Простой камин, по обеим сторонам которого размещались насесты для соколов, герб над камином. По стенам развешены головы животных – охотничьи трофеи, собранные сьером Гийомом и его предками. Тяжелый дубовый стол, рядом с которым стояло величественное, точно трон, кресло. Другой мебели в комнате не было, так как старый Гийом обычно вызывал сюда слуг или детей, которым не позволялось сидеть в присутствии господина.

Какое-то время Анна стояла в дверях, не смея без разрешения зайти в эту святая святых замка. Зайти без специального вызова отца. Даже тогда, когда, затачивая нож, она случайно ранила себя, да так сильно, что рубашка ее тут же набрякла кровью, а в глазах потемнело – даже тогда напуганная до смерти и истекающая кровью Анна не посмела зайти к отцу, а тащилась через весь замок, чтобы рухнуть на пол в людской.

Узнав о произошедшем, отец сразу же пришел к раненой дочери. Выяснив, в чем дело, он велел ей немедленно подниматься на ноги. Превозмогая боль и почти теряя сознание, Анна поднялась с постели и вытянулась перед отцом, как это и следовало сделать дочери рыцаря.

«Любопытно. Значит, по приказу ты можешь и со смертного одра восстать!» – пошутил отец, похлопав дочь по щеке и велев ей снова ложиться.

Теперь Анна стояла, прислонившись к косяку двери и не смея перешагнуть порога.

– Смелее, барышня, – управляющий нежно подтолкнул ее и вошел сам. – Теперь все здесь ваше. Во всяком случае пока мы не узнаем доподлинно о судьбе вашего родителя, вы – законная хозяйка, то есть, простите, хозяин?

– Слуги не предадут? – Анна смотрела перед собой, шлем делал ее голос глухим, точно она только что вылезла из преисподней.

– В моем ведении предателей нет.

Сьер Парцефаль коснулся плеча Анны и, видя, что та не сопротивляется, помог ей снять шлем.

– Крестьяне?

– Не посмеют, ваш батюшка здесь всех запугал.

Бережно и проворно снимал он с Анны железные перчатки, нарукавники, наплечники, панцирь. Ей казалось, что вместе с тяжелыми латами из ее жизни словно уходят тяготы и заботы.

– Называй меня Жак, – попросила она, потягиваясь от удовольствия. – И дай помыться с дороги.

– Все давно готово, благородный сьер, – де Премель улыбнулся в светлые усы. – Для вас и вашей… жены.

Он опустил глаза, вставая на колени перед Анной и помогая ей снять тяжелые сапоги.

Вскоре Анна уже отмокала в горячей бочке, в которую служанки влили любимый ею отвар пахучих трав.

Брунисента уже помылась и теперь разгуливала перед Анной в длинной вышитой у горловины и по подолу рубашке. Страх давно ушел, и сердце девушки начало оттаивать.

Битва при Шерри.

Разоблачение Анны

Спокойно и беззаботно потекли денечки. По-прежнему Анна просыпалась с первыми лучами солнца, скакала на коне, тренировалась с управляющим на мечах или отправлялась вместе с егерем и воинами гарнизона Лявро на охоту. Охоту в замке предпочитали псовую. Для этой надобности в замковой псарне жили семьдесят собак различных пород, характеров и возрастов. Волкодавы и борзые – для охоты на бегущую дичь, спаниели и терьеры – для ловли животных в норах. Собак в замок привозили из ближайших городов и деревень, если только там нарождался пес-охотник. За хорошую собаку Гийом ле Феррон мог простить дань с семьи за целый год, поэтому собак для замка выращивал всякий кому не лень.

Молодые люди, имевшие с детства навык общения с псами, могли надеяться получить место на псарне, а это значит довольствие, коричневая кожаная куртка псаря, шляпа с перышком рябчика, и главное – положение в обществе и возможность помогать своим родным.

