– Иди за мной, Найл.

Она повернулась и пошла, а Найл. сгорая от любопытства, направился следом, к стоящей на середине лужайки большой каменной вазе, окруженной высокими – в человеческий рост – кустами. Когда они углубились в кусты, девушка развернулась лицом к Найлу и потребовала:

– Ну-ка, целуй меня.

Найл вытаращил глаза. Он ожидал чего угодно, только не этого. В конце концов девушке надоела его нерешительность, и, притянув Найла к себе, она обвила ему руками шею. Спустя несколько секунд она тесно прижалась к нему всем телом, губы ее стали влажными и настойчивыми.

Изумление юноши мгновенно прошло, и он жадно приник к губам девушки.

Через какое-то время она сладостно вздохнула и, чуть отстранившись, взглянула в глаза Найлу.

– Ну, целуй, – снова потребовала девушка, и Найл повиновался, не колеблясь.

На сей раз поцелуй длился так долго, что юноша едва не задохнулся. Девушка осторожно выскользнула из его объятий и украдкой посмотрела сквозь кусты. Довольная, что там никого нет, она потянула Найла за руку.

– Пойдем туда… – Ее голос дрожал от возбуждения.

Найл послушно пошел за ней туда, где на лужайки выделялся большой клок нестриженной, высокой травы. Упав на нее, девушка протянула ему руки.

Юноша растерялся: с чего это ей вздумалось лечь, когда целоваться удобнее стоя. Тем не менее он подчинился и послушно лег рядом с девушкой. Спустя секунду ее руки вновь ласково обвились вокруг его шеи, и она принялась жадно целовать его, постанывая и покусывая.

От оглушительного удара в ухо голова затрещала, а из глаз посыпались искры. Над ними стояла Одина и, склонившись, намеревалась ударить снова.

В голове юноши стоял звон, и он с большим трудом встал на ноги. Глаза Одины яростно сверкали. Досталось башмаком и девушке.

– А ну, поднимайся, потаскуха!

Одина повернулась к Найлу и крепко ударила его еще раз. Девушка, похоже, ничуть не испугалась: ее лицо выражало только досаду. Когда Одина снова отвела ногу для удара, глаза девушки налились недобрым светом, и та сдержалась.

– Марш на работу! С тобой разберемся позже. – Женщина повернувшись к Найлу: – А ты – назад в повозку.

Повозка была пуста, четверо возниц-истуканов все так и глядели перед собой, будто покорные животные.

Одина прошла мимо них в цветущий кустарник, окаймляющий соседнюю лужайку. Найл хотел окликнуть брата, но одумался, вспомнив злые глаза служительницы. Послышался страдальческий вскрик.

Из кустарника вышла Одина, волоча брата за ухо. Найл не выдержал и расхохотался, но под сердитым взглядом Одины тут же осекся. Сзади с удрученным видом тянулась блондинка. Одина молча указала на повозку. Вайг влез и уселся рядом с Найлом.

Разъяренная женщина, не удостоив братьев взглядом, пошла обратно в здание с розовым фасадом. Нарушительницы как ни в чем не бывало взялись за прерванную работу.

– Как ты думаешь, она сильно рассердилась? – осторожно спросил Вайг.

– Кажется, да. Но я-то разве виноват? Я думал, девица просто хочет мне что-то показать.

– Вот и показала, – хихикнул Вайг. Прошло минут пятнадцать. В конце концов показалась Одина, за ней Сайрис.

– Пошли скорее! – злобно рыкнула служительница, отчего возницы пугливо сорвались на рысь. Одина смерила взглядом Вайга, затем Найла, и оба отвели глаза. – Повезло же вам, что это я, а не кто-нибудь другой, – сказала она. – За незаконную случку полагается полсотни ударов плетьми.

– За случку?

– Что вы такое натворили? – Сайрис не могла взять в толк, что произошло.

– Она просила помочь докатить тяжелую тачку, – стал оправдываться Вайг. – А когда зашли в кусты, набросилась на меня. Да так, что я думал, сожрет.

Одина строго посмотрела на Найла:

– А та, с темными волосами, тоже попросила, чтобы ты ей помог?

– Нет. Она сделала пальцами вот так, и я пошел узнать, что ей надо.

– Простаки вы оба. Неужто не ясно, что женский квартал для мужчин – заповедная территория? Доложи я все как есть, вас обоих лишили бы ушей.

В ее голосе, однако, слышались сочувственные, покровительные нотки.

– Но что такого в том, что кто-то целуется? Почему нельзя?

Одина глубоко вздохнула, словно сдерживая в себе ярость, и, снисходительно улыбнувшись, покачала головой:

– Вы еще много не знаете. Ничего страшного в поцелуях нет, если целуются те, кому положено. Но иногда случается так, что целуются не те.

– Что значит «не те»?

– Вы рабов еще не видели?

– Да, в общем-то, проезжали мимо поутру.

– Обратили внимание, какие это образины?

– Да.

– Это потому, что у них были «не те» родители. Видите, какая я здоровая, крепкая? – Она вытянула красивую руку и согнула ее в локте, показывая мускулы.

– Да.

– Потому что у меня родители были те, что надо.

Она улыбнулась открыто и по-доброму, будто этим объясняла все. Какое-то время братья сидели молча, обдумывая ее слова. Затем Найл спросил:

– А кто были твои родители?

В глазах у Одины мелькнуло недоумение:

– Откуда же мне знать?

Все трое удивленно посмотрели на нее.

