата" приобщения еврейского населения "к социалистическому строительству" в центр консолидации еврейской жизни в Советском Союзе». В Евсекций произошёл раскол: «сторонники форсирования ассимиляции» против тех, кто считали все-образную работу в еврейском населении «необходимым средством сохранения еврейского народа»[169]. – В «Книге о русском еврействе» с сочувствием отмечено, что деятельность Евсекций «всё же носила на себе, под пролетарским соусом, весьма ярко выраженную еврейскую национальную печать». (Например, в 1926, пользуясь общим лозунгом партии «лицом к деревне!», Евсекция двинула лозунг «лицом к местечку!».) «Не случайно эта деятельность вызывала резонанс и порой симпатии даже в широких еврейских кругах в Польше и в Соединённых Штатах»; автор дальше называет её «разновидностью еврейского национализма в коммунистическом обличье»[170]. – Но в 1926 компартия сократила деятельность Евсекций, превратила её в Еврейское бюро. В 1930 и Еврейское бюро было закрыто, наряду со всеми национальными секциями в ВКПб[171]. После этого – деятельность евсеков продолжалась уже под общим знаменем коммунизма. «Русское еврейство утратило все формы своего самовыражения, включая коммунистические»[172].

Концом Евсекций и можно пометить окончательное растворение бундовского течения – «позволить и отдельное национальное существование, даже если оно шло против строгой социал-демократической теории»[173]. Однако весьма многие из бывших евсеков и других социалистов-евреев – и после закрытия Евсекций не протрезвели, не оглянулись на соплеменников, поставили «социалистическое строительство» выше блага своего народа или любого другого: остались служить в партийно-государственном аппарате. И эта многообильная служба была больше всего на виду.

Статистикой ли оценивать или описывать множеством Однообразных примеров, – не оспоришь, что обильная еврейская волна просачивала советскую власть тех лет. И состоялось такое в государстве, преследующем и свободу слова, и свободу коммерции, и религию, не говоря уж о человеческом достоинстве.

Состояние еврейской культуры в СССР группа Бикермана-Пасманика оценивала в 1923 крайне мрачно: «На ниве еврейской культуры всё выворочено и растоптано»[174]; «все основы национально-еврейской культуры расшатаны, все святыни наши втоптаны в грязь»[175]. С. Дубнов в 1922 видел похожее, писал «о жалких обломках», картине «развала и подвигах тёмных дикарей, разрушающих последние остатки былой культуры»[176].

Лишь только еврейская историография, как свидетельствует целый ряд разрешённых публикаций, не потерпела разгрома в первое десятилетие советской власти. От самой революции стали доступны государственные архивы, включая Департамент полиции, что дало еврейским исследователям большие возможности по выборкам и публикациям – как об участии евреев в революционном движении, так и о погромах, и о «ритуальных» процессах. В 1920 возродилось Еврейское Историко-Этнографическое общество, опубликовало два тома «Материалов для истории антиеврейских погромов в России». Позже общество «подвергалось нападкам Евсекции», деятельность его «пошла на убыль», и оно было закрыто в 1929 году. Выходили «Еврейский вестник» и «Еврейская летопись»; закрыты в 1926-1928. Продолжалась и дубновская «Еврейская старина» (уже и после отъезда его из России в 1922); закрыта в 1930. Ещё с 1916 действовал Еврейский этнографический музей; в 1930 был закрыт[177].

Судьба еврейской культуры в 20-е годы – это две расходящиеся судьбы: на иврите и на идише. Иврит сильно притеснялся, запрещался – потому что власти видели в нём носителя как религии, так и сионизма. Ещё до консолидации советской власти, в 1917-1919, «в России появилось свыше 180 книг, брошюр и журналов на иврит» (больше всего в Одессе, но и в Киеве, и в Москве). Настроение, что «судьба иврит связана с судьбой победоносной коммунистической революции», держалось и в начале 20-х годов «среди молодых людей, пытавшихся "создать революционно-литературную трибуну, под знаменем которой сумели бы объединиться творческие молодые силы мирового еврейства"»[178]. – Однако «по настоянию Евсекции Еврейский комиссариат объявил иврит "реакционным языком"», и уже в 1919 Наркомпрос «запретил его преподавание во всех учебных заведениях. Началось изъятие из библиотек книг на иврите»[179].

Культуру на идише ждала судьба гораздо оживлённее. Идиш всё ещё был языком еврейских масс. Отметим, что по переписи 1926 ещё 73% евреев «в качестве своего родного языка назвали еврейский»[180] (по другому источнику – 66%[181]), – то есть еврейская масса ещё могла сохранить культуру на идише. Этим и воспользовалась советская власть. Если в первые годы советской власти в большевизме господствовало мнение, что в котле революции евреи должны пренебречь своим языком и своей национальностью, то позже Еврейский комиссариат при Наркомнаце, и Евсекция, и Еврейские отделы при Наркомпросах республик стали создавать советскую культуру на идише. В 20-е годы идиш был объявлен одним из государственных языков Белоруссии; в Одессе и в 20-е, ещё и в 30-е годы идиш был «основным языком во многих государственных учреждениях», существовало и судопроизводство на идише и еврейские часы по радио[182].

«С 1923 года начинается быстрый рост школ на идиш во всём Советском Союзе» (включая Великороссию и Москву). С 1923 началась (и продолжалась до 1930) «полоса систематической идишизации», даже принудительной, еврейских школ бывшей «черты»: ряд школ перевели на идиш, не считаясь с желаниями родителей. Если в 1923 в СССР было 495 школ на идише и они охватывали 70 тыс. еврейских детей, то в 1928 – уже 900 школ, и к 1930 в них училось 160 тыс. детей. (Это объяснялось ещё и тем, что украинцы и белорусы к этому времени получили полную культурную автономию и не хотели, чтобы еврейские дети вносили русификацию; еврейские же родители не хотели, чтобы дети учились по-украински и по-белорусски, а русских школ больше не было, – так им ничего и не оставалось, как учить на идише.) Кстати, в школах этих – не изучали еврейской истории, вместо неё был предмет: «классовая борьба у евреев»[183]. (Ровно так, как и в русских школах не изучали русской, да и никакой, истории, а только «обществоведение».) И вообще во все 20-е годы «шёл процесс постепенного вытеснения из программы советской еврейской школы даже тех немногих элементов собственно еврейского образования, которые присутствовали в ней». А к началу 30-х «достаточно автономно функционировавшая система управления советской еврейской школой была окончательно упразднена»[184].

С 1918 существовали независимые высшие еврейские школы – ЕНУ (Еврейский народный университет) в Москве (до 1922), и ПЕНУ в Петрограде, преобразованный в 1920 в Петроградский ИВЕЗ (Институт высших еврейских знаний, один из создателей, потом и ректор – Семён Лозинский) «насчитывающий ряд выдающихся учёных сил и дающий образование множеству еврейских студентов»; при поддержке «Джойнта» ИВЕЗ просуществовал до 1925. Создались еврейские отделения на педагогических факультетах Белорусского университета (с 1922) и 2-го МГУ (с 1926). Не упустим и Центральную еврейскую партшколу на идише – ЦЕПШ (с 1921). Еврейская система образования поддерживалась и особыми педтехникумами, и было свыше 40 техникумов индустриальных и сельскохозяйственных[185].

Еврейская культура продолжала существовать, и даже получила немалое содействие, – но на условиях советской власти. Глубина еврейской истории – была закрыта. Это происходило на фоне полного, с арестами учёных, разгрома русской исторической и философской наук.