Брунисента попробовала вставать вместе с Анной, но та объяснила, что это совершенно не обязательно, и ей, Анне, будет приятнее, если ее подруга не станет неволить себя выполнением никому не нужных правил, а для простоты заведет свои.

Поэтому Брунисента каждый день, умывшись, одевшись и причесавшись, первым делом отправлялась на прогулку по дому, где осматривала комнаты, совершала ревизии сундуков и кладовок, после чего отдавала необходимые распоряжения служанкам или даже самому управляющему, который ей очень нравился.

Затем она шла на кухню, где лично снимала пробу с еды, и сообщала, что они с мужем желают вкусить назавтра. Обычно к обеду, если только дела не заставляли умчаться в дальний конец принадлежащей замку земли, Анна старалась вернуться домой, чтобы пообщаться с Брунисентой, с которой они очень сдружились. После обеда Брунисента взяла в обычай выслушивать просьбы прислуги и крестьян, которые нет-нет, да и наведывались в замок.

Пять месяцев они жили в спокойствии, казалось, будто ничто уже не сможет помешать им. Но однажды Анна не вернулась домой к назначенному часу. Встревожившись, Брунисента отправилась к управляющему, и тот сообщил ей, что «господин» умчался, прихватив с собой несколько человек из замковой дружины, дабы разобраться с шайкой поджигателей, которых наконец-то удалось выследить.

Среди знатных рыцарей того времени ходили слухи, будто бы недовольные их правлением крестьяне нет-нет, да и подпускали красного петуха в их замки. Но на самом деле, а это удалось установить доподлинно, замки жгли специально обученные этому мерзкому делу люди.

Как, если разобраться, крестьяне, даже очень злые, могут подпалить замок, который в основном состоит из камней и в котором всегда есть стража? Когда возле замка, скорее всего, находится ров с водой и ворота заперты на все замки и засовы? Конечно же это не под силу рукам, привыкшим к лопатам и мотыгам. Для того чтобы снять стражу, нужны либо быстрые стрелы, а значит, арбалетчики и, естественно, арбалеты, либо яд, а значит, нужно еще проникнуть в замок и оставить на видном месте отраву. Потом следует обложить замок со всех сторон специально заготовленными вязанками хвороста, обильно смоченного в масле. По возможности забить этой снедью не только входы и выходы, но и все доступные коридорчики и лестницы. И только после этого совершить поджог.

Но и этого мало. Нужно встать с мечами и топорами возле выходов и колоть и рубить всех, кто хоть нос попробует высунуть из объятого огнем здания.

И это только в том случае, если заказчикам угодна лишь смерть тех, кто находится в замке, а на сам замок и добро в нем они не покушаются. Если, же требуется еще и ограбить оный, снаряжается отряд, который подкупит через подставных лиц стражу, проникнет ночью в замок и затем вырежет в нем всех, начиная от хозяев и кончая их комнатными собачками. А уж потом устроят поджог, уничтожающий следы, который можно будет с чистой совестью свалить на недовольных крестьян.

Для этих целей формировались специальные разбойничьи шайки, рядовые члены которых, как правило, даже не догадывались, под чьими знаменами служат. Но почти все подобные «вольные» отряды возглавляли прославленные рыцари, дворяне или, по крайней мере, именитые горожане.

Именно такой отряд, а точнее, дом в чаще леса, куда интенданты вольных стрелков складывали награбленное и где жили время от времени прятавшиеся от правосудия разбойнички, и удалось обнаружить близ богатой деревни Шерри, которая платила семье ле Феррон двести двадцать золотых экю в год за охрану. А значит, Анне, как нынешнему хозяину, не оставалось ничего иного, как отправиться в указанное ей место. А так как гарнизон Лявро был недостаточно большим для такого дела, пришлось призвать на помощь вокулерских арбалетчиков, которых комендант отправил по первому зову Жака ле Феррона, радуясь, что наконец-то есть возможность покончить с проклятыми разбойниками.