– Ты не знаешь?

– Конечно, нет.

– А я вот знаю, кто мои родители. Одина кивнула:

– Да, но вы-то дикари, никто не следит за тем, как вы размножаетесь. Почему, думаете, все служительницы такие рослые и красивые? Потому что их родителей тщательно отбирали. А мужчины почему такие все статные, сильные? Потому что их растят не как попало, а пристально за этим следят.

– А скажи, все ли детишки появляются здесь на свет сильными и здоровыми? – спросила Сайрис.

– Разумеется, нет. От больных и слабых мы сразу же избавляемся.

– Но ведь это жестоко, – прошептала Сайрис.

– Вовсе нет. Жестоко сохранять им жизнь: они могут дать неполноценное потомство. Не допуская этого, мы очищаем наш род от убогих и больных.

– А рабы? Они как поступают? – спросил Вайг.

– Рабы – неполноценные. Их держат, потому что надо же кому-то делать черную работу. Ну и, конечно, паукам… – Она осеклась. – Хозяевам они нужны на пирах.

– Как прислуга? – неуверенно спросил Найл.

– Нет, нет. – В голосе Одины послышалось даже раздражение от такой непонятливости. – Как самое лакомое блюдо. Им нравится человеческая плоть. Мы, разумеется, держим коров, лошадей, овец. Но человечина, говорят, для хозяев вкуснее всего.

От таких слов пленники тревожно притихли. После долгой паузы Вайг спросил:

– А насчет своей участи… Никогда не опасаетесь?

Одина покачала головой:

– Конечно, нет, что ты! Своих слуг они никогда не трогают, кроме тех, конечно, которые выходят на улицу ночью. Или как-то иначе нарушают закон. Например, пытаются пробраться в женский квартал. – Она выразительно посмотрела на братьев.

Все это время – минут десять – повозка ехала по тому же широкому проспекту, направляясь к реке. Возницы теперь усиленно тормозили (дорога шла под уклон), не давая повозке разогнаться. Река находилась как раз перед ними – широкая лента, переливчато посверкивающая под солнцем. Гигантский мост, соединявший некогда оба берега, провалился, ржавые железные фермы изогнуты, покорежены. Колесничим велели остановиться. Одина указала на невысокое белое здание на той стороне:

– Вон она, детская.

– Но как туда перебраться? – спросила Сайрис, заметно волнуясь.

Ничего не отвечая, Одина ткнула пальцем в сторону лодки, лежащей на самой кромке берега, возле ступеней каменной лестницы, а затем хлопнула по спинам двоих колесничих:

– Можете нас перевезти. Остальные пусть подождут здесь.

Через несколько минут они уже были на середине реки.

Лодка гладко скользила по воде, продвигаясь все дальше с каждым взмахом весел.

– А как сломался мост? – поинтересовался Найл.

– Жучиные слуги взорвали.

– Чтоб матери не бегали навещать детей? – воскликнула Сайрис.

– Почему же? Можно встречаться два раза в год. Находиться вместе хоть целые сутки. Но многие предпочитают не обременять себя такими заботами. Я своих детей не видела с рождения.

– У тебя есть дети?

– Я их вынашивала и рожала, – пояснила Одина. – Но называть их своими я бы не стала.

– И тебе не хотелось с ними увидеться?

Женщина пожала плечами:

– Вначале скучала, с недельку, а потом все как-то забывалось. Я знала, что за ними хорошо ухаживают.

– А кто твой… Кто их отец?

– Одного звали Врукис, другого Мардак, а еще одного Крифон.

– И… – Сайрис сделала робкую паузу. – Ты с ними по-прежнему видишься?

Одина вздохнула. Вопросы Сайрис, очевидно, казались ей наивными.

– Я несколько раз видела их на улице. Но было бы невежливо показывать, что мы знакомы друг с другом. Понимаешь, они всего-навсего слуги. Их дело – производить детей. Они бы смутились, заговори я с ними.

– А у тебя нет к ним… Чувства?

– Это еще зачем? Неужели я должна испытывать чувство к этим вот, – она показала пальцем на колесничих, – за то, что они перевозят нас через реку?

Найл исподтишка посмотрел на мужчин, не смущает ли их такое замечание. Но те смотрели только вперед. Похоже, слова Одины нисколько не затронули их.

Лодка, ткнувшись о берег, замерла возле уходящей вверх каменной лестницы. Один из мужчин, выпрыгнув и привязав ее к камню, помог Одине выйти.

Наверху их встретила высокая женщина в синих одеждах. Как и большинство служительниц, она походила на Одину, как сестра. Женщина держала в руках огромную секиру с длинным шипом на конце лезвия. Поприветствовав Одину, служительница посмотрела на живот Сайрис:

– На каком месяце?

– Она не беременна, – ответила за нее Одина. – Ей разрешено навестить детей, их доставили сюда несколько дней назад.

– Надеюсь, ты сумеешь ее сдержать, – сказала женщина, церемонно вытягивая руку с секирой, когда они проходили мимо.

– О чем это она? – спросила Сайрис шепотом. Одина пожала плечами:

– Некоторые матери не хотят разлучаться со своими детьми. Как раз на прошлой неделе ей пришлось одну такую прикончить.

– Прикончить?!

– Да, смахнуть ей голову.

– Она что, не могла ее просто оглушить? – спросил Найл.

Одина решительно покачала головой:

– Зачем? У той мамаши был неизлечимый душевный разлад. Она могла заразить других.