Парило как перед грозой. И, как перед грозой, умолкали и улетали куда-то птицы. Лишь москиты, да еще какие-то смрадные крохотные насекомые гудели над рекой, причиняя невыносимые страдания оголенному человеку в лодке.

Привязав пирогу отростком лианы к одному из воздушных корней, Лымарь попробовал рыбачить. После многих безуспешных попыток ему удалось поддеть самодельной острогой довольно большую рыбу. Но, не смотря на голод, ее мясо он не мог есть – запах сырости был тошнотворным.

Оглянувшись еще раз в поисках чего-либо съедобного, Лымарь заметил на противоположном берегу дерево с большими желтыми плодами. Какой-то крохотный рыжий зверек впился зубами в один из них, – ел быстро, жадно, – а затем, вероятно, чем-то напуганный, умчался в заросли.

Значит, плоды были съедобными!

Лымарь выбрался на ствол поваленного дерева и направился к противоположному берегу.

Бронзовотелый, почти голый, как настоящий туземец, он шел, балансируя, не выпуская на всякий случай оружия из рук, внимательно выбирая место, куда шагнуть. Это не было излишней предосторожностью: среди мха и ползучих растений, обвивающих этот «мост», свободно могла укрыться змея.

До заветного дерева оставалось несколько шагов. Пахнуло нежным ароматом спелых плодов. Глотая слюну, Лымарь непроизвольно ускорил движение, поскользнулся и чуть не упал.

Может быть, именно это и спасло ему жизнь. Сзади, из-за поворота реки, раздалась громкая пулеметная очередь. Над головой Лымаря просвистели пули.

Он приник к стволу, осторожно выглянул из-за ветки.

Вниз по течению плыл плоскодонный бронированный катер. На его палубе стоял европеец в белом шлеме – и показывал стеком на поваленное дерево.

– Англичане! – прошептал Лымарь.

Он, собственно, не испугался, так как в свое время привык к обстрелу. Но его охватило бешенство: как погибнуть от глупой пули какого-то проходимца после всего пережитого на протяжении последних дней?! Не будет этого!

С пистолетом в руке, он пополз ближе к берегу, – нужно хотя бы спрятаться в зарослях.

Но за ним следили. Вновь застучал пулемет. В лицо Лымарю брызнули мелкие щепки. И пока он протирал глаза, катер проплыл под стволом, пустив очередь вертикально вверх.

Лымарь притаился. На катере постепенно успокоились. Но, как назло, человек в белом шлеме заметил пирогу и что-то скомандовал. Катер направился к лодке.

Вот тут-то Лымарь не выдержал. Тщательно прицелившись, он выстрелил.

Вскрикнул и схватился за ногу один из колонизаторов. Другой бросился к пулемету.

Но пули били по пустому месту: Лымарь, пробежав несколько шагов по стволу поваленного дерева, прыгнул вниз и скрылся в зарослях.

Он не видел, что делалось на реке. Стрельба вскоре замолкла, а затем начал удаляться по течению и рокот мотора. Вероятно, колонизаторы порядком испугались и поспешили удрать из небезопасного места. Когда все затихло, Лымарь вылез на берег. Пироги не оказалось. Захвачена она или затоплена – не имело значения. Плохо было то, что на лодке остался весь запас патронов – три обоймы.

Он пересчитал патроны в пистолете. Их осталось семь. Хорошо, что уцелел хотя бы нож – огнестрельное оружие теперь можно использовать лишь в крайнем случае. Оглядываясь по сторонам, готовый каждый миг вступить в бой, Лымарь наскоро подкрепился оранжевыми плодами, которые и впрямь оказались очень вкусными и душистыми, а затем пошел влево, в сторону от реки.

Однако слово «пошел», собственно, вовсе не подходит к способу передвижения в джунглях. Лымарь полз, пробирался, ввинчивался в заросли, а они охватывали его, зажимали колючими тисками, тотчас же смыкались за ним, не пуская ни вперед, ни назад.

Для нормального здорового человека пройти пять-шесть километров в час вовсе не трудно. А здесь Михаил Лымарь, обладая немалой физической силой, за полдня продвинулся на несколько сот метров и обессилел. Правда, наиболее тяжелая полоса осталась позади. Постепенно исчезали кусты и ползучие растения – им тут не хватало воздуха и света; все тянулось вверх, на огромную высоту.