Руководил арбалетчиками молодой рыцарь Луи де Аллон, служивший начальником стражи крепости Вокулер, но главной все же была Анна, то есть Жак ле Феррон, а значит, именно она должна была решать, как именно напасть на разбойников. Ей же полагалась большая часть добычи, а также плата за доставку в Вокулер вольных стрелков живыми, если таковые будут.

Признаться, Анна еще ни разу не руководила отрядом и понятия не имела, как будет действовать в сложившейся ситуации. Но когда она увидела широкий в боках невысокий дом, стоявший посреди леса, подобно грибу боровику, и лежавшие под навесом промасленные вязанки, которые лихие люди заготовили для ближайших вылазок, план созрел сам собой.

Судя по всему, разбойнички не подозревали о том, что их местопребывание раскрыто, и к моменту, когда отряд окружил поляну, на которой стоял разбойничий дом, все вольные стрелки были мертвецки пьяны.

Поблагодарив своего любимого святого – архангела Михаила, Анна приказала своим людям обложить дом вязанками хвороста, после чего арбалетчики обстреляли их зажженными стрелами. Анна с ее парнями встали возле пылающего дома, встречая разбойников и предлагая им сдаваться или убивая на месте.

Разбойники выскакивали по одиночке и сразу по несколько человек, так что у Анны и ее людей не было причины жаловаться на скуку и бездействие. Не заметили они также, что с другой стороны леса на помощь к разбойникам подошел фуражный отряд. Анна почувствовала резкую боль в подмышке и, увидев хвост арбалетной стрелы, упала, корчась от боли, прямо под ноги дерущимся, и ее бы затоптали, не приди ей на помощь сьер де Аллон, который, рискуя собственной жизнью, выволок ее с поля боя и дотащил до безопасного места.

Плача от собственной беспомощности, Анна следила какое-то время за ходом сражения, не в силах поднять меч левой рукой и понимая, что сейчас ее обнаружат, после чего убьют или возьмут в плен. Но ничего такого не произошло. Вскоре бой прекратился, и склонившийся над Анной Луи де Аллон попытался вытащить стрелу, причиняя ей жуткую боль. Анна отбивалась, силясь поймать звучавшего ее рыцаря за руку, но он уже успел ухватиться за торчащий из раны деревянный кончик. Она закричала, ругнулась всем телом и обмякла, потеряв сознание на руках сьера Луи.

Анна очнулась на другой день в своем замке, без брони и одежды, перевязанная по всем правилам. Рядом с ней сидели бледная заплаканная Брунисента и Парцефаль де Премель.

– Что произошло? – Анна покорно приблизила губы к поданной ей чашке и сделала несколько глотков горьковатого варева.

– Все раскрыто, – прошептал управляющий. – Наши рыцари и воины пытались отбить вас у де Аллона, чтобы правда не вышла наружу, но тот понял, что к чему, и направил гонца в Вокулер. Пока гонец не скрылся из вида, арбалетчики заслоняли дорогу нашим рыцарям, так что не было возможности перехватить его и прирезать.

– Понятно, – Анна с жалостью посмотрела на Брунисенту и отвела глаза.

– Я подвела тебя, прости.

Она попыталась взять подругу за руку, но та, закрыв ладонями лицо, разрыдалась.

– Не бойся, мы скажем, что я силой принудила тебя совершить церковный обряд, и все это подтвердят. Тебя вернут отцу. Ну, может быть, заставят совершить какое-нибудь небольшое паломничество или что там в таких случаях полагается. Лучше всего, если прямо сейчас ты вернешься к господину ля Жюмельеру и, бросившись ему в ноги, расскажешь, что только теперь узнала, что твой муж на самом деле женщина. Что, мол, я держала тебя в заточении, намереваясь прихватить твое приданое и потом прибрать к рукам весь Лероз. Он поверит, особенно когда дело коснется его собственности. Я слышала, в молодости твой отец сделал себе состояние на том, что предлагал свое заступничество всем окрестным деревням, и если те отказывались, нападал на них и увозил все добро, которое затем сдавал за бесценок перекупщикам. Расскажи ему, какая я гадина, и он примет тебя обратно и не выдаст суду кастилянства.

