– Да что вы, Гертруда Иоганновна, да у меня и наперстка не было.

– Вот и хорошо. Не сердитесь, голубшик, я хочу поговорить с Флиш.

Федорович насупился.

– Понимаю, фрау, ухожу.

Он с независимым видом зашагал к двери, вышел и плотно прикрыл ее за собой.

– Обиделся, - вздохнул Флич с сожалением.

– Плохо, Флиш. Он увез Пауля…

Глаза ее как-то обесцветились, словно из них ушла жизнь. Флич не знал, что ей сказать. Известие было неожиданным, его еще надо было осмыслить, пережить.

Гертруда Иоганновна села на стул, опустила руки на колени, они казались неживыми.

– Я схожу с ума, Флиш… Я схожу с ума…

Она сжала ладонями виски и закачалась вправо-влево, словно внутри сорвалась пружина, выпрямлявшая ее.

Флич смотрел с состраданием и думал: "Она теряет лицо. Она на пределе. Павел - последний удар. Она не выдержит…" Он вспомнил ее скачущей на строптивой Мальве, вспомнил подвернувшей ногу, побелевшей от боли, но улыбающейся публике, вспомнил плачущей над вырезкой из газеты, когда погиб Иван, подымающейся по шаткой пожарной лестнице под брезентовый купол, куда мужчины не посмели подняться. Нет, она не может, не должна сломаться. Она - пример, опора даже для более сильных. Она - само добро, само тепло, возле которого отогреваются до дна промерзшие сердца.

– Гертруда, помните, как говорил Мимоза: главное - не терять кураж - и добавил тихо, отчетливо: - Водопроводчик Чурин просил передать вам, что из гостиницы никого не вывести.

Она посмотрела на него опустошенными глазами, внезапно в них появилась крохотная искорка.

– Что вы сказали, Флиш?

– Я сказал, водопроводчик Чурин просил передать, что уйти из гостиницы никому не удастся. Надо найти убежище здесь.

– Убежище?… Да-да… - Она оживилась. - Шурин пришел?

– Нет. Его пропуск недействителен. Я за него.

– Вы?

– Я. Чему вы удивляетесь? Она протянула ему руку.

– Я нишему не удивляюсь, Флиш, - глаза ее потемнели, словно их затянуло грозовой тучей. - Нишему… Их надо взрывать, как бешеных зверей. Вы знаете, что делать?

– Чурин объяснил. Но вам надо найти убежище.

– Уходить нельзя. Подозрение. Гравес ошень хитрый. Мы будем сидеть в этот комната. Две стены… Нам нельзя никуда уходить.

– Понимаю, - сказал Флич. - Но это опасно. Теперь вся жизнь опасно!

– В зале уже зажгли свет?

– Надо немножко ждать. Сегодня за официанты есть солдаты. Я объясню, когда солдат погашает люстры. Ровно двадцать один час мы открываем занавес. Там большой портрет Гитлер. Четыре пушки светят на него. И тогда солдат погашает свет. Вы, Флиш, скажешь мне: аппаратур готов. Я пойму.

– Хорошо, Гертруда.

Флич поцеловал ей руку. Она ушла. Он взглянул на наручные часы. Было девятнадцать часов пятьдесят одна минута. Впереди еще уйма времени, целая вечность!

Он закончил зарядку аппаратуры и поставил ее в привычной последовательности. Потом на гладильную доску положил брюки. Подождал еще немного и вместо штепсельной вилки утюга воткнул в штепсель ножницы. Вспыхнула голубая искра, раздался короткий треск, и свет в комнате погас.

– Черт бы его побрал! - громко воскликнул Флич и открыл двери. В коридоре стояло несколько незнакомых офицеров. Они посторонились, пропуская мимо себя четырех хихикающих танцовщиц.

Флич развел руки и пожал плечами.

– Свет, фройлейн…

Из зала появилась Гертруда Иоганновна.

– Что здесь происходит?

– Свет… Видимо, перегорела пробка, фрау Копф.

Глаза Гертруды Иоганновны гневно сверкнули.

– Немедленно шинить! - приказала она и, улыбаясь, пошла к офицерам, приглашать их в зал.

– Айн момент, - сказал Флич притихшим танцовщицам и почти побежал по коридору. Спустился вниз. Возле двери на кухню стоял эсэсовец.

– Хальт.

– Иди ты со своим "хальтом"! - сердито закричал Флич. - Пробки перегорели! Понятно! - Он достал из кармана пропуск и сунул его прямо под нос эсэсовцу. Из кухни выглянул Шанце. Понял, что Флич пришел на кухню не зря. Есть какие-нибудь важные новости.

– А-а, Флич! Наконец-то! - воскликнул он по-немецки. - Пропустите его! Он чинит свет.

Флич, не ожидая разрешения, рванулся мимо эсэсовца на кухню и устремился в клетушку повара. Шанце пошел за ним.

Эсэсовец удивленно глядел им вслед, раздумывая, как поступить, вызывать или не вызывать начальство? Вызовешь, еще тебе ж и попадет, зачем пропустил или зачем не пропускал. Пускай чинит свет. У него есть картонка.

Флич стоял возле койки тяжело дыша, будто прибежал по крайней мере с окраины, и держался за сердце.

– Вас?… Забольел? - спросил Шанце.

– Нет… Эсэсовцы… Водопроводчик не придет.

– Нет? - Нос Шанце совсем опустился на подбородок. - Плехо.