Чем дальше забирался Лымарь от реки, тем более страшными становились джунгли. Солнце еще не склонилось к закату, а тут уже властвовали сумерки.

Ни цветочка, ни травинки, – лишь серо-зеленый мох устилал землю толстым ковром, свешивался грязными, косматыми прядями с лиан. А искореженные лианы походили на гигантских удавов, готовых броситься на свою жертву. Лымарь невольно содрогался, проходя мимо них. Это был настоящий мертвый лес. Жизнь бушевала где-то там, вверху, где сияло солнце, сюда же осыпались остатки органических частиц, чтобы истлеть и вновь ринуться в непрерывный обмен веществ.

Лымарь вначале обрадовался исчезновению кровожадных москитов и кустов, тормозящих движение. Однако он радовался преждевременно. Он не знал, что «римба» – малайские джунгли, – безжалостна: горе тому, кто заблудится в ней – она не даст ни крошки съедобного, обрекая неосмотрительного на голодную смерть.

Трудно идти человеку по прямой линии ночью, когда не видно ориентиров. Шаги левой и правой ног неодинаковы по длине, и, говорят, заблудившийся кружится на одном месте до рассвета. В «римбе» ориентиров чересчур много, а поэтому заблудиться тут еще легче.

Лымарю начало казаться, что он идет по знакомому пути. Да, да: вот громадный полусгнивший ствол дерева, под который часа два тому назад скользнула серебристая змея. Но ведь это случилось невдалеке от реки… Неужели заблудился?

В поисках правильного пути Лымарь пошел вначале в одну сторону, затем решил вернуться назад и не нашел даже запомнившегося ствола. Теперь у него окончательно исчезла способность к ориентации.

А тут, как нарочно, началась ужасная гроза. Дождь лил сплошным потоком, поминутно сверкали молнии, непрерывно гремел гром.

Так прошел первый день странствий Лымаря. Он почти не спал ночью, задыхаясь от влажных испарений и не решаясь лечь в воду, а утром двинулся дальше. И вновь повторялась та же история: местность казалась знакомой, пройденной. Но Лымарь не полагался уже на обманчивые ощущения. Вперед, только вперед! Куда угодно, лишь бы не стоять на месте в глубине этого мертвого, гнетущего леса.

На третий день утром где-то далеко в стороне послышался приглушенный звук, похожий на рычание пантеры: «куау-куау».

Хищник – пусть хищник. Лымарь был так угнетен и подавлен страшной «римбой», что обрадовался бы даже рычанью тигра: во всяком случае, оно помогло бы выбраться из джунглей.

«Куау» слышалось еще несколько раз, все громче и громче. И вот, наконец, вновь между деревьев начали появляться кусты и папоротники, стало труднее пробираться сквозь заросли.

Усилием воли измученный человек заставил себя забыть об усталости, голоде, о болезненных нарывах на исцарапанном теле. «Римба» была страшнее всего!

Еще несколько десятков метров… Еще несколько шагов… И, наконец, Лымарь вырвался из зарослей.

Это не был берег реки. Через джунгли протянулась хорошо утоптанная, но совсем пустынная дорога, – вернее, широкая тропа.

«Куау-куау!» – прозвучало невдалеке от Лымаря.

Он вскинул руку с пистолетом, но тотчас же опустил ее и вздохнул с облегчением: на тропу с этим криком выпорхнула красивая птица. Каждое из ее пушистых белоснежных перьев было разрисовано черными линиями и точками, образующими сложный, неповторимый узор.

Это был лесной фазан аргус.

Кто и когда проложил дорогу через «римбу» – неизвестно.

Может быть, люди. Возможно, животные. Но протоптанная тропа не зарастает: ее день за днем обновляют кабаны, олени, тапиры, медведи, тигры и множество прочих, мелких и крупных, вплоть до носорога и слона, животных. Пользуются этими лесными дорогами и люди.

Каждая из таких троп походит даже не на ущелье, а скорее на туннель в сплошном зеленом массиве. Однако свет сюда пробивается, и этого достаточно для существования живого.