– Но я не хочу! Не хочу оставлять тебя, Анни! – Брунисента упала перед подругой на колени, покрывая ее руки поцелуями. – Я на костер вместе с тобой пойду, все выдержу! Я ведь из рыцарского рода! Я сильная! Ты одна ко мне как к человеку отнеслась! Я не предам тебя, вот увидишь – умру, а не предам.

Не помогли ни слова, ни уверения. Упрямая Брунисента наотрез отказалась покидать замок, угрожая в случае, если управляющий или сама Анна захотят выдворить ее силой, выброситься из окна своей комнаты.

Так Брунисента осталась в замке, так и предстала вместе с Анной перед церковным судом, который длился несколько недель вплоть до первого декабря. Все время, пока шел скандальный процесс, по неслыханной щедрости коменданта Вокулера Робера де Бодрикура, знавшего отца Анны и ее лично, а также располагавшего сведениями о том, что юная воительница служила у самой Девы, обе девушки оставались под домашним арестом в своем замке. Из него, правда, вывезли столь любимую Анной бомбарду и установили пост вокулерской стражи, чтобы из Лявро не вылетели попавшие в силки птички.

2 декабря 1430 года в замок Лявро должен был прибыть главный инквизитор Лотарингии сьер Иоганн Казе, который и должен был, наконец, разобраться в этом странном деле и вынести окончательное решение.

Несчастные узницы томились в отведенной им комнате башни, не имея возможности ни выйти, ни подать о себе весточку. Анна уже почти поправилась и теперь расхаживала взад и вперед по комнате, тренируя ослабшие во время болезни мышцы и всячески стараясь смягчить положение Брунисенты, которая в преддверии конца вдруг ослабла и, словно потеряв нить жизни, целый день лежала, глядя в потолок, или сидела у окна.

В другой комнате содержались замковые служанки, которые не могли не заметить подмены Жака Анной, а значит, были их соучастницами. Теперь Анне и Брунисенте прислуживали молчаливые и грубые старухи, которые приносили еду и одежду, убирали в комнате, и все это без единого слова.

Брунисента старалась не плакать, дабы не расстраивать и так винившую себя сверх меры Анну. Анна же, чувствуя состояние подруги, забавляла ее армейскими рассказами и песнями. Иногда Брунисенте удавалось проникнуться веселым духом вечно пьяных, вечно жаждущих любви рыцарей, которых повидала на войне Анна, и тогда она пела услышанные еще в детстве канцоны, аккомпанируя себе на лютне.

Но потом печаль снова наваливалась на нее с удвоенной силой, и Брунисента корчилась в постели, затыкая себе рот, чтобы не разрыдаться и не повредить Анне.

Анну обвиняли в том, что она надела мужскую одежду. Это уже тянуло на самое суровое наказание, которое только могли измыслить церковники, плюс присвоение себе имени брата, преступный сговор с прислугой замка с целью захватить не принадлежащее ей имущество и земли. Убийство брата и отца, чьи тела до сих пор никто не нашел и от которых не было ни слуху, ни духа. И главное – осквернение священного таинства брака путем вступления в оный с лицом своего же пола! А это, по меньшей мере, отлучение от церкви и смерть на костре.

Брунисента обвинялась в том, что заключила преступный сговор с Анной ле Феррон с целью овладения имуществом ее семьи – замком и принадлежащими ему землями. Осквернение таинства брака – так как Брунисента вышла замуж за другую девушку и не сообщила об этом властям, когда обман был ею раскрыт. Ее не обвиняли в смерти Жака ле Феррона и Гийома ле Феррона только потому, что было доподлинно установлено, что когда те пропали, она безвыездно сидела в отцовском замке, а значит, не могла участвовать в этом страшном деле.

Под судом были управляющий замком Парцефаль де Премель, вся прислуга и находившийся на территории замка гарнизон.

