- То, что вам теперь живется несладко, ясно как божий день. Но ведь вы же еще и писатель... - пытался возразить Костя.

- Молодой человек, я же вам сказал, наша беседа не имеет смысла.

- Я вам не верю, - жестко сказал Костя. - Я никогда не поверю, что человек, написавший "Сказку о радуге"...

- У вас есть дети? - спросил Синицын.

- Нет.

- Вот когда появятся, спросите себя, во что вы верите. До свидания.

Чуть отстранив Зубкова, Синицын продолжил свой путь, ступая резиновыми сапогами по мелким лужам на тротуаре. Зубков смотрел ему в спину. Косте говорили, что Синицын сломался, что он не скажет ни слова, что он бросил писать. А если и не бросил, то никогда никому об этом не расскажет. Будет складывать пухлые и тонюсенькие папочки в ящик. И лишь в завещании напишет, что передает свои сочинения в собственность кому-либо с непременным условием, что это будет напечатано.

Зубков сел в машину и медленно поехал прочь со двора. В зеркало заднего вида он видел, как Синицын открыл дверь подъезда и остановился, провожая машину взглядом.

По дороге в редакцию Костя думал, что ему здесь нравится все меньше и меньше. Практичность и разумность в жизнеобеспечении граждан и их социальной защите граничила с невероятным цинизмом права сильного, вытекавшего из безусловного приоритета большинства перед меньшинством, права решать что-то за другого, объясняя это его же собственным благополучием, совершенно не задумываясь, а нужно ли ему это благополучие.

И все это было в скрытой форме, под личиной всеобщего блага, с лежащим на витрине уважением чужого мнения и чужих свобод.

Профессор Синицын был хирургом от Бога. Он брался оперировать пациентов, которых его коллеги считали безнадежными. Если был хотя бы один шанс достать человека из могилы, Синицын его использовал. Но у профессора было хобби. Он сочинял сказки для взрослых. Верховному Совету и президенту эти сказки не нравились. В течение полугода, вдумчиво и с расстановкой, Синицына вынудили уйти с работы. В результате его семье пришлось переехать жить в красный сектор, ребенок не смог больше посещать ту математическую школу, которая ему нравилась, жене пришлось уйти из ателье при киностудии, и теперь она работала дворником.

По возвращении в редакцию Костя зашел к главному редактору и сказал, что разговор не получился. Главный решил пока эту тему отложить на неделю, а за это время подумать, как уговорить Синицына дать интервью. Костя же должен был зайти к секретарю отдела, взять очередное открытое письмо Гуньдяева и слов на триста размазать манной каши по тарелке по поводу очередного выступления правозащитника. Он обещал сделать это к двенадцати часам завтрашенго дня, зная, что открытые письма Гуньдяева были достаточно похожи.

В приемной главного редактора Костя взглянул на часы. Половина третьего.

Не мешало бы и пообедать. А уже после обеда зайти к секретарю. Костя вышел в коридор и пошел в столовую, раскланиваясь и здороваясь со встречавшимися знакомыми журналистами и техническими работниками газеты.

В газете "Новости дня" Костя работал уже вторую неделю. Как и обещал Чуев, проблем с трудоустройством не было. Газета была частной, и нового смелого журналиста приняли с радостью. Зубков быстро влился в дружный коллектив и принялся за работу. По большому счету он не мог сказать, что новая работа чем-то отличалась от старой. Разница заключалась лишь в том, что раньше газета была государственной, а теперь частной. Но и здесь был человек, который принимал решения: пойдет материал в номер или не пойдет. Разве что объяснения отказа были более честными. Когда материал был неинтересным или газета не хотела ввязываться в какую-нибудь склоку, главный редактор так и говорил, что газете это не интересно. Статью, ставшую причиной увольнения Зубкова из государственной газеты, он согласился напечатать, но предварительно заставив Костю избавиться от эмоций и опустить два на самом деле сомнительных факта. Когда же Костя сказал, что хочет продолжить тему несчастных случаев и попробовать найти их истинную причину, редактор ответил, что газете это не интересно. "Вот будут новые происшествия, пиши, напечатаем. А ковыряться в прошлом... Не наш стиль. Наш девиз - новости дня". Зубков с этим спорить не стал, справедливо рассудив, что кто платит, тот и музыку заказывает.

Спустившись в подвал, он прошел по длинному коридору, свернул налево и остановился перед дверью с табличкой "Начальник отдела снабжения Чуев Юрий Александрович". За дверью слышались голоса. Костя два раза стукнул в дверь костяшками пальцев. Голоса затихли, их сменил легкий звон бутылок и шуршание газеты. Послышались шаги. Замок щелкнул. Дверь открыл Чуев.

- Здрасте, - сказал Зубков.