Мельчайшие промежутки между стволами по обе стороны троны заполнены растениями. Их листья, несмотря на разнообразие размеров и форм, имеют много общего: все они темно-зеленые, толстые, жесткие и блестящие, словно лакированные.

Красивы дороги в «римбе»! Однако эта красота неестественная, приторная, быстро приедающаяся.

Позавтракав какими-то кисловатыми, но довольно вкусными ягодами, Лымарь шел по тропе, безразличный к прелестям «римбы», готовый к ее опасностям. Встреча с кем бы то ни было сейчас его не привлекала, поэтому он, услышав далекий выстрел, спрятался в заросли.

Выстрел повторился, а затем глухо зарокотал мощный мотор.

– Танк? – прошептал Лымарь. – Или, быть может, самолет?.

Он высунул голову из убежища, чтобы взглянуть на дорогу, и почувствовал, как на его плечо легла холодная полоса. Перед глазами мелькнуло что-то коричнево-черное, извивающееся, длинное…

– Змея!!

Лымарь инстинктивно дернулся назад, попытался сбросить с себя пресмыкающееся…

Но это была не змея, а гигантская, сантиметров тридцати длиной и в палец толщиной, пиявка. Он тащил ее изо всех сил, а она, впившись в плечо, извивалась, сопротивлялась, – безобразная, сильная, хищная. Чтобы освободиться от нее, пришлось прибегнуть к помощи ножа.

Но это было лишь начало. Привлеченные запахом свежей крови, сюда ринулись неизвестно откуда уже более мелкие, со спичку, пиявки. Они набрасывались на Лымаря, присасывались мгновенно и оторвать их от тела было невозможно.

Охваченный страхом, радист бросился бежать. Он забыл даже о выстрелах.

Остановившись, чтобы перевести дыхание, Лымарь вновь услышал стрельбу и рокот моторов. Это уже напоминало настоящий бой: строчили пулеметы и автоматы, звякали минометы, а вот, нарастая, загрохотали мощные бомбовые удары… Ближе, ближе… И вдруг над лесной тропой с оглушительным свистом промчался реактивный самолет, рассыпая мелкие бомбы.

– Ф-фу!.. Вот тебе и джунгли!.. Вот тебе и романтика!.. – сердито фыркая, Лымарь поднялся с земли и вытер пистолет.

Настороженно озираясь, прислушиваясь к звукам, он пошел вперед. Теперь ему стало совершенно ясно, что нужно искать людей. Если реактивный самолет обстреливал эти джунгли, значит здесь освобожденная от оккупантов территория.

Глава X

Каждый стремится к своей цели

Опасны и сложны обязанности разведчика на чужой территории. Здесь все привычки, понятия и принципы идут вверх тормашками: приходится любезно улыбаться тому, кого с удовольствием расстрелял бы собственными руками, поносить то, что является святыней, фиксировать события лучше, чем фотоаппарат, и реагировать на них с быстротой электронного прибора, быть выносливым, как верблюд, и спокойным, как арифмометр.

Петр Сергеевич Щеглов, инженер, считал себя совершенно неспособным к работе разведчика. Люди со стальными нервами, с исключительно острым умом, – нет, он не принадлежал к таковым.

И вот теперь обстоятельства вынудили его стать разведчиком, да еще в очень сложных условиях.

Но Щеглов напрасно недооценивал себя, – у него оказались незаурядные способности.

Харвуд посоветовал ему выдать себя за немца, чтобы таким образом войти в доверие к Вагнеру. Щеглов охотно согласился – он стал Петером Фогелем. Но дальнейшие планы Щеглова и Харвуда расходились. Каждый стремился к своей цели.

Выдержанным, почтительным, внимательным предстал перед профессором Вагнером его новый сосед Петер Фогель. Он засвидетельствовал почтение гениальному изобретателю интегратора и вышел, даже не взглянув на заваленный бумагами стол. Он больше не появлялся ни в тот, ни в последующие дни.

Вагнер постепенно исполнялся чувства неудовлетворенной мести, неизлитого гнева.

О, пусть лишь появится этот Фогель, – он ему покажет!.. Не впервые засылает Харвуд шпионов, но все они были глупы и клевали на первую попавшуюся; приманку. А этот – хитрый, лукавый… Вишь, не приходит, играет на нервах!