В ночь перед приездом инквизитора было решено разлучить Анну и Брунисенту, чтобы напугать и сломить их волю. Ни к одной из девушек не были применены пытки, но тем не менее они не собирались каяться, а это бросало тень на судопроизводство в Вокулере.

Анну отправили в подвал замка, где обычно содержались пойманные разбойники. Брунисента осталась в комнате, служившей обителью для обеих узниц несколько недель, что заседал суд.

Ночь перед судом господина Казе в замке Лявро

Ночь перед судом выдалась темная да странная, странней не придумаешь. Накануне вечером к замку подъехала карета главного инквизитора Лотарингии сьера Иоганна Казе, который и должен был разобраться в скандальном процессе двух высокородных девиц Анны ле Феррон и Брунисенты ля Жюмельер или Брунисенты ле Феррон, как она сама себя называла.

Дело было до крайности запутанное и неприятное. Участие в судьбах вышеупомянутых девиц проявляли такие особы, как король Франции Карл Седьмой, который справлялся о продвижении следствия через своего маршала Жиля де Рэ и в случае, если девиц как-нибудь удастся оправдать, обещал передать лично господину Казе или его шурину один из богатейших во Франции приходов. Кроме того, в защиту Анны ле Феррон выступал сам Рене Анжуйский, с которым, как известно, шутки плохи. Добавьте к этому Иоланту, королеву Сицилийскую, и положение сделается жарким, как раскаленная сковородка.

Господин Казе злился. Его вытащили из постели и послали разбираться с этим поганым делом, невзирая на разыгравшуюся подагру, при которой необходимо принимать целебные ванны и пить вино, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Мало этого – ему еще следовало тащиться не в Вокулер, где у него полно знакомых, а в замок этих самых развратных девиц. Так как обычно крутой на расправы комендант Вокулера сьер Робер де Бодрикур на этот раз решил проявить никому не нужное милосердие, заключив девиц под домашний арест в замке Лявро.

Правда, в случае осуждения Анны и ввиду отсутствия других наследников замок переходил в собственность короля, и его можно было бы вытребовать на нужды церкви.

Вопреки ожиданию собравшихся в Лявро судейских, господин Казе не соизволил сразу же по прибытии навестить арестованных, а плотно поел и, велев доставить в его комнату материалы дела, приказал оставить его в покое.

Инквизитор не доверял вокулерским судьям, как и всем судьям всех кастилянств вместе взятых. Вечно они суетились и занимались никому не нужными деталями, забывая о главном. Но что было главным в этом процессе? И почему делом заинтересовался Карл Седьмой? Что общего между королем и никому не известной до этого Анной ле Феррон?

Инквизитор проглядел несколько листов и попросил слугу принести еще свечей.

Почему судьи Вокулера не смогли сами решить, виновны ли девицы хотя бы по ряду пунктов предъявленных им обвинений? Неужели трудно было хотя бы проверить, является Анна женщиной или мужчиной? Потому как если она женщина – то уже виновна в том, что носит мужскую одежду. Это же так просто! Далее, если она женщина, то не могла жениться на другой женщине. Судя по протоколам дознания, было доказано только, что Анна ле Феррон называла себя именем брата Жака ле Феррона – и под этим именем вступила во владение имуществом семьи. Значит, пункт по незаконному завладению имуществом доказан. Одно логично вытекает из другого. Почему же судьи не решили все сами? Что помешало им вынести приговор хотя бы по этим трем пунктам, минуя явно притянутые за уши убийства Жака и Гийома ле Ферронов?