- Привет. Заходи.

Костя прошел в кабинет начальника отдела снабжения. Дядя Юра закрыл за ним дверь. За столом сидели еще двое - Картошкин и Лобачевский. Оба они были журналистами, ветеранами "Новостей дня". Первый специализировался на экономической тематике, второй - на социальной.

- Присаживайся, - сказал Чуев, показывая на стул.

Костя взял стул за спинку и пододвинул его к столу. Картошкин достал закуску, завернутую в газету, Лобачевский - полупустую бутылку вина и три стакана. Дядя Юра достал из шкафчика четвертый стакан, поставил его на стол и сел в свое любимое кожаное кресло на крутящейся ноге. Картошкин развернул газету, Лобачевский разлил остатки вина по стаканам. На закуску были нарезанные толстыми ломтями сыр и тоненькими ломтиками суджук.

- И по какому поводу? - спросил Костя.

- Без повода, - ответил Лобачевский.

- Мы, Константин, когда собираемся втроем, чаще пьем для души, добавил Картошкин.

- Алексеич на выходные к сестре в Грузию летал, - сказал Чуев. - Привез гостинчик, по паре бутылочек "Киндзмараули".

- Ну, господа...- сказал Картошкин, подняв стакан с вином. - Чтобы все у нас было и за это нам ничего не было.

Выпили. Закусили.

- Так вот, - дожевывая сыр, продолжил прерванный разговор Лобачевский. - Человек по природе своей не является самим собой. То есть независимой, самостоятельной единицей. Он часть. Вселенной. Общества. Часть массы. Но в подсознании он осознает себя этой единицей. Он нуждается в сказках, посредством которых эта единица становится частью чего-то. Пусть даже это "что-то" существует лишь в вымысле. Телешоу - одна из таких сказок.

- Не могу с тобой до конца согласиться, Николай Алексеевич, - ответил Картошкин, медленно пережевывая суджук. - Человек - животное, но на очень высокой стадии развития... Согласен. То, что телевидение забивает мозги выдуманными и пустыми моральными ценностями... Согласен. Но нельзя грести все под одну гребенку. Человечеству нужна мечта. Она как надежда.

Если нет надежды, жизнь теряет смысл. А то, что кто-то распорядился телевидением или вообще идеей сказки по своему усмотрению... Так это он мразь, а не сказочник, который придумал сказку. Убийство посредством бытового молотка или кухонного ножа происходит достаточно часто. Но никому и в голову не пришло продавать их по специальному разрешению. А то, что человек становится частью какого-то сообщества... еще первобытные люди объединялись, когда собирались охотиться на мамонта.

- Да, - сказал Лобачевский. - Согласен. Но! Тогда люди объединялись, чтобы добыть пищу, которую поодиночке не могли добыть. То есть объединение для действия. Сейчас же все происходит, как говорят в геометрии, от обратного. Объединение для бездействия.

Картошкин и Чуев переглянулись. Зубков с интересом слушал разговор и при этом не забывал наслаждаться вином.

- Ты что-нибудь понял? - спросил Картошкин.

- Смутно, - ответил Чуев. - Алексеич... а попроще?

- Хорошо, - сказал Лобачевский, открывая новую бутылку. - Попробуем с самого начала. Группа, а в нашем случае общество, может помочь человеку осознать себя равным среди подобных. Оно может дать слабому человеку мужество и достоинство, к чему слабый и стремится, объединяясь с такими же слабыми. Чтобы удержать общество в однажды определенной форме, на сцене появляются дары. Ну, скажем, в виде социальной помощи. Человек, принимая дары, очень быстро начинает воспринимать их как должное и при затруднении перестает добиваться чего-либо сам. Он требует, совершенно не задумываясь, что государство состоит из таких же, как он сам, граждан, которые так же, как и он, требуют и ничего не отдают. Из этого логично вытекает самый банальный социализм. Государство выступает рабовладельцем, по своему усмотрению раздающим блага, а гражданин - рабом, потребляющим их. Теперь тебе понятно? - спросил Лобачевский Картошкина.

- Нет истины, пока нет людей, готовых ее принять, - ответил Чуев. - Был у меня в юности приятель Мишка Абакумов. Так вот, он любил повторять: жилабыла девочка, сама виноватая.

- Каждый человек имеет то правительство, которое он заслуживает, монотонно процитировал Картошкин.

- Именно, - подтвердил Чуев. - Вспомни, что мы сделали в молодости, когда нам все это надоело. Я не вижу причины, оправдывающей бездействие сегодняшнего общества. То есть ее нет. А раз так, значит, общество это все устраивает. А раз его все устраивает...

Чуев замолчал в поиске более подходящего выражения. По его лицу было видно, что он знал, что сказать, но это вдруг вылетело у него из головы.