– Ничего не "плехо". Встань у двери, - Флич энергичным кивком головы показал Шанце, где ему встать.

Шанце понял. Подошел к двери.

Флич мысленно скомандовал себе: не торопиться, не блох ловишь. Поднял металлическую ручку. Дверца щита не скрипнула и открылась легко, видимо, лейтенант ее предусмотрительно смазал. И оттого что щит так легко открылся, Флич успокоился. Подлез под койку, вытянул из-под плинтуса два тонких звонковых провода. Гайки-клеммы оказались туго затянутыми, но под пробками лежал ключ. Все предусмотрел господин Чурин. Флич ослабил гайки, сунул под них оголенные концы проводов и снова затянул. Потом вывинтил верхнюю вторую слева пробку и тут сообразил, что жучка делать не из чего. Он растерянно огляделся.

– Шанце, - позвал он. - Из чего делать жучок?

Немец не понял.

Флич показал ему пробку и замысловато повертел вокруг нее пальцем. Шанце пожал плечами.

– Про-во-лоч-ка… Маленькая, - раздельно произнес Флич.

– О!… Про-во-лош-ка… - Шанце подошел к своему шкафчику, открыл ящик, стал рыться в нем. Потом протянул Фличу пробку.

– Эс ист гут… Хорошо…

Флич взял у него пробку и повертел в пальцах. Она ничем не отличалась от той, что он вывинтил. А Шанце говорит "гут". Он ввинтил ее вместо перегоревшей и закрыл дверцу щита. Сейчас он вернется в артистическую и, если свет не горит, найдет проволочку и придет сюда снова.

В дверях он остановился.

– Шанце. В девять, - и для верности показал девять палцев.

Шанце кивнул и легонько стукнул Флича по плечу.

Флич деловито устремился к выходу, проходя мимо эсэсовца, он показал ему пропуск и сказал:

– Пойду проверю. Может, еще вернусь!

Эсэсовец ничего не понял и равнодушно посмотрел ему вслед.

Еще в коридоре Флич увидел в проеме двери артистической свет. Слава богу!

Танцовщицы без стеснения переодевались. Федорович стоял у окна спиной к ним. Он никогда не смотрел на "жалких грешниц", когда они переодевались. В углу оркестранты играли в карты.

Флич переодеваться не торопился. Он включил электрический утюг и стал ждать, пока нагреется.

В комнату заглянула Гертруда Иоганновна.

– Оркестранты - в зал.

Оркестранты бросили карты, торопливо подхватили инструменты и ушли.

– Девочки, шевелитесь. Как у вас, Флиш? - спросила она по-русски.

– Аппаратура готова, фрау Копф.

Она улыбнулась ему серыми глазами и сказала:

– Начало сегодня ровно в девять.

В ресторане стоял гул. Офицеры и штатское начальство уже расселись за столиками, откупоривали бутылки, нетерпеливо выпивали. Звенели бокалы, звякали о тарелки ножи и вилки. Табачный дым уплывал под потолок к люстрам.

Штурмбанфюрер Гравес встречал бригаденфюрера Дитца на улице. Когда подкатил серый "Мерседес", подскочил к машине и открыл дверцу.

Первым из машины вылез Дитц, широкоплечий, грузный, с тщательно выбритым гладким розовым лицом под фуражкой с высокой тульей. Выбравшийся за ним полковник фон Альтенграбов казался рядом с ним игрушечным, ненастоящим.

Он ни за что бы не поехал с бригаденфюрером в одной машине, но положение хозяина города обязывает.

– Мой бригаденфюрер, мы ждем вас, - сказал Гравес и сделал широкий приглашающий жест в сторону входной двери.

"Мерзавец! - сердито подумал фон Альтенграбов. - А меня здесь нету?" И сказал надменно, глядя мимо Гравеса:

– Идемте, бригаденфюрер.

В ресторан Дитц и фон Альтенграбов вошли плечом к плечу.

Офицеры вскочили. Шум утих.

Гертруда Иоганновна двинулась навстречу, сияя улыбкой.

– Господин бригаденфюрер, для нас большая честь принимать вас.

Дитц поднял светлые густые брови.

– Фрау Копф, хозяйка нашей гостиницы, - сердито представил ее фон Альтенграбов, бросая хмурые взгляды по сторонам: не смеется ли кто? Лица офицеров были серьезны.

– Благодарю вас, фрау Копф, - улыбнулся Дитц и согнул кренделем руку.

Гертруда Иоганновна продела в крендель свою, и так, под руку, они проследовали к столику возле эстрады. Фон Альтенграбов вышагивал сзади, а следом - довольный Гравес.

Гертруда Иоганновна церемонно усадила гостей за столик, извинилась и вышла.

Бригаденфюрер махнул рукой.

– Садитесь, господа! Мы славно поработали, теперь славно повеселимся.

Он не важничал и слыл "простецким парнем" в своем кругу. И иногда лично делал черную работу в застенках СД.

Невидимый за занавесом оркестр заиграл марш. Занавес дрогнул, раздвинулся, и все увидели на эстраде большой портрет фюрера, обрамленный зеленой еловой гирляндой. На нем скрестились лучи прожекторов.

– Хайль Гитлер! - крикнул фон Альтенграбов.

– Хайль! - дружно ответило несколько десятков глоток и вскинулось несколько десятков рук.

– Зиг!

– Хайль! - охотно проревел зал.

– Зиг!…

Солдат возле двери рванул ручку рубильника.

Свет погас.