И старик не выдержал. Он вызвал своего соседа по внутреннему телефону, и когда Фогель пришел, сказал ему с ехидной улыбкой:

– Вы – шпион. Я это знаю. Так знайте же и вы: ничего выведать не удастся. Вот эти бумаги, – он небрежно смахнул со стола несколько испещренных формулами листков, – для дураков типа Харвуда. За то, что вы не надоедали мне, дарю их вам. А остальное – вот здесь! – он похлопал себя по выпуклому лбу. – И отсюда его не выцарапает никто и никогда!

Фогель-Щеглов почтительно склонил голову:

– Разрешите сесть, герр профессор?

– Садитесь! – буркнул Вагнер. – Только не врите. Лучше признайтесь, что вы – шпион, и я, почитая свою родину, подарю вам незначительный секрет, за который Харвуд – заплатит чистоганом.

Удивительное дело: едва – лишь Фогель сел, как его будто подменили. Нахмурились брови. Острым, пронзительным стал взгляд серых глаз. В голосе исчезли заискивающие интонации.

– Да, repp Вагнер, я шпион. Но не харвудовский. Во имя родины вы хотели подарить мне незначительный секрет. Плевать на этот секрет и на чистоган мистера Харвуда!.. Вы предали свою родину, продали гениальное изобретение мерзавцам и вдобавок попали в почетную тюрьму. Стыдно!.. Я рисковал своей жизнью, чтобы спасти вас и ваше изобретение для нашей страны. Я мечтал увидеть профессора Вагнера обессиленным, но непокоренным. А он сидит в этом комфортабельном кабинете, как мокрая курица на шестке, умиляясь тем, что величайшее творение человеческого разума погибнет вместе с ним!.. Я кончил, repp Вагнер! Можете донести на меня Харвуду.

Он поднялся и вышел не попрощавшись.

О, это была крупная игра!.. Собственно, Щеглов не рисковал собой: даже если Харвуд подслушал разговор, ничего страшного не произойдет. Но черт его знает, как будет реагировать Вагнер. Неизвестно, кто он, почему оказался здесь и о каком изобретении в конечном счете идет речь. Приходилось ориентироваться на ходу: если Харвуд – дурак, значит Вагнер – гений. Если пролита крокодилова слеза о Германии, так пусть же Германия и требует от своего блудного сына раскрытия тайны. Если удалось учесть все обстоятельства и выбрать правильный тон – эта беседа не пойдет впустую.

Минул день, другой, третий… Вагнер не вызывал Щеглова, даже не подавал признаков жизни. Молчал и Харвуд, – значит, старик не рассказал ему о разговоре. Это был некоторый шанс на успех, и Щеглов успокоился.

Кратко проинструктированный Харвудом, он быстро овладел методикой работы с интегратором. Его не ошеломили, как Петерсона в свое время, необычайные возможности этого прибора, – хотя бы потому, что в тщательно экранированную лабораторию не долетал ни один звук. Зато Щеглов сразу оценил возможность мыслить и чувствовать в сотни раз ярче. От десяти утра и до десяти вечера, – все время работы интеграторов, – инженер сидел с «радиошлемом» на голове, буквально проглатывая книги, исследуя радиосхемы, возобновляя в памяти давно забытое.

Он как раз углубился в какой-то сложный расчет, когда в его кабинет вошел профессор Вагнер.

Щеглов поднял голову и отпрянул: перед ним был не властный и самоуверенный толстяк, а какое-то жалкое распухшее существо, похожее на небрежно набитый кусками мяса мешок. У инженера сжалось сердце: неужели старик так переживает укоры?.. Или он заболел?.. Ведь это человек, и, возможно, честный, которого насильно загнали в эту тюрьму…

Но – выдержка! Сейчас что-то выяснится.

Вагнер, едва передвигая ноги, добрался до кресла, упал в него и прохрипел:

– Я пришел сюда, чтобы показать… каким вы станете через три года… если будете сидеть за интегратором… по двенадцать часов в сутки… А теперь… дайте мне – шлем…

Удивленный этим вступлением, Щеглов молча уступил место. Но он удивился еще больше, когда через несколько секунд Вагнер вновь исполнился сил и энергии.