- Если ты женщина, сиди и грызи кость, - сказал Костя и отправил в рот ломтик сыра.

Дядя Юра посмотрел на него.

- Что?.. - спросил Костя, перестав жевать, и чуть улыбнулся. - Старая чукотская поговорка.

- Да, - сказал Чуев, оставив надежду вспомнить свою мысль. - Суть именно та. Хочешь что-то изменить, так хотя бы попробуй. А если ты даже и не пытаешься, наверное, тебя все устраивает.

А я не собираюсь делать кого бы то ни было счастливым насильно. И вам не советую.

Сказав это, Чуев поднял стакан, приветствуя собеседников, и сделал глоток.

Все сделали то же самое.

В дверь постучали. Лобачевский протянул руку к бутылке, Картошкин начал сворачивать газету с закуской.

- Это я, Моисей, - послышалось из-за двери.

Все угадали голос Михалыча и вернули все на прежнее место. Чуев поднялся со стула и быстро пошел к двери. Михалыч работал в газете плотником, слесарем, электриком, но для хороших людей оказывал еще одну маленькую, но очень важную услугу.

- Ну как? - спросил Чуев, выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.

- Держи, - ответил Михалыч.

- Сколько?

- Пока как всегда. В следующий раз на треть дороже.

- Завтра рассчитаемся.

Михалыч ушел, а Чуев вернулся в свой кабинет. Он просто светился от счастья.

- Вот тебе загадка для твоей диссертации, - сказал Картошкин, повернувшись к Лобачевскому. - Живет человек в желтом секторе, имеет карточку второго уровня и все, что в связи с этим полагается. А купив на черном рынке красную карточку, радуется как ребенок.

- Ну так!.. - сказал Чуев. - Я ее месяц ждал. Ну что, диссидент, составишь вечером компанию? - спросил он Костю. - А то что-то ты загрустил последнее время. Я тебе кое-что покажу. Отдохнем по полной программе. Ну как, едем?

- Куда? - спросил Костя, хотя был заранее согласен. Воодушевление дяди Юры его по крайней мере заинтриговало.

- К блядям... - ответил Лобачевский.

Чуев посмотрел на него укоризненно и, склонив голову набок, спокойно сказал:

- Вот ведь, Николай Алексеевич. Два высших образования у тебя, пятьдесят шесть лет прожил, про общественный строй докторскую написал, правда, защищаться не рискнул. А простой истины не знаешь. Проституция это профессия, а блядство - это образ жизни.

- И мысли, - добавил Картошкин.

- И мысли, - подтвердил Чуев.

- Напротив газеты есть великолепный комбинат сексуального обслуживания, - сказал Зубков. - Чем тебя не устраивают проститутки в желтом секторе?

- Своими постными рожами. Задору в них нет. А цена запредельная. И правила поведения меня тоже не устраивают. Я не пионер в Музее Ленина.

- Цена, согласен, высоковата, - согласился Костя, - а вот насчет рож и задору... недалеко от твоего дома есть одно заведеньице... Накинь малость - они забудут про параграф сохранения семьи, и ты получишь по полной программе.

- Еще не хватало проститутке взятку давать, - возмутился дядя Юра. Знаю я, о чем ты говоришь... шик там есть. И лоск... аж кровь в жилах стынет.

Но там, куда я тебя отведу, она у тебя закипит. Ближе надо быть к народу, к традициям.

Костя не стал спорить о преимуществах и недостатках местных борделей. На вкус и цвет товарищей нет. И к чему спорить, все равно вечером все разъяснится. Решено было встретиться у дяди Юры в восемь.

Допив вино, все пошли в столовую. После обеда Зубков зашел к секретарю, взял открытое письмо Гуньдяева и поехал домой писать статью. Включив дома компьютер, Костя первым делом, как обычно, проверил, нет ли новой информации о Лене. Новостей не было. Зубков без настроения прочитал открытое письмо и за полтора часа написал статью. Сделав всю работу по дому, Костя легко поужинал и в назначенное время появился у дяди Юры. Чуев был уже одет, и через пять минут они вышли из подъезда.

- Привет, - сказала Наташа, столкнувшись с Костей нос к носу в дверях подъезда.

- Привет, - улыбнулся в ответ Костя.

- Куда это вы собрались?

- На экскурсию, - ответил дядя Юра и легонько подтолкнул Костю в спину.

Наташа еще раз улыбнулась и, пожелав приятных впечатлений, вошла в подъезд. Костя с дядей Юрой сели в машину и выехали со двора. По дороге дядя Юра расспрашивал Костю, как ему работается на новом месте, как вообще жизнь, как продвигаются отношения с Наташей. Костя отвечал односложно. Что все нормально, работа как работа, а главный редактор везде главный.