Не иначе страх. Чего боятся судьи? Господин Казе откинулся на спинку удобного деревянного кресла и посмотрел в потолок. Боятся они Анну или Брунисенту? Вряд ли. Мести их семьи? Снова мимо. Тогда мести тех самых высокопоставленных особ, которые интересуются процессом? Вот это похоже на правду. Значит, кто-то получил ясные указания: мягкое содержание узниц, допросы без применения пыток в их собственном замке. Возможно, есть приказание вообще оставить девиц в покое и его ждут со дня на день. Скорее всего, вокулерские судьи сами не знают, как поступить с проклятыми греховодницами, и хотят свалить всю вину на него, специально приглашенного на процесс инквизитора. Значит, они либо желают казнить девиц и не измазаться при этом в их крови. Либо не знают, что от них требуется, и поэтому предоставляют всю полноту власти и ответственности ему.

Господин Казе поежился и, пнув задремавшего на скамье слугу, потребовал принести вина.

Самое правильное было бы затянуть процесс, дожидаясь более четких указаний от папы или Карла Седьмого или знака, который будет оставлен именно для него, например, Рене Анжуйским, власти которого Казе негласно подчинялся, а уж потом, с милостью божьей, принять единственно верное решение.

Иоганн Казе слыл действительно мудрым человеком, умевшим принимать справедливые и своевременные решения.

За окном быстро темнело, на небо высыпали крупные звезды. Где-то в лесу за замком ухнула сова, и ей отозвалась еще одна. На стенах и у ворот поменялась стража.

Поставивший новых часовых, офицер сразу же спустился в предназначенную для него комнатку, зажег свечу и, неспешно подойдя с ней к окну, подал сигнал – вверх, вниз и два круга. Ответом ему был троекратный крик совы. Офицер поставил на стол свечу и, снова подойдя к окну, успел заметить, как из леса выскользнула одинокая черная фигура, которая, двигаясь небольшими перебежками, вскоре достигла крепостной стены, сделавшись невидимой для глаз.

Затаив дыхание, офицер наблюдал за всем этим ночным, одиноким маршем и вздохнул с облегчением, когда черный человек, не остановленный никем, добрался до стены. Но было еще не время праздновать победу. Впереди у ночного гостя был тайный лаз и, самое главное, подземелье, где выставлен пост охранения.

Офицер поспешно взял со стола специально приготовленный кувшин с вином, в которое было добавлено с избытком сонное зелье, и, перекрестившись и прочитав короткую молитву, вышел из своей комнаты и, насвистывая, отправился в сторону подвальной лестницы.

Как и следовало ожидать, стража беззаботно резалась в картишки, проигрывая свое скудное жалованье. Бесшумно офицер скользнул сначала в боковой коридор, из которого можно было попасть в апартаменты гостей, и оставил там кувшин. Затем, нарочно топая и сопя, добрался до стражников и, обругав их, велел отправляться на пост возле комнат гостей. Когда те скрылись из вида, он, уже не опасаясь быть застигнутым, открыл крошечную дверку и впустил стоявшего за ней человека, одетого во все черное. Незнакомец коротко поклонился встречающему и, поднеся к свече руку, продемонстрировал серебряное кольцо с восьмиконечной звездой. После чего ночной гость скользнул во тьму людской лестницы, а офицер остался, усевшись на перевернутый бочонок.

Он не успел прочитать и двадцати раз «Отче наш», как черный человек вновь возник перед ним.

Пожелав ему успешного завершения операции, офицер гостеприимно открыл секретную дверь. Дождавшись, пока тот вылезет с другой стороны стены, офицер отер с лица выступивший пот, тщательно запер дверцу, после чего вернулся в свою комнату.

Он знал, что выполнил задание магистра ордена тамплиеров, Рене Анжуйского, оказав содействие в спасении рыцаря другого рыцарского ордена – ордена Верности и, вернув таким образом священный долг, мог теперь считать себя достойным посвящения.

О том, как проходило судебное дознание в замке Лявро

На следующий день, едва проснувшись и проглотив изысканно приготовленный завтрак, отец Казе попросил доставить к нему Анну ле Феррон.

Для допроса был заранее избран бывший кабинет Гийома ле Феррона, отца Анны, которого она, по слухам, боялась, как черт ладана, а значит, среди личных вещей которого она должна была бы испытывать робость.

Отец Казе оглядел темную без изысков комнату, с добротным, хоть и некрасивым камином и массивным креслом. Понравились ему и красная скатерть, и темно-багровые шторы, создающие тяжелое и скованное настроение.

Устроившись за столом, он оглядел с этого места остальное пространство, только теперь заметив отсутствие других стульев. Оценив идею бывшего хозяина заставить любого вошедшего стоять, точно провинившийся ученик перед учителем, он тем не менее не пожелал воспользоваться этим преимуществом, велев принести два стула – для писаря и допрашиваемого. Первый допрос он желал провести сам без посторонних глаз. Правда для этой цели судьи Вокулера рекомендовали ему допрашивать девиц на чистом воздухе в саду, как это часто делалось, но он решительно отверг это предложение, так как боялся, что у него разыграется подагра.

Вскоре в коридоре послышались ровные шаги и бряцанье брони и оружия – стража ввела арестованную.

С первого взгляда на Анну ле Феррон отец Казе потерял дар речи. Перед ним на низком, почти детском стуле сидело красивое миловидное существо с каштановыми волосами, которые едва доходили до плеч, и блестящими карими глазами в опушках густых ресниц. Он мог бы назвать его красивым пажом, смазливым юношей, признать за красавчиком склонности к однополой любви, но назвать его женщиной – никогда!

Инквизитор быстро взял себя в руки и, делая вид, будто бы ничего не произошло, начал:

– Назовите себя. Свое имя и свое прозвище, если таковое имеется. Кто ваши родители, откуда вы родом?

Писарь тут же зафиксировал вопрос на бумаге и замер с выражением ожидания на лице.

– Мое имя, святой отец, Жак ле Феррон. У меня нет никаких прозвищ. Я сын хозяина этого замка Гийома ле Феррона и его жены Катрин ле Феррон, урожденной Фей.

Отец Казе смотрел на подсудимого во все глаза. Разумеется, ему приходилось видеть достаточно плотных и рослых девиц, ширококостных крестьянок, кряжистых бабенций на рынках, но это существо на них никак не походило. Среднего роста, подсудимый был достаточно изящного телосложения, не склонный к полноте. Тем не менее у него было загорелое лицо, крепкие, привыкшие к военной работе руки, широкая мужская шея. Глядя на него, инквизитор думал, что, возможно, пристрастие к мужской одежде и воинской службе и могут сделать женщину похожей на мужчину, но не до такой же степени.

– Вы утверждаете, что вы Жак ле Феррон? – судья порылся в разложенных перед ним протоколах допроса. – Отчего же господа вокулерские судьи называют вас Анной?

– Анной звали мою сестру, – подсудимый неловко вытер лицо связанными руками. Должно быть, у него это не очень хорошо получилось, потому что он повторил свою попытку, при этом на безымянном пальце его левой руки сверкнуло простое серебряное кольцо. Что было странно, так как, во-первых, у подсудимого должны были отнять все принадлежащие ему драгоценности, и, во-вторых, серебряные украшения были не популярны у дворян. Зато тамплиеры предпочитали золоту серебро. Это мог быть знак, которого ждал инквизитор. К сожалению, со своего места он не имел возможности разглядеть, было ли что-либо написано или нарисовано на кольце, но да всему свое время.

– Значит, вы не Анна. Отчего же тогда на допросе от 10 ноября записано, что вы назвали себя Анной?

– Добрейший господин, – подсудимый попытался встать, но дежуривший в дверях стражник усадил его на место. – Добрейший господин…

–Называйте меня отцом Казе, как называли бы своего духовника, – одними губами улыбнулся инквизитор.

– Отец Казе, когда меня допрашивали в первый раз, я был серьезно ранен и бредил. Возможно, тогда я даже не слышал обращенных ко мне слов и просто звал сестру. Простите меня за это.

– Что-то слабо верится.

Судья откинулся на спинку кресла, смотря на подсудимого с насмешкой.