АМАЛИЯ. Забирайте всё. Если мальчика моего забрали, то и это всё забирайте. И найдите мне мальчика-фокусника, слышите?! Обязательно! Мне надо отдать ему рубашку-апаш с рыбьей чешуей и столик для фокусов! Забирайте это всё: корзину, картину, коробку и маленькую собачонку!

Молчит. Смотрит на кучу вываленных вещей.

Что же вы все молчите? Отдала вам всё. Всю свою жизнь вам, а вы молчите? А-а, вы потрясены моей щедростью, да? Вы думаете: «Как же так просто она расстаётся со своей жизнью?!» Нет, непросто. Но искусство требует жертв. Берите всё. Всю мою жизнь, всю мою жизнь, всю мою жизнь! (Пауза, тихо). Вот ботинки, в которых я выходил на премьере в театре «Современник» в 1989 году. Вот они. Для вас – это просто ботинки, старые и рваные чуни, башмаки с помойки, да? Они совсем не модные, ведь прошло столько лет, и вам смешно, вы не знаете, что в них я шёл по Чистопрудному бульвару ночью после той премьеры, шёл и думал о своём одиночестве и о том, что мне не надо было этого, мне не надо ничего, ничего, ничего, я шёл и плакал, а вам сейчас смешно, когда я рассказываю это, вам кажется – я придумал, чтобы было красиво?! Урррроды! Уррррроды долбаннннннные! Нет, не придумал, и не красиво, и совсем не красиво! Смешно? Тебе смешно, урод?! А мне – нет. Забирай всё моё, бери, проклятый, кидай в своё хайло всё моё, жуй, жри, соси, плямкай, облизывай, намазывай на белую французскую булку … Забери.

Молчание. Она смеётся.

Ты так ничего и не понял. Забери всё. Берите мои ночные кошмары, моё детство, моих неродившихся детей, моих умерших родителей, моих сестер, мою любовь к театру – не к вашему облдрамтеатру пошлому, а к Театру, к Театру, к Театру! Бери мои слезы, мое больное сердце, мои бессонные ночи, бери весь мой огромный, красивый мир, отдаю вам, прыгайте на нём, скачите, топчитесь, играйте в свой долбанный театр, забирайте, вы, крысы, любящие бутафорию, заберите всё, всю мою жизнь, забирайте, отдаю всё, всё, всё! Вы так обо мне ничего и не поняли, суслики мелкие. А вам кажется – всё ясно. А елду в нос не надо? Ну то-то.

Молчит, плачет, смотрит на вещи.

Нравится? Нет? Не надо? Вы же так хотели всё взять это у меня? Вам же нужно это было? И что теперь? Не надо?

Молчит. И вдруг кричит:

Не отдам! Не отдам ничего! Смеяться, насмехаться над моей жизнью вам надо?! Не отдам! Ничего не отдам вам! Будьте прокляты, вы ничего не получите от меня!

Проковыляла к клетке, выпустила ворону и та, покаркав и покружив по комнате, запуталась в занавеске, но потом всё же вылетела в окно балкона. Амалия кричит:

Улетай, туча, у-ле-та-й!

Молчит, трясётся. Собирает вещи. Плачет, бормочет:

Я не умру никогда. Я бессмертна. Потому что бессмертны вампиры. Всё моё на месте. Вот фиг вам своё отдавать. Я хоть и совсем сбрендила, но своего вам не отдам. Отдам немножко, что не надо. А своего – фиг вам. Гоша умер. Но моё всё на месте: чайник, кастрюля, генеральская фуражка моего мужа, дорожный знак «Уступи дорогу», портрет сына, портрет сына, портрет сына, портрет сына, сына портрет, портрет сына, сына, сына моего, моего сына, и моя икона, икона, икона, вот она – икона, без Христа икона, вот мой крест, вот телефон, фикус, герань, а вот и духи, которые они потеряли … Гоша умер, но всё на месте. Всё сгнило, поломано, и Гоша умер, но я – нет, бессмертны вампиры, всё моё бессмертно вместе со мной …

Молчит, плачет, смеётся. Раздернула занавеску на окне балкона.

Ослепительный дневной свет упал в комнату.

Стучат трамваи. Рабочие под окном ремонтируют дорогу.

Пахнет свежим асфальтом.

Темнота

Занавес

Конец

июль 2003 года, с. Логиново