С Наташей же все несколько хуже, чем ему хотелось бы, но в последнее время наметился прогресс.

Еще не доехав до увеселительного заведения, Зубков услышал музыку, доносившуюся из распахнутых дверей под неоновой вывеской "Кабак". Среди откровенного автохлама и недорогих машин красного сектора Костя заметил два БМВ и один дорогой "Мерседес". Очевидно, не одни они приехали сюда с купленной красной карточкой. Зубков поставил машину на стоянку и следом за Чуевым вошел внутрь заведения. На входе два амбала проверили протянутую Чуевым красную карточку и только после этого пропустили посетителей внутрь.

Именно так и представлял себе Зубков провинциальный кабак конца восемнадцатого - начала девятнадцатого века. В сизой пелене табачного дыма, сгущавшегося под потолком, витал стойкий дух винного перегара. Три дородные красотки, стоя на большом дубовом столе, лихо отплясывали канкан под одобрительные аплодисменты и свист сидящих за тем же столом посетителей. Еще одна красотка на небольшой низкой сцене ловко перебирала ножками в такт простенькому мотивчику, размахивая направо и налево складками широкой юбки.

Навстречу Зубкову и Чуеву выкатилась пухленькая тетка лет сорока, с боевой раскраской на лице и в достаточно откровенном сарафане. Она именно выкатилась, потому что ее очертания имели почти правильной формы шар.

- Знакомься, - сказал дядя Юра, пытаясь перекричать оркестр. - Это Алла Шухер.

- Ух ты мой сладенький, - кровожадно простонала Алла, вытянула губки дудочкой и двинулась на Костю, выставив вперед пухленькие ручонки с растопыренными пальцами.

- Предпочитаю воздушные поцелуи, - мгновенно среагировал Костя и приставил большим пальцем к переносице правую кисть с плотно сжатыми пальцами, как будто ему пытались выколоть глаза.

Но это ему не помогло. Алла знала свое дело. Она шлепнула пухлой ладошкой по Костиной руке и впилась в его уста. Костя пробовал сопротивляться, но у него ничего не получилось. Алла отпустила Зубкова, лишь когда он почувствовал, что теряет сознание от нехватки кислорода.

- Представь меня своему другу, - аристократично сказала Алла, глубоко вздохнув и облизав губы.

- Константин, - улыбнулся дядя Юра. - А это Алла. Она здесь за главного по части отдельных кабинетов.

- Интересный мужчина, - сказала Алла, просканировав Костю взглядом от пяток и до макушки.

- Нам бы столик где потише, - сказал дядя Юра. - Два по сто, чего-нибудь закусить и пару номеров почище... Стелла сегодня работает?

- Конечно, - улыбнулась Алла.

- Свободна?

- Для тебя она всегда свободна, - продолжала улыбаться Алла и перевела взгляд на Костю. - А твоему другу?..

Алла протянула к Зубкову руку, взялась за пуговицу на его рубахе и чуть высунула кончик язычка. Мороз прошел по спине Зубкова.

- А моему другу Машеньку, - сказал Чуев и добавил Косте: - Образование восемь классов и ПТУ, но мозги... профессорские. И из себя богиня. А уж вытворяет что...

- Пойдемте провожу вас к столику, - сказала Алла и покатилась между стульями, показывая дорогу.

Девчонки закончили танец, с визгом спрыгнули со стола и приземлились на крепкие мужские руки. Оркестр взял тайм-аут. Посетители свистели, хлопали в ладоши и просто толкались в проходах, обнимая продажных женщин, которые то и дело хохотали с переходом на визг. Алла катилась, словно шар в лузу, расчищая проход. Возле свободного стола она остановилась и жестом руки пригласила гостей присесть. Чуев и Зубков сели на деревянные стулья с высокими спинками.

- Я не прощаюсь, - томно сказала Алла и, подмигнув Косте, удалилась.

Оркестр ударил по струнам, клавишам и в барабаны. Громкая музыка ударила по ушам, и желающие потанцевать высыпали на пятачок перед сценой.

Невыразительная официантка принесла графинчик с водкой, две рюмки, два салата из свежих помидоров и огурцов, два антрекота и блюдце с четырьмя кусочками черного хлеба. Чуев расплатился красной карточкой, и официантка ушла.

- За столиком здесь принято расплачиваться сразу же, - пояснил Чуев, перекрикивая оркестр и разливая по рюмкам водку. - Давай, - сказал он, поднимая рюмку, - за приятный вечер.

Рюмки звякнули, но из-за гремящей музыки никто этого не услышал. Чуев открыл рот и начал запрокидывать голову, чтобы опрокинуть рюмку.

- Оглох на радостях, что ли? - раздалось за спиной у Зубкова.