Старик смотрел па него с насмешливой доброжелательностью:

– Харвуд вас не предупредил, что пользоваться интегратором надо очень осторожно. Да он и сам этого не знает. Он – как глупый мальчишка, который раздобыл где-то заряженную гранату и шалит с ней, не зная, что уже тлеет фитиль и вскоре грохнет взрыв. Мой интегратор страшнее гранаты: она убьет сразу, а этот прибор заберет вашу энергию по капле, погасит ваши порывы и желания, сделает вас глухим, слепым, глупым, неспособным двигаться, – превратит вас в червя. И все это – за те короткие минуты, когда вы взлетаете на недостижимые для прочих людей высоты и перед вами раскрывается неведомый сказочный мир… Дорогая цена!.. Но что ж: за счастье нужно платить. Помните «Шагреневую кожу» Бальзака? Там приходилось расплачиваться за осуществление мечтаний частицами жизни. Мой интегратор более прожорлив: он заберет ваш разум лишь за яркость мечты. И вы не сможете сопротивляться, достаточно просидеть за этим прибором пять тысяч часов, – чуть больше года, ежедневно по полсуток, – и вы станете его рабом. Пьяницы, наркоманы, курильщики опиума готовы продать рубашку с плеча, лишь бы удовлетворить свое желание. Вы же продадите и тело, и душу, лишь бы надеть «радиошлем»… Это – первая тайна, о которой, вероятно, еще не подозревает Харвуд и которая сведет его в могилу рано или поздно… Все… Можете донести ему или воспользоваться моим сообщением как-либо иначе – мне безразлично. Я свое сделал.

Вагнер снял шлем и вновь превратился в несуразное подобие человека. Он с усилием поднялся, и раскачиваясь с боку на бок, как утка, заковылял к выходу.

Щеглов сорвался с места, помог старику добраться до кабинета, а возвратившись в свою комнату, взглянул на интегратор с некоторой опаской: неприятная вещь, если так!.. Очень короткие радиоволны, видимо, разрушают нервную систему. А почему бы не поискать средств защиты?.. Однако гадать, ничего не зная, – бессмысленное дело. Вагнер все расскажет со временем – ведь лед тронулся.

Кое-что дало уже и это короткое сообщение. Но Харвуд о тайне Вагнера знает: недаром он установил трехгодичный срок… А, может быть, и Вагнер обставил «тайну» подчеркнуто эффектно, чтобы запутать, сбить с толку?.. И кто этот Вагнер – жертва или хищник, побежденный другим хищником?

Наверное, перед каждым разведчиком возникают подобные вопросы. Ответы нужно искать самостоятельно, зная, что малейшая ошибка приведет к гибели всего дела. Но Щеглов мог еще отложить решение этих вопросов. Следовало придерживаться избранной политики выжидания.

На следующее утро он по внутреннему телефону поинтересовался состоянием здоровья уважаемого профессора и получил в общем доброжелательный ответ.

А вечером того же дня Вагнер позвонил к нему.

– Петер, – сказал он, – я только что разговаривал с Харвудом и узнал, что сюда поместят какого-то Петерсона. Примите это к сведению, а завтра приходите ко мне в десять.

Вот тогда-то Щеглов и столкнулся с Джеком.

«Шпион! – сразу же решил инженер. – Этот будет следить за обоими: за Вагнером и за мной».

И впрямь, внешность Петерсона не располагала к доверию. Кроме того, этот провокационный вопрос относительно знакомства, это якобы случайное появление в чужом кабинете… Нужно быть начеку!

Как и предвидел Щеглов, профессор Вагнер поинтересовался его биографией. Ответ на этот вопрос был приготовлен давно; Щеглов даже воспользовался интегратором, чтобы вспомнить немецкие города, в которых ему пришлось побывать во время войны… Некоторую шероховатость немецкого произношения он решил свалить на длительное пребывание в Советском Союзе, куда его якобы заслали как агента германской разведки.

Для большего правдоподобия Щеглов даже спросил, не может ли кто-нибудь их подслушать, и тогда Вагнер – выключил все интеграторы, кроме своего.

Старик слушал рассказ о Германии с безразличием. Он лишь однажды оживился: